Роберт М. Вегнер 
Память всех слов

Сказания Меекханского пограничья – 4

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=33160609
«Сказания Меекханского пограничья. Память всех слов / Роберт М. Вегнер»: Издательство АСТ; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-982811-2
Аннотация

Далеко в море есть остров, скрывающий древнюю тайну, остров, где льется кровь и царит черное колдовство – и где, если верить легендам, живет настоящее божество, исцеляющее одержимых. Именно туда отправляется Альтсин – бывший вор, а теперь монах. Пытаясь избавиться от бога войны, который поглощает его разум, он пойдет на все, но даже отчаяние не подготовило Альтсина к тому, что происходит на острове… А далеко на юге возвышается огромный белый город. В жилах здешних князей течет святая кровь, а подданным их не скрыться от взгляда всеведущего огненного ока. Сюда, чтобы найти своего брата Йатеха, прибывает Деана Д’Кллеан. Она осталась без собственных народа и семьи – и еще не подозревает, во что превратился ее брат. Тем более – какая роль уготована каждому из них в грядущей игре богов.

Роберт М. Вегнер
Сказания Меекханского пограничья
Память всех слов

Copyright © 2015 by Robert M. Wegner
Copyright © 2015 by Powergraph
© Сергей Легеза, 2018, перевод
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018
Copyright © 2015 for the map of Meekhan by Jolanta Dybowska
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Пролог

Закоулок толстым, в пару футов, слоем заполняли старые тряпки, обломки ящиков, битые горшки и прочий мусор. И крысиные катышки, чья вонь придавала каждому вдоху своеобразный привкус. В тупичке этого царства находилась огромная бочка с отверстием, прикрытым тем, что некогда было, пожалуй, конской попоной, да такой, под которой конь и подох, а самой попоне пришлось еще несколько месяцев прикрывать его труп.
Перед бочкой сидела… вероятно, старуха: о поле этой кучи костей, завернутых в несколько тряпок, можно было лишь гадать. Седые космы спадали на грязное лицо, торчащие из обтрепанных рукавов руки заканчивались почерневшими когтями, а смрад, который она источала, заставлял и вонь крысиного помета внезапно обретать приятные нотки. На донце стоящего перед ней перевернутого ведра лежало шесть костей с разноцветными гранями, старых и выглаженных так, что увидеть на них точки было почти невозможно.
Старуха трясущимися руками загребала их в кожаный стаканчик, встряхивала и кидала, и каждый бросок ее вызывал стон у сидящего напротив мужчины – дворянина, если судить по короткому вамсу из добротного материала и по атласной рубахе, чьи манжеты были украшены монограммами.
– Две пики против королевы. Но на коне – бьет трех псов. Безголовая змея грызет мышь, – бормотала она.
Каждый бросок и каждая фраза, что она хрипела горловым шепотом, приводили к тому, что мужчина горбился все сильнее, а руки, которыми он загонял кости в стаканчик, все сильнее потели и тряслись. Но игру он не прерывал.
– Император и двор, – вспыхнул он внезапной радостью после очередного броска. – Император и двор, ты, старая обманщица!
Та покачала головой.
– Судьба не врет, судьба не обманывает, – сказала она с легким упреком в голосе и добавила: – Два броска. Два броска на смерть владыки. Что поставишь?
– Все, – широко улыбнулся мужчина. – Все и еще больше.
– Больше не нужно. Всего – хватит.
Кости спрятались в стаканчик.
Йатех молча следил за игрой, ни правил, ни ставок которой он не знал. Стоя под стеной, в нескольких шагах за спиной дворянина, он, казалось, оставался совершенно невидим для играющих. Сама же игра… он уже сумел понять, что для нее важны как выброшенные точки, так и цвета. Например, последний из сделанных бросков принес дворянину расклад от одного до шести на красных гранях.
Старая женщина встряхнула стаканчиком и метнула кости на деревянное донце ведра. Те широко покатились… и остановились, открыв черные грани, украшенные белыми точками. Одна, две, три, четыре, пять, шесть.
– Врата Дома Сна.
Мужчина побледнел.
Кости в стаканчике снова загрохотали и покатились по импровизированному столику.
От одного до шести, белые грани.
– Привратник вращает ключ. Врата отворяются. Смерть забирает владыку и его двор. Конец игры.
Мужчина странно рассмеялся, почти женским хихиканьем, одновременно поднимая бледную ладонь к губам.
– Еще один бросок, – прошептал он голосом, от которого по коже шли мурашки. – Один бросок. Ничего больше.
– Хорошо. Что поставишь?
– Все. Все…
– Все ты уже поставил. Нет больше ничего. – Костяной палец указал на выход из переулка. – Ступай навстречу своей судьбе.
Дворянин поднял голову, медленно, будто лунатик, словно только очнулся ото сна, протер глаза и, покачиваясь, двинулся в указанном направлении.
Йатех подождал немного, прежде чем подошел и занял место напротив старухи.
– Всякий судьбу вызывает. Всякий выигрывает.
– Или проигрывает, Лабайя из Биука.
Он и не заметил, когда Канайонесс появилась на входе в закоулок, но сидящая перед ним женщина резво замахала руками, словно пытаясь сплести нечто из воздуха. Йатех перехватил ее ладони и прижал их к ведру. Кожаный стаканчик упал на землю, кости раскатились во все стороны, исчезнув в мусоре.
Их хозяйка с явным неодобрением прищелкнула языком.
– Ну-ну, после стольких-то лет – и такое-то приветствие… А я надеялась на кубок легкого вина и кусочек пирожного. – Она драматично вздохнула. – Скажи мне честно, ей все это еще не надоело? У нее храмы и часовенки в каждом городе, местечке и селе, даже здесь, не далее как в двух улицах отсюда стоит ее крупный храм, а она возвращается к корням. Ты и твои сестры… таинственные Прядильщицы Предназначения, что встречаются в темных переулках, в углу трактира, на перекрестках дорог. Всегда предлагают игру с Судьбой ради исполнения любого желания, которое только может быть у человека. Одна всегда выигрывает, вторая всегда проигрывает, третья… серединка на половинку. А после пары партий – бесследно исчезают. Эйфра и правда желает развлекаться?
Старуха перестала вырывать руки, зато косо взглянула за спину Йатеха.
– Но это действует, дитя. Действует, да еще как. Все знают историю о старой Лабайе, или Китчи-от-Улыбки, или Огевре, Госпоже Несчастий. И многие нас ищут. А рассказы о тех, кто нас нашел и выиграл благодаря этому лучшую судьбу, значат куда больше, чем тысячи жертв, всесожжений, приносимых в тысячах храмов одновременно. Пробуждают веру, надежду… Так это происходило у начал мира и так будет происходить, когда звезды начнут падать на землю. Первоначальная Сила наполняется мечтаниями.
– Знаю, знаю. Любые средства хороши, чтобы обратить на себя внимание смертных. – Что-то прошелестело, треснуло с глухим звуком, когда Малышка Канна вошла глубже в переулок. – Странно, что я не слышу криков храмовой стражи… Или твоя госпожа решила меня остановить?
Йатех усилил хватку, полагая, что старуха сделает нечто глупое. Поручение Канайонесс было очень ясным: что бы ни происходило, он не может отпустить рук этой женщины или позволить ей потянуться к тому, чем она играла.
– Нет. Но знаешь, как говорят: ее миры – там, где стучат кости. А собственно, раз мы уже об этом – здесь тоже шла игра. Я – ее жрица, а ты как раз идешь по освященной земле, дитя. Смотри внимательней, куда ставишь ноги.
– Я смотрю. К тому же – я едва лишь почистила сапоги.
Девушка села рядом с Йатехом и подняла лежащий среди мусора стаканчик.
– Сколько же лет… – Она понюхала его, словно дегустатор, пробующий аромат редкого напитка. – Это тот самый, верно? Тот самый, которым ты сыграла с ней в кости и проиграла. Один бросок ради души одного человека…
Йатех почувствовал, что смотрит на него.
– Забавно… – продолжила она. – Знаешь, я не думала, что Эйфра настолько сентиментальна. Может, я буду такой же.
Она плеснула в ладони – и стаканчик исчез.
За вуалью грязных волос глаза старухи превратились в ледяные шарики.
– Фокусы, – фыркнула она презрительно. – Моя госпожа за тобой не гонится, нежеланное дитя, но если ты захочешь, чтобы она начала, – то заберет тебя с собой.
– Ох. За мной гонится уже столько всяких, что если однажды догонят, то будет их изрядное число.
Канайонесс вздохнула, потянулась за спину и достала стаканчик.
– Я думала, что у меня выйдет лучше, но, видно, руки начали забывать умения.
Она поставила емкость на донце ведра и подняла рассыпавшиеся кости.
– Всякий судьбу вызывает. Всякий выигрывает, – пробормотала она. – И что? Сыграем?
Йатех почувствовал, как женщина каменеет. Открыла и закрыла рот, словно лишившись речи.
– Один бросок. Одной костью. Меньшее значение – выигрывает. – Малышка Канна, казалось, не заметила выражения лица старухи.
– Что… что поставишь?
– Не спрашиваешь, на что сыграю я? Тот, – она махнула рукою к выходу из переулка, – играл на смерть жены и на наследство, которое мог бы с этого получить, верно? А я? Как полагаешь? На что сыграю?
Йатех увидел, как лоб Лабайи покрывают капельки пота.
– А на что хочешь?
– На встречу со знакомой персоной.
Воин уголком глаза отметил усмешку черноволосой девушки и был лишь благодарен, что не видит ее лица. Старуха побледнела.
– Я ищу ее вот уже много лет, но персона эта прекрасно прячется. Раз, несколько месяцев назад, нам почти удалось, но у меня отобрали возможность… разговора, а потом нас разделили. Теперь я хочу быть уверена, что найду ее и что она от меня не сбежит.
– И Судьба должна дать тебе такой шанс?
– Как видишь, я в отчаянии.
Лабайя прикрыла глаза и замерла на миг.
– Что поставишь? – Голос старухи нисколько не изменился, но в нем появилось… нечто мрачное.
– Ох, ты пришла, Эйфра. Я не думала, что ты появишься лично. – Девушка чуть наклонила голову набок, словно птица, что пытается лучше присмотреться к интересной блестяшке. – Керу’вельн, можешь ее отпустить.
Йатех выпустил худые запястья и невольно вытер руки о штаны. Кожа женщины миг назад сделалась ледяной и мокрой. Да старуха наверняка давным-давно не мылась. Он почувствовал прикосновение к плечу.
– Вынь меч.
Ифир  скрежетнул об оковку ножен.
– Если я сниму руку с твоего плеча – убей ее. – Малышка Канна указала на Лабайю. – Целься в лицо.
Он упер клинок в ведро, направив рукоять в сторону сморщенного лица.
Ответила ему улыбка. Холодная и ироничная.
– Хочешь разозлить меня, Канайонесс? С той поры, как ты убегаешь, многие приносят жертвы в моих храмах с мольбами о твоей поимке. Безрезультатно. Пока что.
– Может, оттого, что я вне твоей власти, Эйфра. Хотя, если кому и удастся до меня добраться, ты ведь наверняка объявишь, что это результат твоей милости. Как обычно. А он не сумеет тебя ранить.
– Но вот мою служанку – сможет. А я плачу верностью за верность.
– Ну, если ты так говоришь…
Переулок наполняла тишина, даже отголоски с главной улицы исчезли.
– Пытаешься меня оскорбить? Чего ты хочешь?
– Я уже сказала.
– Я не вмешиваюсь в вашу войнушку. Соблюдаю нейтралитет.
Малышка Канна причмокнула, развеселившись.
– Нейтралитет… Напомни-ка мне, это что, такое мягкое определение трусости – или глупости? Никогда я не могла этого запомнить.
– Не провоцируй меня.
– А не то? Я вижу пот, что бороздит новые русла на лице твоей служанки, и все раздумываю: это ее страх или твой? Страх – хорошее чувство. Я не боюсь, ты помнишь? Вы забрали мой страх, убили его, а после позволили мне жить. Это очень глупо – позволять жить тому, чей страх убит вашими руками. Один бросок одной кости, честный, без твоих обычных фокусов. Низшая ставка выигрывает.
– Что ты поставишь?
– Все.
Он во второй раз увидел, что старухе не хватает слов.
– Один бросок одной кости, – повторила Малышка Канна. – Выигрывает меньшая. Бросаем одну и ту же кость, не используем Сил, не разрешены крики и толчки столика. И пение. Пение – тоже запрещено. Решительно. Тот, кто так сделает, – проиграет. Это будет такое… – в словах ее таилась усмешка, – возвращение к корням. Что скажешь? Не хочешь вновь ощутить ту дрожь, когда все зависит от этой крохотной, перекатывающейся безделушки? Пережить момент, когда – прежде чем кость остановится – может произойти что угодно? Легко выигрывать у смертных, но разве тебе это не наскучило? Я – готова рискнуть. Ставлю все, а ты – встречу с персоной, которую я разыскиваю. Решайся, поскольку, если я выйду из этого закоулка, следующего шанса у тебя не будет.
Богиня, скрытая в теле жрицы, кивнула.
– Ты многого требуешь… Игра может оказаться не стоящей ставки. Даже для меня.
– Тогда – я увеличу твои шансы, Эйфра. Время до рождения и безумия. Ничья тоже отдаст победу тебе.
Установилась тишина. И когда уже казалось, что ничего из спора не выйдет, они дождались медленного кивка и хриплого шепота:
– Я согласна.
Канайонесс, не отпуская плечо Йатеха, свободной рукою вбросила одну кость в стаканчик.
– Я первая.
Она крутанула посудиной.
Кость затанцевала на донце ведра, и шесть точек на красном поле издевательски им ухмыльнулись.
Хихиканье старухи звучало так, словно ремнем терли кусок стекла.
– Ты проиграла… проиграла… я еще не бросала, а ты уже проиграла. Судьба немилостива к тебе.
Малышка Канна даже не дрогнула.
– Твой бросок.
– Зачем, детка? Зачем? Я не могу выбросить семерку, а ничья приносит победу мне. Ты проиграла.
– Всякая игра должна иметь начало и конец. Эта не закончится, пока ты не бросишь.
Похожие на когти пальцы загнали кость в стаканчик.
– Ну, если правила так важны для тебя… – Лабайя энергично встряхнула посудиной, – то пусть все формальности будут исполнены.
Разноцветный кубик покатился по донцу ведра.
Ладонь Канайонесс оторвалась от плеча Йатеха, а его меч выстрелил в сторону лица старой женщины. И тотчас та самая ладонь упала на его запястье, удержав клинок в полудюйме от морщинистого лица. Но было уже поздно.
Возможно, убежденная в своей победе богиня ослабила контроль над телом своей жрицы, а возможно, даже Бессмертных можно поймать врасплох, но хватило и того, что старуха вскрикнула испуганно и отпрыгнула назад, с размаху пнув ведро.
Кость упала с него и исчезла в куче мусора.
В закоулке снова воцарилась тишина, но на этот раз тишина эта была иной, чем в прошлый раз. Густой и мрачной. А когда Йатех взглянул на встающую с земли Лабайю, то увидел уже не старуху, но лишь Присутствие. Приведенную в бешенство богиню.
– Ты-ы-ы-ы… – Казалось, голос ее резал воздух.
Его госпожа ступила вперед и загадочно улыбнулась.
– Да?
– Ты меня обманула!
– Я? Я не использовала колдовства, не кричала и не трогала ведро. Я даже, клянусь милостью неопределенного высшего существа, не запела. У меня есть свидетель. – Она снова положила ему руку на плечо. – Это ты крикнула и перевернула столик. И как знать, может, ты еще и станцуешь, вечер ведь только начался. Ты проиграла.
Йатех не сводил взгляда с лица Лабайи. Глаза ее горели, волосы вставали дыбом, а кожа, казалось, сияла небесной синевой.
– Осторожней, – шепот Канайонесс звучал теперь на границе слышимости, – это тело не сумеет вместить все твое Присутствие. Еще несколько минут – и оно сгорит. А ты ведь платишь верностью за верность.
Звуки с главной улицы прокрались в закоулок – медленно и осторожно, как группка любопытных детишек, проникших туда, куда им ходить запрещали.
– Так-то лучше. – Девушка прищурилась. – Ты признаешь свой проигрыш?
Неожиданно раздалось тихое хихиканье:
– Но я не проигрывала. Я никогда не проигрываю, сладкая. Ты же помнишь? Судьба не оценивает выпавших костей, для нее выпавший Императорский Двор обладает такой же ценностью, что и Чума. Ох, что за взгляд. Но я сама согласилась на твои условия, верно? А потому – да, я признаю свой проигрыш, но ты, воровка душ, взамен кое-что сделаешь для меня.
– Мы не так договаривались.
– Знаю… знаю… и знаю также, что в нашем договоре ни слова не было о том, чтобы тыкать в женщину мечом. А потому не будем слишком мелочны. Я сдержу слово, но встреча встрече рознь. Ты, полагаю, хотела бы с ним поговорить, разъяснить несколько дел, напиться вина… но не обнаружить его за миг до того, как меч отделит его голову от тела. Он бы тогда не сумел от тебя сбежать, но ведь дело не в том, верно? Уверяю тебя, что я умею придерживаться буквы договора настолько же, как умеешь и ты. Итак?
Йатех уголком глаза глянул на Канайонесс. Та улыбалась.
– Ты помнишь ее?
– Что? Кого?
Старуха нахмурилась, а он едва не рассмеялся. Внезапные смены настроения, перескакивание с темы на тему в середине, казалось бы, невероятно важного разговора или молчание без причины… он уже успел узнать эту девицу насквозь, однако оказалось, что она умеет выводить из равновесия даже богов.
– Ее. Ту, которая всех ткнула лицами в болото из грязи и крови. Деликатно и ласково, но так, что вы начали им давиться. С тобой она сыграла на некую душу, поскольку не захотела смириться с предоставленным шансом, я ведь верно помню?
Глаза, скрытые под завесой седых косм, потемнели.
– Он убил всех моих детей в городах и поселениях вдоль всех Восточных Дхирвов, осквернил храмы, сжег книги и сровнял с землей круги ворожей. Он не заслужил иного.
– А мы – заслужили ли? Кто может это оценить? Ты проиграла ей бросок костей, но не сказала ли она тебе нечто, что ты помнишь до сего момента?
Лабайя облизнула губы:
– Зачем… тебе это?
– Я собираю ее слова. Всякое, что она произнесла. Ищу следы в святых книгах, легендах и мифах, но знаешь же, как оно бывает. Все это писалось через долгие годы после войны, порой – через множество поколений после нее, на основе сказаний, передаваемых от отца к сыну, куда всякий добавлял нечто от себя или старался улучшить историю. Что ж, некоторые из них – удивительно правдивы. Но через них – не дотянуться до источника.
Некоторое время старуха молчала, и только по лицу ее пробегали нервные тики.
– Она сказала, что ни одна игра не завершится, пока последний игрок не сделает ход. И что будущее – всего лишь та часть листа, по которому еще не прошлось перо.
Вздох заставил Йатеха взглянуть в сторону. Девушка широко улыбалась.
– Она всегда была хороша в проклятиях. Сказать той, что носит титул Владычицы Судьбы, что будущего не существует, а сила ее – лишь иллюзия, опирающаяся только на веру смертных… – Канайонесс быстро заморгала. – Ладно, что же ты хочешь, чтобы я сделала?
Богиня откашлялась устами Лабайи:
– Скажу тебе, когда мы останемся одни. Вдвоем.
– Хорошо. Керу’вельн, выйди и подожди на улице.

Часть I
Стук костей

Глава 1

Она стряхнула с клинка кровь движением столь быстрым, что двойной изгиб лезвия тальхера  размазался в воздухе. Карминовые капли полукругом легли на землю и несколько мгновений, пока не впитались в прах, казались рубиновым ожерельем, драгоценным колье, небрежно брошенным на землю пресыщенной аристократкой. Потом кто-то шаркнул ногой, и узор исчез.
«Это моя кровь, стекающая по рукояти вдоль клинка, – поняла она. – Она достала меня, пульсация в левом предплечье – это рана; горячая влага, заставляющая ладонь липнуть к рукояти, – это моя жизнь. Потому-то она и не спешит, с каждым ударом сердца я теряю силы. Еще немного, и я стану медленной, словно пьяная черепаха».
Она отступила: полшага, потом еще. Омалана ждала, кривя губы в несмелой гримасе, словно желая сказать: «Прости, я тебя обидела?» Ее санкви  покачивалась из стороны в сторону с клинком, испятнанным кровью.
Деана отступила снова. Еще шаг. Сабля ее противницы была длиннее тальхеров , к тому же – обладала совсем небольшой кривизной клинка, что увеличивало дистанцию удара. Вновь потерявшись в пространстве, она мазнула взглядом по ножнам сабли Омаланы. Серые, обыкновенные, лишенные украшений кроме оковки торца, изображавшей змею. Она должна была догадаться. Змея – убийца, неожиданная смерть среди песков.
Отчего эта сука не носит на ножнах белого?!
Внезапно санкви  ринулась к ее лицу в довольно медленном и предсказуемом уколе. Деана отбила его, не пытаясь контратаковать, она уже два раза давала себя поймать на притворную неловкость таких атак, когда простецкая на вид техника скрывала ошеломительную точность и быстроту. Убийственная элегантность, с какой эта женщина пользовалась саблей, была почти божественной. Несмотря на белые ножны тальхеров , Деана вот уже некоторое время чувствовала себя как ребенок, обучающийся под присмотром сурового и требовательного мастера. Не бей слишком низко! Чересчур медленно парируешь! Это сабля, а не Длинный Зуб! Зачем тебе две руки, если сражаешься только одной!
Каждый из этих уроков был ей преподан.
А транс все не наступал.
Она начала переносить тяжесть тела назад, чтобы отступить еще немного, когда Омалана вновь атаковала. Два маленьких быстрых шага, и вдруг появилось острие сабли, оно летело к лицу Деаны, чтобы в последний миг изменить направление и ударить в сердце. Она парировала, сама не понимая как, отбила две следующие атаки, скорее отчаянно размахивая оружием, чем показывая нечто, что даже самый добрый из наблюдателей сумел бы посчитать фехтованием. Все улетучилось из нее: месяцы, годы соревнований с собственными слабостями, галлоны пролитого пота, синяки, растянутые мышцы и сухожилия, раны, тренировки тела и умение обманывать разум, игнорировать усталость, страх, боль, чтобы дотянуться глубже, к внутреннему пламени, дающему силу каждому из мастеров иссарам. Она чувствовала себя так, словно была одной из северных женщин, слабых и беззащитных, брошенной судьбою на пути колесницы смерти в образе обучавшейся с детства иссарской убийцы. Транс кхаан’с  не приходил, бежал от нее, казался скорее странной идеей, чем состоянием, которого она еще вчера могла достигнуть всего-то благодаря серии дыхательных упражнений. Сани  – внутреннее пламя – казалось лишь воспоминанием о горсти пепла. Она парировала коварный укол отчаянным взмахом клинка, песок украсился еще одним рубиновым ожерельем, и она попыталась вновь потянуться за кхаан’с , сосредоточиться на ране, сжать вены, оттянуть кровь в глубь тела. В трансе она бы точно это сделала, между двумя ударами сердца, а теперь теряла ценные мгновения и вдруг отчетливо увидела, как кончик санкви  движется к ее груди, медленно, все вокруг наполнил грязный маслянистый страх и беспомощность, и только этот кусок стали блестел ярко, словно отраженным сиянием взорвавшейся звезды.
Удар…
Она проснулась, судорожно глотая воздух, с ладонями, невольно прижатыми к груди. «Она в меня не попала, – вспомнила Деана, – а бой наш выглядел иначе». Несмотря на то что Омалана не носила белых ножен, она умела отыскать путь к трансу кхаан’с , и она ворвалась в жизнь афраагры , оставив за собой несколько трупов и чуть не приведя к войне между родами. «Была хороша, – как в очередной раз мысленно призналась Деана, – хороша как никто, с кем мне до того времени приходилось сражаться, настолько хороша, чтобы отослать к общей душе те ее фрагменты, что носили Неенейр и Кенсия. Но в конце-то концов я оказалась лучше.
И я убила ее. Не так, как во сне, отчаянно защищаясь и моля в душе о быстром конце. Я убила ее в боевом трансе, который покинул ее на удар сердца быстрее, обошла защиту и попала в шейную артерию. Она умерла в фонтане крови, скаля зубы и, несмотря ни на что, пытаясь забрать меня с собой.
Она была настоящей змеей.
Но она уже мертва».
Деана поднялась с постели.
Сперва кендет’х. Кайя  – молитва после ночного сна и о хорошем дне.
Владычица на Небе, коя отодвинула Суд, коя согнула горделивые выи и по ним взошла на трон, коя есть начало и конец. Ночью ладонь Твоя защищает меня от зла и тьмы. Молю Тебя о тени их днем, чтобы солнце не выпило мою кровь, а путь мой привел к Твоей опеке. 
Деана поклонилась восточной стене своей комнаты.
Налила воды в медную миску, быстро и осторожно, чтобы не расплескать и капли, омыла лицо, потом руки и плечи. Остаток воды она, чтобы использовать ее вечером, вернула в кувшин, закрыла его горлышко.
«Старые обычаи длятся дольше, чем память об их началах, – подумала она. – Нам уже нет нужды следить за каждым глотком, под нашим домом и под всяким домом в арфаагре  есть каменные водосборники, полные жизнетворной влаги. Мы знаем все источники на двадцать миль. А если с ними будут проблемы, есть еще сборники росы – в виде или гигантских воронок, или кусков материи, что выставляются утром и вечером под ветер, потому у нас в достатке воды, чтобы я каждый день могла расходовать несколько таких кувшинов. И что?» Она сардонически скривилась. При одной мысли, что на пол прольется хотя бы капля, в желудке ее что-то переворачивалось. Потому что тетка сызмальства вколотила ей в голову, что каждая утраченная капля – грех, зло, сравнимое чуть ли не с предательством рода. А та слышала это от своей тетки или бабки, что слышала от… Она вздохнула. В иных делах мы не больше чем страницы книги, исписанные мудростью предков, книги, которую храним, даже если она уже утратила смысл.
Деана старательно оделась. Сперва коэ , потом ноасм , сверху праздничную та’чаффду , красную, словно кровь, расшитую алыми нитями разных оттенков в цветы и зверей. Пояс от тальхеров  она поменяла на белоснежный, а ножны сабель полдня чистила до блеска. Знала, какое впечатление произведет алость невинности, перерезанная белоснежным, скрывающим в себе смерть. В роде д’Кллеан четверо имели право на такую белизну, что само по себе было необычным, поскольку уже один или два мастера оружия среди родственников – повод для гордости и славы перед лицом прочих иссарам. Честно говоря, она не чувствовала себя особенной, однако ее уже не преследовало и подкожное чувство вины и ярости, наполнявшее ее в годы тренировок. Она была мастером и принимала это так же, как и то, что ей приходится дышать.
В афраагре  говорили, что род д’Кллеан хорош в битве и всегда идет в полушаге от боевого транса. В роду х’Леннс уже несколько поколений не было ни единого Белого Пояса, и война не вспыхнула, наверное, лишь поэтому. Даже если Ленгана шла к ней довольно явственно, ни муж ее, ни совет рода не желал открытой конфронтации. Тем более, что старейшины селения тоже противились такому. Род Ленганы был многочисленней и богаче, род Деаны имел лучших воинов, и его поддерживали прочие малые роды, которым пришлось не по вкусу растущее значение богачей. Схватка между ними могла закончится по-разному, но в любом случае она обещала афраагру , наполненную десятками трупов и плачем вдов и сирот.
Деана заглянула в маленькое зеркальце из полированной стали. Слишком большой рот, часто сжатый в узкую линию, слишком маленький нос, слишком бледная кожа, глаза не то цвета пива, не то ореховые. Темные волосы с ровно подрезанной челкой, чтобы не мешали в схватке. Даже захоти, не могла бы она отказаться от унаследованной от матери меекханской крови, которая так бесила Ленгану х’Леннс, что та пожертвовала жизнью своих сыновей и кузины в попытке уничтожить их семью. Было время, когда Деана не любила свое лицо, поскольку то слишком напоминало ей о северном наследстве, но теперь это не имело значения. Важно было просто хорошо выглядеть, не выказывать страх, не отводить взгляда, не краснеть. Ленгана, эта сука, впустила в афраагру  змею, погибли четыре человека: двое в роду х’Леннс и двое в роду д’Кллеан. И все лишь затем, чтобы достать ее, Деану, словно произошедшее почти год назад, кровь на тренировочной площадке и потеря двух сыновей, не остудило жажды мести.
Деана улыбнулась своему отражению в зеркальце. Жажду мести не гасят кровью того, кто жаждет мести, это все равно, что гасить пожар маслом. Она сменила улыбку на более холодную и вежливую, такую, что говорила бы: я жертва, меня обидели, но я не ношу на сердце раны. Вегрела, первая матрона рода, именно затем и дала ей зеркальце. «Тренируйся, Деана, – сказала она, – тренируйся, ты не можешь быть забитой птахой, которая уступает дорогу всякому, да, я знаю, знаю, у тебя есть твои тальхеры , и я тоже тобой горжусь, но не все битвы выигрываются сталью. Некоторые нужно вести, не вынимая клинка из ножен, а твое лицо твердит: „Ударь меня, я виновата“. Тренируй улыбки, взгляды, гримасы. Тренируй, как тренируешься биться саблями».
Потому она и тренировалась целый месяц, пока оба рода были отделены сох аварей . Этот древний закон применялся редко, но на сей раз старейшины решились применить его, чтобы горячие головы могли остыть, а гнев – угаснуть. Сох аварей  – дни ленты. Месяц делился пополам, и в первый день на рассвете собирали в доме членов рода х’Леннс, после чего – запечатывали двери. Делали это белой шелковой лентой в знак того, что для закона в афраагре  достаточно не силы, а уважения к обычаям, что, впрочем, не означало, будто отдельные воины не следили пристально, чтобы никто не пытался отнестись к приговору легкомысленно. На второй день, на рассвете, снимали печать с дома Ленганы и накладывали ее на двери дома рода д’Кллеан. День третий приносил очередное изменение – и так далее…
Месяц оба рода жили рядом друг с другом, разделенные шелковой лентой вернее, чем тысячью миль. Древняя легенда гласила, что некогда, столетия назад, в одной из афраагр  два рода провели так двадцать шесть лет, пока не вымерло поколение, помнившее, что именно стало причиной конфликта. Их старейшины дали им месяц, который Деана использовала, чтобы тренироваться в улыбках.
Она поправила волосы, растерла несколько капель ароматной смолы в пальцах и дотронулась до висков и мочек ушей. Улыбнулась. Искренне.
– Кровь разбудила в тебе новую женщину, – сказала ей несколько дней назад одна из кузин. – Танец тальхеров  перестал быть только развлечением, тренировкой – ты отослала чью-то душу к душе племени, и тебя это не сломило. Вчера матрона Ганера н’Веерхис спрашивала, не проведаешь ли ты их после суда. Девушка, убившая змею в поединке, станет украшением любого дома.
Да. Первая кровь. Деана кивнула. Их племя вот уже много лет не принимало участия в настоящей войне, афраагре  очень давно не приходилось отражать нападений, меекханская атака была направлена на племена, обитавшие куда западней, а потому из всех женщин ее поселения только та глупая, паршивая сука, та…
Она прикрыла глаза. Такие мысли о ком-то, кто разделяет с тобою тень одних скал и черпает воду из одних источников, – грех.
Кендет’х. Овейреф  – тринадцатая молитва о понимании.
Владычица на Небе. Я, Деана д’Кллеан, лишь месяц назад впервые пролила настоящую кровь. 
Настоящую кровь не в тренировочном поединке, но в схватке на жизнь и смерть. 
На жизнь и смерть, потому что я видела безумие и голод в глазах моей противницы. 
Противницы, которая пришла в афраагру по просьбе ошалевшей от боли и ненависти женщины. 
Женщины, которая ненавистью уничтожает собственный род, пусть и не замечает этого. 
Не замечает этого, а значит, она слепа, а слепцам должно сочувствовать и протягивать руку. 
Руку приязни, руку, дающую хлеб и вино, освобождение от боли. 
Боли, которой она заражает прочих. 
Владычица на Небе. 
Если я вызову Ленгану х’Леннс на поединок – освобожу ли ее от боли? 
Кендет’х  не всегда несет ответы. Порой это лишь путь, ведущий к вопросам.
Сейчас вопрос звучал так: «Действительно ли я этого хочу?» «Желание ли это моей души, – думала она, – или лишь жажда мести?» Ленгана х’Леннс привела свою кузину в афраагру , не открывая настоящей цели ее визита. Пригласила змею меж не ведающих о том людей лишь затем, чтобы убить ее, Деану д’Кллеан. Конечно, никто в поселении не ставил под сомнение право матроны на месть – кем были бы иссарам, если бы не признавали таких вещей частью своего наследия. Даже способ, который выбрала Ленгана, пусть многим он мог не нравиться – ведь впустить в афраагру  безумную убийцу подвергало опасности всех, – как-то соотносился с Законом Харуды. Омалана, как кузина Ленганы, тоже могла хотеть отомстить за пролитую кровь, но ситуация была необычной. Первая женщина в роду х’Леннс мстила за смерть двух сыновей, которые погибли от руки… кого?
Деана уже много месяцев не думала о брате, Йатех исчез, совершенно улетучился из жизни племени, словно бы никогда и не рождался. Она оплакивала его три дня, пока кровь на тренировочной площадке ржавела, а из дома рода х’Леннс доносился траурный вой. После того, что сделал ее младший брат, она не имела права на публичный траур, не могла переживать потерю, посыпая голову пеплом и разрывая одежды. Три дня и три ночи она не выходила из спальни, не ела и не пила, плакала в подушку, после чего омыла лицо, оделась и пошла помогать по кухне.
Из тех дней она помнила лишь боль и ярость. Йатех избрал свою дорогу, вступил на нее, и время сомкнулось вокруг него в петле, убирая все его дни из истории народа иссарам. Ей следовало бы переносить это легче, ведь он несколько лет перед тем пребывал вне афраагры  и вернулся лишь на короткое время. Но легче не стало. Если бы она не тосковала так, если бы не радовалась столь сильно его возвращению. А он оставил ее одну, словно травинку на пустынном ветру. Три дня слез – и без того слишком много.
Все в роду вели себя так, словно ничего не случилось, за что она была им благодарна, поскольку не вынесла бы сочувствующих жестов, понимающих взглядов, всего того, что сопровождает ненужное сочувствие. Она бы искалечила всякого, кто осмелился бы ее утешать. Даже визит, который нанес им через три месяца тот меекханец, раздавленный, изборожденный морщинами мужчина с душой, словно кусок обугленного дерева, ведомый лишь жаждой расплаты, не слишком ее потряс. Они проговорили тогда несколько часов, она даже показала купцу вырезанную в камне историю племени, чтобы он понял, кто они такие.
Он был не первым, пытавшимся их понять. В афраагре  появлялось вдоволь таких: купцов, торговцев, миссионеров, воспевающих силу того или иного божества – да даже жрецов и монахов самой Великой Матери, которые – вот же ирония – приходили обращать ее народ. Словно малый ребенок пытается научить отца владеть мечом. Мало кто из них это понимал. Уходили на север, за горы, или на юг, за пустыню, погруженные в кокон собственных предрассудков, представлений и ощущения превосходства столь же сильно, как и в тот момент, когда они встретили иссарам. Но он, Аэрин-кер-Ноэль, пожалуй, понял, как сильно они разнятся, похоже, раскрыл глаза и взглянул на них не из-за меекханской имперской вуали, которую с детства носил на лице. В любом случае он не вернулся в арфаагру  во главе банды наемников, которых купил.
Порой она об этом жалела.
Больше она о нем не слышала, но не слишком-то и прислушивалась. Отчего бы ей интересоваться судьбою какого-то купца?
Она стряхнула те воспоминания. Сегодня – это сегодня, а ее ждет другое сражение.
Закончила одеваться и вышла наружу.
Перед родовым домом она встретила тетку Вегрелу. Старшая женщина смерила ее взглядом с ног до головы, улыбнулась с пониманием и указала на группку молодых мужчин, занятых демонстративным несмотрением в их сторону.
– Из таких взглядов плетутся свадебные пояса, – пробормотала она. – Вскоре будешь их перебирать.
Деана ответила улыбкой, но пожала плечами:
– Сперва суд.
– Верно.
Миновал месяц, печати с обоих домов сняли, а их представителей призвали пред лицо старейшин поселения.
Деана чувствовала себя уверенно, поскольку дело было простым. Она, Деана д’Кллеан, имела лишь одного брата, Вернеана, который погиб в схватке с кочевниками, а сыновья Ленганы х’Леннс поубивали друг друга во время тренировочного поединка. Такое случается – редко, но случается. Все сочувствуют роду х’Леннс в этой ужасной потере, но жизнь не заканчивается, а племя должно продолжать существование.
А значит, вина лежала на Ленгане, поскольку каковы же были основания для того, чтобы она привела в афраагру  Омалану? Женщину, которая хотя и пользовалась оружием на уровне мастера, которая открывалась кхаан’су  и умела дать повести себя этому танцу, но не способна была принять все дары, какие нес транс. Это он владел ею, а не она – им. Она не умела контролировать гнев, ярость сражения, жажду крови – она сражалась, пока не убивала противника. Ей были чужды сочувствие и уважение к жизни, вытекающие из истинного понимания, что такое кхаан’с . Она вела себя словно змея, кусающая непроизвольно, совершенно равнодушная к смерти, которую приносит.
Деана должна была догадаться о том сразу же, едва увидав, как Омалана убивает Кенсию. На лице старшей женщины не дрогнул ни единый мускул, она просто отряхнула клинок, вытерла кровь об одежды убитой, спрятала саблю в ножны, отвернулась и, словно ничего не произошло, продолжила прерванный разговор с одной из родственниц мужа Ленганы.
Это Кенсия вызвала Омалану, глупо и безрассудно, это Кенсия первой вытащила оружие. Но никто не рассчитывал, что схватка так закончится. Старшая мастер должна была разоружить молодую, а если бы хотела преподать ей урок – то отметить кожу шрамом, может даже, чтобы урок этот накрепко запомнился, и на лице. Но нет, Омалана парировала несколько атак девушки, после чего лениво, сходя с линии прямого укола, рубанула ту в висок.
После чего вернулась к прерванному разговору.
Настоящая змея, которая убивает и ползет дальше.
Через день после смерти Кенсии ее брат пошел на тренировочную площадку, взывая к справедливости. Сопровождали его трое кузенов. И снова случилась ссора, обмен словесными уколами и выпадами, после каких обычно оказывается, что слов – мало, а мечи выскакивают из ножен будто сами по себе. Родственники Ленганы чувствовали себя уверенно, в конце концов, за ними была Омалана, но они недооценили гнев молодого Аэвера. Когда клинки пошли в дело, погиб Майих из рода х’Леннс, а потом и его кузен Конле, но в миг, когда остальные уже были готовы сбежать, появилась Омалана.
Деана не видела начала этой схватки, тренировалась с остальными на площадке, когда над афраагрой  раздался стон поющей стали и боевые крики. Она замерла на полушаге. Удивительно, как сильно отличается звон учебного боя от того, что ведется насмерть, насколько иначе звучит дикий крик, когда его тренируют, чем тот, что вырывается из глотки в ярости сражения.
Она влетела на поле брани в миг, когда Омалана рубила одного из ее родственников, Неенейра, через спину, а второму оставляла на лице скверную рану. Аэвер отбивал ее атаки со все бóльшим отчаянием, отступал, а его ифир  после каждого блока клонился все сильнее, второй меч уже лежал на земле, а женщина-змея, похоже, развлекалась с ним, не заканчивала схватку, несмотря на то что Деана за несколько ударов сердца увидела как минимум пару моментов, когда парень открылся.
Она ворвалась между сражающимися, тальхеры  заплясали приветственный танец, сталкиваясь с саблей Омаланы – в ритме быстром, словно стук сердца пустынного тушканчика. Она оттолкнула бедром Аэвера – гордость молодого воина должна была от такого немало пострадать – и встала между ним и змеей. В конце концов, для того и существуют старшие кузины, для того она и училась танцу сабель и носила белые ножны.
Но она еще никогда никого не убивала.
А ее противница – убивала.
После ей рассказывали о той схватке, прибрав тела, когда старейшины приказали обоим родам уйти в дома. Якобы обе они вошли в кхаан’с  за долю мгновения, а воздух вокруг них выл от звона стали. Деане повезло, что она как раз тренировалась и была разогрета – если бы не это, Омалана выпустила бы ей кишки на втором или третьем ударе. Они сражались, окруженные заслоном мелькающей стали, а все, что попыталось бы тот заслон переступить, разнесли бы на кусочки.
Она не слишком хорошо помнила саму схватку, не сумела бы восстановить каждый удар и укол, каждый блок и каждое уклонение. Это был транс другой, отличный от привычного тренировочного, как прыжок с обрыва отличается от слежения за летящей птицей. Дикий, яростный, он пульсировал в крови музыкой и был сладок при каждом вздохе. Ей хотелось смеяться и танцевать, но ведь именно это она и делала. Танцевала со смертью, а тальхеры  перестали быть саблями, а стали частью ее воли, тела, сознания.
На минуту, на несколько мгновений, она даже полюбила Омалану, полюбила искренней, сестринской любовью, как любят того, кто пожертвовал тебе прекрасный дар. И понимала, как никогда ранее, ее боль, невозможность получить белизну на ножны, рождающие ярость и презрение к остальным, чувство утраты, желание доказать всем, что она хороша… нет, что она лучше всех остальных. А еще – пустоту, растущую с каждой вырванной из тел душою. Деана знала, что, хотя их боевые умения сходны, между ними немалая разница. Омалана не сумеет сделать того, что сможет она, Деана. Омалана не смотрит в противника, в его сердце, не понимает его, не обладает сочувствием к нему и не видит в нем собственного отражения.
И потому она проиграет.
Деана помнила самый конец схватки, когда она отыскала ритм, скрытый за кажущимся хаосом и непредвиденностью атак противницы, поняла, когда именно та выйдет из кхаан’с , поскольку разочарование, вызванное невозможностью добраться до Деаны, вытолкнет ее из транса. И тогда Деана ее убила – не могла сделать ничего больше, та не приняла бы поражения, раны или разоружение превратили бы ее в богиню мести, что станет убивать ударом в спину или подсыпать яд в воду. Кроме того, Деана все еще ее любила и продолжала сочувствовать, потому именно из-за сочувствия – а почему бы еще? – она разрубила противнице сонную артерию, отбила два последних удара и смотрела, как Омалана умирает.
Кхаан’с  нес в себе много даров.
После схватки, когда она, все еще возбужденная, стояла над телом Омаланы, Деана встретила взгляд своего мастера. Дреан х’Кеаз выполнил жест наливания воды. «Понимаешь? – спрашивали его глаза. – Теперь ты понимаешь?»
Он показывал ей этот жест сотни раз во время тренировок, объясняя, что полный боевой транс – он как наливание воды в новый сосуд. Влить себя в противника, почувствовать его, понять, войти в шкуру врага.
И тогда она поняла.
Ты не побеждаешь чужака, ты всегда сражаешься с самим собою.
Погруженная в такие мысли и воспоминания, пришла она к пещере, где выносились приговоры. Ей было это нужно, чтобы не начать трястись, поскольку казалось, словно все тренировки перед зеркальцем пропали во Мраке и оказались совершенно зряшными.
– Ты готова? – Тетка еще раз смерила ее взглядом с ног до головы.
– Более готовой не стану.
– Ну тогда входим.
Их поглотила трещина в скале.

* * *

Пещеру освещали десятки ламп. Старейшины афраагры  – шестеро мужчин и шесть женщин, среди которых было двое Знающих, – сидели под стеной. Тысячелетия горящих масляных ламп покрыли камень патиной сажи и жирными осадками. Не важно – казалось, сообщала эта грязь. Это не святое место культа, а просто собрание, на котором выносят приговоры.
Ленгана х’Леннс была уже на месте. Сопровождали ее муж, сын и горстка родственников. Род д’Кллеан представляли Вергела, мать Неенейра, родители Кенсии и Деана. Старейшины не любили больших собраний во время решения сложного и нетипичного дела.
С одной стороны, ситуация казалась прозрачной, с другой – весьма непростой. Вина Ленганы состояла в том, что она пригласила в афраагру  свою кузину, несмотря на то что та была змеей. Смерть Кенсии свидетельствовала об этом очень четко, девушке едва исполнилось четырнадцать, а только змея убьет такую молодую и поползет дальше. Но это была вина, которую непросто доказать, ведь невозможно распознать змею, прежде чем та укусит. Предположение, что Ленгана пригласила Омалану в афраагру , чтобы та отомстила Деане, нужно было произнести вслух – за что матрона собиралась мстить.
И тут крылась ловушка пустынного паука.
Формальной причины для мести не существовало.
Такого не случалось уже столетия. Все, даже Деана, понимали боль Ленганы х’Леннс и ее право успокаивать такую боль кровью. Но… кто убил ее сыновей, если Йатех никогда не рождался?
Деана ждала спокойно. Она была Песенницей Памяти в роду, знала почти все законы иссарам и историю родовых споров, тянущихся к временам самого Харуды, а потому понимала, что в этом деле Ленгана не обладала такой уж сильной позицией, как могло показаться. Она была в афраагре  наполовину чужой, вышла замуж за мужчину рода х’Леннс всего несколько лет назад, и, хотя привезла немалое приданое и трех взрослых сынов, именно из-за ее истерической мании племя утратило уже семерых членов. Это не настроит старейшин к ней слишком хорошо.
Деана знала, что совет может наказать Ленгану многомесячным, а то и многолетним запретом покидать дом или заставить ее совершить паломничество к Кан’нолету, месту, где Харуда огласил Законы, и медитировать там год, а то и вовсе изгнать назад в родное племя. Это последнее было бы лучше всего, поскольку все знали, что матрона не перестанет думать о мести за сыновей. Старейшины также могли под любым предлогом назначить им поединок. Молодая мастер боевого транса и женщина, которая могла бы стать ей матерью. Еще одно пятно крови на камне и, возможно, спокойствие – наконец-то! – в афраагре .
А потом огласили решение, и мир Деаны сперва замер, а потом распался на куски.

* * *

– Стоило оно того?
Короткий вопрос, всего-то три слова, произнесенные шепотом, но содержалось в них все. Вся история оговоров, лжи, мании, ненависти, едва сдерживаемого презрения, крови и мести – будто багряный водоворот, пожирающий все новые жертвы.
Старшая женщина не ответила, лишь спокойно взглянула на Деану. Впервые они стояли настолько близко, что вытяни она ладонь, могла бы дотронуться до матроны, но, естественно, такого не случилось бы. В темных глазах Ленганы х’Леннс кроме спокойствия виделся и мрачный вызов. «Ну, попытайся, – говорил тот взгляд, – ну, протяни руку».
– Ты не поймешь… – проговорила Ленгана тихо. – Не поймешь, пока сама не переживешь такую потерю. Потом – нет уже ничего, только воспоминания, словно воткнувшиеся в тело стрелы. Ты… твой брат…
Обе они знали, о каком брате идет речь.
– Твои сыновья.
– У меня есть еще один.
Деана оттолкнулась от этого ответа, понимая, что не поймет никогда. Женщина эта не жалела о смерти двух сыновей, она пожертвовала бы и третьим, только бы ее достать. И все же – пришла попрощаться.
– Теперь ты познаешь покой? – спросила Деана.
– Возможно.
– Возможно?
– Возможно, я сумею позабыть, что где-то там, далеко, живешь ты. – Шепот Ленганы был едва слышен, слова падали, отделенные отчетливыми паузами. – Я не стану искать вестей о тебе, не стану искать… тебя. Когда ты исчезнешь – я забуду. Возможно. Пришла же я, чтобы быть уверенной, что ты уйдешь. Кан’нолет далеко, путь к нему неблизок. И я знаю, что ты не желаешь возвращаться.
Деана без улыбки кивнула. Это было правдой. Если бы она вернулась, ей пришлось бы покориться приговору старейшин. Она же скорее умрет.
– Я предпочла бы, чтоб ты никогда не появлялась в афраагре .
Матрона кивнула в ответ:
– Я тоже. Но такова была воля Владычицы. Я встретила мужчину, вышла за него, а в конце – даже его полюбила. – Она подвигала губами, словно что-то пережевывая. – Но их бы я не полюбила. Не смогла бы. Убила бы их, а потом убили бы меня. Так – лучше.
Гнев загорелся в венах Деаны, она едва удержалась, чтобы не потянуться к оружию. Лучше? Для кого?
– Ты неправа, – прошипела она. – Я бы тебя убила, прежде чем ты бы к ним приблизилась.
Она поправила пояс, забросила на плечо узелок с провиантом и вышла в притвор афраагры . Караван, к которому она хотела присоединиться, не станет ждать вечно.

Глава 2

Ничто не звучит так, как море, играющее костями.
Альтсин шел босиком по каменистому пляжу, бредя по щиколотки в воде. Кожаные сандалии он связал и перебросил через плечо. Бурая сутана успела уже потемнеть внизу от влаги, но это ему нисколько не мешало. Для ранней весны стояла теплая, очень теплая погода, но даже в середине лета купание в этих местах было бы… даже не жутким. Просто-напросто невозможным.
Он обошел по дуге несколько черепов. Из глубины одного, наверняка расколотого ударом топора, большой краб-отшельник глянул на него выпученным глазом и погрозил клешнями. В нескольких шагах от этих мест начинался Белый пляж.
Альтсин остановился и поднял взгляд.
Мечты. О добыче, новых покоренных землях, больших поселениях и каменных замках, выстроенных по образу имперских крепостей, откуда захватчики станут править покоренными странами. Мечты вторых, третьих и четвертых сыновей, для которых не хватало земли на суровой морозной родине в Лохаррах и на островах Авийского моря.
И эти мечты привели тех глупцов сюда, чтобы волны играли их костьми, а крабы селились в черепах.
Весь пляж – длиной в полмили, а шириной в несколько десятков шагов – был завален костями. Лучевые кости, словно побелевшие от времени куски дерева, фрагменты хребтов, словно брошенные бусы великанов-людоедов, клетки ребер и чаши черепов. И все это окружено кашей косточек куда мельче, оторванных от ладоней фаланг пальцев, раздробленных фрагментов стоп, зубов. Кто-нибудь мог бы даже подумать, будто сеехийцы специально расчленили тела пришельцев, но в Камане говорили другое: это морские падальщики растащили останки, дочиста их обглодав. Якобы в первые дни после битвы, когда пляж покрывал прилив, вода кипела от пирующих рыб и крабов, а воздух наполнял безумный клекот птиц.
Рассказы.
В этом-то все и дело. Каждый корабль, покидающий остров, уносил в мир историю о Белом пляже, а северные пираты больше не осмеливались нападать на Амонерию.
Сеехийцы прекрасно выбрали место. Дикий пляж с отвесным клифом  над ним и морское течение, которое выбрасывает сюда все, что приносит вода, гарантировали, что напоминания о неудачном вторжении останутся на месте. Городская беднота приходила сюда собирать древесину, куски сетей, а если Эйфра была милостива, то и сундук или тюк, смытый с борта не слишком-то удачливого корабля, но кости не трогал никто. Островитяне в некоторых делах установили четкие запреты, и среди них числился запрет убирать кости с пляжа. Те должны были там остаться и вечно «танцевать с волнами, петь морю свою песнь». Если кто-нибудь зарился на кости с Белого пляжа, то его собственные должны были восполнить утрату: в городе доныне рассказывали о глупце, который забрал отсюда дюжину зубов, чтобы их продать в Камане, но и месяца не прошло, как сеехийские воины его поймали, вырвали двенадцать зубов и разбросали те по пляжу.
И можно сказать, что несчастному еще повезло, поскольку ему не пришло в голову взять отсюда какой-нибудь череп.
Море тихо шумело, играя с жутким даром, а вор дошел до середины Белого пляжа, где кучи ребер, голеней и позвонков в некоторых местах достигали ярда высотой. Что бы ни забирал прилив, морские течения, непрестанные шторма да гонимые северными ветрами волны возвращали, и так оно должно было оставаться, пока кости не окажутся перемолоты в белый песок. И лишь тогда стихнет костяная трещотка Близнецов Моря.
Братья Бесконечного Милосердия приходили сюда регулярно, чтобы медитировать над хрупкостью человеческого существования и молиться Сияющей Госпоже о милости к душам захватчиков. Сеехийцам это не мешало, они не были мелочными и мстительными, по крайней мере не в отношении мертвых.
Альтсин миновал первую гору черепов, ту, что размером с шалаш. Это как раз было делом рук людей. Старая рыбачья сеть, прикрепленная колышками к земле, удерживала все это на одном месте, благодаря чему Ненелог из Малавериса имел постоянный доступ к строительному материалу, и ему не приходилось постоянно бегать по пляжу, вырывая у моря его игрушки. Говорили, что десять лет назад таких гор было пятьдесят. Нынче их осталось всего несколько. Как легко просчитать, через два-три года Привратник должен оказаться законченным.
Альтсин зашагал в сторону вырезанного на клифе рельефа.
Скальная стенка там была в восемьдесят ярдов высотой, а темную ее плоскость украшало дело рук человеческих. Ненелог работал десять лет подряд, всегда в одиночестве, всегда – повиснув на веревках над пропастью. И говорили, что за эти годы веревка оборвалась лишь единожды, когда творец Привратника висел всего-то в тридцати футах над землей – и с того времени авериец хромал, что не мешало ему в работе, поскольку, как он говорил, для скульптора руки важнее ног.
Сегодня Ненелог, как всегда, висел, трудился рубилом и втискивал черепа в расщелины, укрепляя их собственноручно изготовленным раствором. Привратник Дома Сна в виде бесконечно печального старика с аскетическими чертами лица имел уже сорок ярдов высоты и был виден на многие мили от берега. Некоторые корабли меняли курс, чтобы экипажи могли на него посмотреть: белая фигура на белой стене напоминала всем о конце дороги, что ждет всякого человека. Альтсин тоже имел возможность присмотреться к барельефу со стороны моря и соглашался, что тот – монументален. Не хватало у него лишь стоп да правой руки, в которой, согласно традиции, должен находиться ключ.
Моряки, обычно удивительно суеверные, если речь шла о вещах, связанных со смертью, для Привратников делали исключение, представляя тех в виде стариков или мудрецов с ключами или с замком в руке. Привратники могли провести потерянную на море душу в Дом Сна, спасти от вечного блуждания по бескрайнему океану, принести покой. Сеехийцы тоже не возражали против трудов Ненелога. Будь иначе, тело скульптора нашли бы со сломанными руками и ногами на следующий день после того, как первый череп оказался размещен на скальной стене. Клиф представлял собой часть пляжа, а значит, останки не покидали предназначенного им места. Точка.
Негодники и правда не были мелочны.
Низкая темная фигура висела на скале, упорно работая молотком и долотом. Ненелог закончил вырубать предплечье, через несколько дней примется заполнять щель черепами. Даже если он и заметил Альтсина, маленькую фигурку в бурой сутане в ста футах ниже, то не дал этого знать. Между скульптором и орденом существовал негласный договор: Ненелог делал вид, что не замечает монахов, они не вспоминали о его работе.
Привратники Дома Сна не были частью официальной религии Империи, относясь, скорее, к фольклору, народным или варварским суевериям. На континенте любой храм с легкостью запретил бы подобное творение, не говоря уже о проблемах с материалом, но тут правили сеехийцы. Если орден хотел вести миссионерскую деятельность среди окрестных племен, то не должен был совершать ничего, что местные посчитали бы оскорблением. А потому Братья Бесконечного Милосердия делали вид, что не обращают внимания на гигантский барельеф, а безумный авериец вел себя так, словно не замечал монахов на пляже.
Ну и был еще, естественно, вопрос доброй воли Совета Камана, который сообразил, как много кораблей меняет курс, чтобы поклониться Привратнику, а часть из них потом сворачивают в порт. В последние годы жилье и содержание Ненелогу предоставляли за счет города.
Политика и деньги. Сила и смазка, лежащие в основе вращения мира.
Альтсин остановился и осмотрел барельеф полностью. Печальная фигура, увиденная под углом, искажавшим пропорции, производила еще более угнетающее впечатление. Словно Привратник мог расплакаться в любой момент. Вор глянул на скульптора, и ему захотелось навестить того в городе и расспросить, что он станет делать, когда завершит свое творение. Чем займется человек, немалый кусок своей жизни посвятивший созданию произведения, увидеть которое смогут немногие, – и слишком старый, чтобы пытаться превзойти собственное мастерство еще одним шедевром? Какая цель останется впереди? Проведет ли он остаток своих дней, присматривая за Привратником? Подновляя вырванные зимними ветрами и осенними штормами черепа? Пока однажды веревка под ним не оборвется, а до земли не окажется побольше тридцати футов? И тогда уже его собственные кости присоединятся к останкам несбордийцев, и, может, кто-то однажды возмет и его череп и разместит в каменной расщелине – чтобы тот смотрел на океан.
Вор встряхнулся. Задрожал.
Это начиналось снова. Наверное, начиналось, поскольку – чтоб ему было пусто – он не мог быть уверен до конца. Но, похоже, да. Мысль, которая разворачивается соцветием непривычных ассоциаций, наливается соцветием чужих вопросов и сомнений и мгновенно выбивает его из равновесия.
Неужели это снова ты, сукин ты сын? Снова ты? 
Нет ответа.
Он научился такому в последние месяцы. Реагвир. Владыка Битв, Властелин Меча, Победитель Тьмы… Или, скорее, безжалостная, чокнутая скотина, утопившая в крови половину мира, пока остальные Бессмертные с отвращением не отвернулись от него, а собственные дети – не взбунтовались, попытавшись его убить. И именно ему, Альтсину Авендеху, словно во всем проклятущем Понкее-Лаа не было других людей, довелось ранить ладонь о клинок меча, ТОГО меча – и втереть кровь в рукоять, чтобы очнуться с головой, полной кошмаров, нежелательных воспоминаний, ужасающих видений. Он все еще помнил, как отдался на суд реки, которая выплюнула его из своих глубин; до сих пор не понимал, зачем она это сделала. Из милосердия? Из отвращения? Или из страха?
Кошмары наяву уже не навещали его, не было также пробуждений в черном, словно морские воды, сне без мечтаний – как и коротких, мгновенных помутнений памяти. После случившегося в городе, после резни на крышах и окровавленном моле все исчезло.
Начался следующий этап, куда более опасный.
Появились мысли, эмоции, рефлексы, о которых Альтсин никогда ранее не подозревал. Как, например, миг назад – что ему за дело до судьбы человека, которого он не знал, с которым не обменялся ни словом – да что там, даже и взглядом? Если этот глупец хотел посвятить жизнь каким-то там суевериям, чтобы закончить жизнь кормом для крабов, – то это его дело. Альтсин Авенедех, вор из Понкее-Лаа, никогда бы ни о чем таком не задумался, поскольку жизненный девиз его звучал: позволь людям делать любую глупость, какую они захотят, – тогда они меньше присматривают за своими кошелями.
А теперь – на тебе: внезапное желание философской дискуссии с ополоумевшим скульптором.
И это было еще не все.
Его одолевали короткие, возникающие из ниоткуда вспышки злости, неожиданные решения, желания, волны отвращения, накатывавшие так внезапно. Как сегодня. Сперва утром, во время завтрака, он едва не вызверился на приора, благодаря милости которого нынче гостил в монастыре; потом на него накатило желание проведать часовенку Лааль; после – появилась убежденность, что на примонастырском кладбище происходит нечто страшное, а еще через миг его охватила бездонная, словно Оверийская расщелина, немочь. Ему захотелось вернуться в келью, лечь и уснуть.
Он лишь низко поклонился почтенному Энроху, приору сообщества Братьев Бесконечного Милосердия в Камане, и, отговорившись болью в животе, вышел из общей столовой. Часовню Лааль обогнул подальше и – чтобы случайно никто не послал его присматривать за могилами – вызвался добровольцем для ухода за козами. После обеда, состоявшего из миски жиденького бульона и кусочка овсяной лепешки – приор не забыл о его проблемах с желудком, – Альтсин вышел из монастыря под предлогом медитации на Белом пляже.
Лучше так, чем лежать на твердых нарах и уплывать в сон, – хотя именно спать ему хотелось больше всего.
Он уклонялся. Так называл это: словно вел мысленный поединок без оружия с тенью. Не парировал удары, избегал непосредственного столкновения, а лишь отступал, менял позицию.
После двух месяцев мучений он перестал реагировать – если говорить о простейших рефлексах. Нужды тела оставались нуждами тела, он не мог отказываться от еды, питья и отдыха лишь потому, что ОН тоже мог чувствовать голод или усталость, а Альтсин не знал, выполняет он свои желания – или его. С тем же успехом он мог перестать дышать.
Совсем другое дело, когда речь шла о сомнениях духа. Разума. Игра в «мое – не мое?». Он, Альтсин Авендех, бывший вор, бывший моряк, бывший странствующий писарь и учитель, никогда бы так не думал, не чувствовал, не ощущал. Видя двух подростков, лупящих друг дружку кулаками, он не сомневался, что тот, который поменьше, с разбитой бровью, выплевывающий собственный зуб, выиграет, потому что… потому что его дух несокрушим, а тот, побольше, – по сути трус, прячущий страх за глуповатой ухмылочкой, он уже удивлен и испуган тем, что жертва все еще стоит и не падает. Не знал бы, что тот, выше на голову, расплачется после первого же пропущенного удара, потому что больше всего он боится боли. Не знал бы, что заводной конь, проезжающий по улице, испугается, в корчме вспыхнет драка, а купец на торге – ловко обманывает, взвешивая, поскольку у него два комплекта гирек.
Ну ладно, об этом последнем он бы догадался и так: наблюдал за купцом какое-то время, а фокусы с быстрыми пальцами, подменяющими гирьки, Альтсин знал наизусть.
Мое или не мое? Мысли, знания, чувства.
И эмоции.
Внезапные приступы гнева, раздражения, пустого веселья, необъяснимой печали. Чувства как удары шпорами или рывки узды, которыми невидимый всадник пытается направить его в нужную сторону. Как проклятущего коня. К тому же были они коварны, ведь как – во имя вечно мокрого зада Аэлурди – он мог оценить, является ли внезапный прилив раздражения на старого Энроха «даром» божественной души? Ведь спокойный святоша умел быть по-настоящему нервирующим – с той своей добродушной улыбкой и ласковым выражением лица.
Самое важное – это оставаться собой.
В тысячный раз к нему приходила эта мысль, и в тысячный раз Альтсин кисло улыбался. Собой. То есть – кем? Кем-то, кто, словно вода, приспосабливается к сосуду. В городе – вор, за его стенами – матрос, пастух, гребец, дровосек… Был он всем и никем. Это должно измениться, решил он в тысячный раз. Когда он уже разберется с проблемой с богом, сидящим в его голове, то вернется в город, в единственный город, который он любил по-настоящему, в Понкее-Лаа, и тогда он поможет Цетрону навести там порядок. Лига Шапки должна оставаться наиболее сильной, умелой, безжалостной – если желала противостоять коварству Совета и разных фанатиков вроде графа Терлеаха. Хватит убегать, пора сделать ход.
Улыбка на его лице стала шире, а потом исчезла. Альтсин повторял это себе несколько месяцев – и несколько месяцев оставался на месте. Заякорился в монастыре, поскольку монастырь – единственное место, где он чувствовал себя в безопасности. Предыдущий, в котором он провел какое-то время, укрываясь от кошмаров, принадлежал Братьям Попечителям Убогих, а поскольку и мужские, и женские монастыри Баэльта’Матран сотрудничали друг с другом по всему континенту, то у Альтсина не было проблем со вступлением в каманское сообщество. Кроме того, он предложил щедрый дар, а, согласно традиции, люди, ищущие спокойствия и бегства от мира, находили первое и второе под опекой Великой Матери.
И вроде бы все оставалось хорошо, он не позволял Реагвиру поглотить себя, поскольку Объятие было именно этим; душа бога не могла сделать такого без его согласия, а прежде Серый океан превратится в мочу, чем сукин сын его получит. Но провести остаток жизни за кормлением стад коз, прополкой монастырского сада, молитвами, медитациями и уклонениями, беспрестанными уклонениями…
Всякий раз, когда Альтсин представлял себе такое будущее, он чувствовал, словно под ногами его разверзается бездна.
Нет. Завтра он встретится с человеком, который вроде бы знал, где находится та племенная ведьма. Аонэль. Он принял на себя тяжесть, которую должна была нести она, дал ее матери яд и отослал ее ласковой смертью – Мягким Сном, как говаривали наемные убийцы, – к предкам. Дух той женщины не взывал к его совести, Альтсин сделал то, что необходимо, и теперь Аонэль была должна ему.
Аонэль… Вот ведь проклятие. Приплыв на остров, он знал только ее имя. С тем же успехом он мог бы искать какого-нибудь Аэриха в Понкее-Лаа. Говорили, что среди сеехийцев это одно из наиболее распространенных имен. Он должен был найти племенную ведьму по имени Аонэль, которая несколько лет назад отправилась на континент в поисках исчезнувшей матери. Что могло быть проще. Яйца Гангра! Он даже не знал, удалось ли ей вернуться на родину.
Потому завтрашняя встреча была такой важной.
Альтсин направился в сторону города, стараясь идти по песку, заливаемому волнами. Костей здесь было меньше, хотя берцовые и ребра все так же издевательски стучали, а черепа злобно таращились на него пустыми глазницами, словно желая сказать: «У нас тоже были планы и мечты, связанные с этим островом; и посмотри, что от нас осталось».
Он мрачно ощерился.
Нет. Он не застрянет здесь до конца жизни. Ни, тем более, после.

Интерлюдия

Сад, как и дворец, тонул в свете.
Разноцветные лампионы, развешанные на дверях и кустах, пронзали сплетения ветвей мягким светом, тьму разгоняли и медные лампы, высокие, в десять футов, а слуги в темных одеждах, с элегантно напомаженными и увязанными в аккуратные косы волосами, вооруженные дюжиной свечей и галлонами пахучего масла, неслышно кружили, следя, чтобы ни один источник света не погас. Их присутствие было заметно меньше, чем легчайшее дыхание ветерка, время от времени налетающее со стороны моря.
Но, несмотря на старания слуг, теней хватало, некоторые углы огромного здания казались истинным логовом тьмы, свет ламп и лампионов застывал в тревоге на краю особенно густых кустов, которые среди ночи утрачивали свой прирученный, цивилизованный вид. Будто бы года тщательного ухода хорошо оплаченных садовников в один миг сходили на нет.
Йатех тряхнул головой и почесался под экхааром . Слишком долго он находился с этой девушкой, слишком часто вслушивался в ее странные, отдающие безумием монологи, и теперь у него и самого появлялись похожие мысли и ассоциации. Лицо его чесалось, несколько месяцев без повязки привели к тому, что кожа отвыкла от грубой ласки материала, а новые ифиры  наваливались на плечи.
Она не позволила ему взять те, с клинками из черного стекла, аргументируя тем, что они слишком характерны и всякий, кто их увидит, – уже не забудет. Вместо них купили другие, светлой стали, наверняка изготовленные кем-то из меекханских ремесленников, поскольку на мечах не было личной подписи мастера оружия иссарам и они оставались… неловкими. Баланс, похоже, копировал обычные мечи Севера, рукояти были чуть-чуть длинноваты, а кончик клинка слегка широковат. Что ж, как любое хорошее оружие, ифиры  копировали и подделывали на всем Юге Империи, а ему как раз и попалась подделка не слишком удачная. Но ведь эти мечи должны оставаться тем же, чем был экхаар  на его лице. Маскарадом.
Йатех сосредоточился на окрестностях.
Сияние ламп сопровождалось разнообразнейшими звуками. Музыка, льющаяся из окон дворца, врывалась в аллейки сада и смешивалась со звоном хрустальных бокалов, шумом разговоров, женским смехом. Едва миновала полночь, бóльшая часть гостей барона покинула душные комнаты и, пользуясь теплой ночью, принялась себя развлекать.
Сперва Йатех чувствовал что-то похожее на удивление: они пребывали в самом сердце Империи, у Кремневых гор, почти в шестистах милях к северо-востоку от Айрепра, где ему приходилось видеть подобные развлечения сильных мира сего, и, несмотря на некоторое отличие в одеждах слуг и местные вкусы, он не мог заметить ничего нового. Как и в том, как его воспринимали.
Некая пара прошла совсем рядом, женщина, гортанно посмеиваясь, толкнула его круглым бедром, а запах тяжелых, мускусных духов протиснулся сквозь экхаар , даря чувственное обещание. Мужчина поддерживал ее за руку, дернул сильнее, чем следовало бы, и послал ему взгляд со скрытым в глубине глаз клинком.
Никаких поединков. Не обращать на себя внимания.
Йатех отвернулся, приметив уголком глаза удовлетворение и удовольствие дворянина и презрение в улыбке женщины. Когда она оперлась о руку своего спутника, хихиканье ее сделалось еще ниже и куда более искушающим.
Они исчезли в тенях.
Не обращать на себя внимания? Тогда зачем Канайонесс приказала ему надеть такой же наряд, какой содрала с него пару месяцев назад? Зачем ему прикрывать лицо и притворяться кем-то, кем он уже не был, в месте, где иссарам попадались настолько редко, что всякий из них оказывался едва ли не сенсацией? И зачем она прихватила с собой Иавву, которая мало того что не говорила, так к тому же привлекала внимание нетипичной красотой?
Хотя на самом-то деле Йатех обо всем таком не переживал. Требование к Канайонесс вести себя мудро напоминало попытку уговорить песчаную бурю оставить местность, куда она наведалась, без малейших изменений.
Один из слуг выплыл из боковой аллейки и направился прямо к нему:
– Госпожа Генвира приказала, чтобы ты тотчас же явился к ней. Я тебя провожу.
Он молча кивнул и зашагал за слугой.
Генвира-анэ-Лобрес. Новое имя и фамилия его госпожи. Она вбивала это ему в голову дня три, прежде чем они заявились на прием. Благородная госпожа, в родстве с лучшими родами Юга, пусть и происходящая из куда менее важной семьи. Йатех должен реагировать на нее так, словно и правда служил ее отцу многие годы. Только так.
Мужчина провел его сквозь освещенный и наполненный музыкой партер и второй этаж, откуда выплескивались хохотки и пульсация сотен голосов. Они поднялись выше, на следующий этаж, в пространство относительной тишины и теней, лежавших здесь повсюду; стражу тут несли двое мощных верзил в одеждах домашней охраны. Слуга провел Йатеха к массивным дверям и приоткрыл их настолько, чтобы воин сумел проскользнуть внутрь.
– Здесь.
Йатех вошел. Внутри было темновато, хотя гроздья небольших масляных лампадок, расставленных тут и там, пытались с тьмой сражаться. В воздухе витал запах затхлости и трав, скорее слабый, чем раздражающий. В первую очередь его внимание привлекло огромное ложе и полулежащий на нем мужчина. Бледный, худой и изможденный. На его коленях была широкая доска, а сам он что-то чертил на покрывающем ее полотнище бумаги.
– Вот. Видишь, госпожа? Вот так мы получаем перспективу. Не веди рукой так зажато, потому что никогда не получишь глубины. И пальцы: уверяю тебя, если ты измажешь пальцы, то ничего страшного не произойдет.
Малышку Канну Йатех отыскал в два удара сердца. Та стояла, склонившись, у изголовья кровати, а темное платье ее сливалось со стеной, но было заметно, с каким вниманием она следит за движениями дворянина.
– Ах, вот и он. – Мужчина прервал рисование и взглянул в сторону двери. – Один из непобедимых пустынных мастеров меча. Немногие из твоих побратимов, воин, добираются сюда, под Кремневые горы.
Иссар проигнорировал его, глядя лишь на Канайонесс. Ни знака от нее насчет того, зачем она его сюда позвала.
– Ох, верно. Закон службы. Сперва ты должен убедиться, не покушаюсь ли я на честь твоей госпожи, верно? – Хозяин бледно улыбнулся и протянул в сторону девушки дрожащую ладонь. – Поверь, я бы покусился, если б мог сбросить лет тридцать. Такой цветочек просто просит, чтобы кто-нибудь попытался его сорвать.
Малышка Канна выпрямилась, а потом скромно опустила голову и зарумянилась.
– Эх, прошли столетия с того времени, как я так вот воздействовал на женщин. Но хороший тон – это хороший тон. Твоя госпожа в безопасности под опекой своей спутницы, да и я нынче не опасней младенца.
Обнаружить Иавву было сложнее, чем Малышку Канну. Йатех уже успел к такому привыкнуть. Светловолосая девушка умела застывать в неподвижности, словно каменная фигура, и, пока не начинала двигаться, человек не мог воспринять ее присутствия.
Он перевел взгляд на старика, а тот, почуяв его внимание, мимолетно улыбнулся.
– Открой мне свое имя, воин.
– А госпожа Генвира его не открыла?
– О! Интересный голос. Молодой, моложе, чем можно было бы ожидать по твоим движениям. Но – голос того, кто уже успел многое повидать и пережить. Это правда, что ты уничтожил в поединке группу демонов, которую наслал на семью анэ-Лобрес завистливый чародей? И что ты победил двадцать мастеров меча, одного за другим, сражаясь непрерывно от рассвета до полудня? И что ты в одиночку выследил в горах банду разбойников, которая нападала на ваши селения, а потом принес их головы и бросил к ногам матери твоего племени? Жутковатый подарок, как по мне, но вроде бы у женщин на пограничье несколько иные представления об… эстетике. Так что?
Йатех снова глянул на Канайонесс, которая все так же стояла под стеной, со взглядом, скромно устремленным в пол.
– Ха! – Смех дворянина звучал так, словно кто-то взмахнул старым мечом. – Я шучу. Не обижайся на умирающего мужчину за его развлечения. Мифы о вас, обитателях гор и пустыни, просто превосходны. И чем дальше на север, тем превосходней они становятся, несмотря на резню, которую вы устроили на землях Меекхана. Но девица анэ-Лобрас утверждает, что твое племя не принимало в этом участия. Это правда?
– Да.
– Это хорошо. Хорошо. Сдержанность – награда для добропорядочных , – проговорил он вдруг на к’иссари , калеча слова и с кошмарным акцентом. – Я верно произнес? Некогда я странствовал по вашим землям как посол Империи в княжествах Дальнего Юга. Научился нескольким фразам на вашем языке. И как?
Канайонесс взглянула на Йатеха.
– Господин барон, – рука ее слегка притронулась к плечу мужчины, – дед нашего хозяина. Его уже не развлекают приемы и танцы, но…
– Но, когда слуги мне сообщили, что у одной из девиц, что нас посетили, с собой иссарский охранник, я решил пригласить ее на беседу, – перебил ее мужчина, а потом деликатно взял руку девушки и запечатлел на ней чувственный поцелуй. – И я должен признать, что терпение, которое эта прекрасная девица выказывает, чтобы развлечь старика, отлично демонстрирует традиционные добродетели, которым учат молодежь на пограничье. Тут, в центральных провинциях… – Он внезапно скривился в кислой улыбке. – Не хватит пергамента, чтобы описать здешний упадок.
Малышка Канна искренне улыбнулась:
– Это слишком вежливо. Я всего лишь спросила, кто нарисовал картину на стене, а когда оказалось, что господин барон создал ее собственноручно, я позволила себе упомянуть, что и сама люблю рисовать, и попросила о нескольких советах, потому что так… так передавать свет и тень я, пожалуй, никогда не сумею. Ну посмотри, посмотри сам.
Подогнанный нетерпеливыми движениями руки, воин оторвался от двери и подошел к стене. Две лампадки освещали картину шириной всего-то фута в три, на ней гордый всадник в блестящем доспехе поднимал на дыбы благородного скакуна, а позади него в светлеющее небо вгрызались темно-серые вершины гор. С пропорциями коня явно было что-то не так, а меч, который держал всадник, обладал абсурдно большим клинком. Но горы выглядели неплохо.
Хозяин тихонько кашлянул.
– Это я на фоне Магархов, виденных со стороны пустыни… пятьдесят лет назад. – Он вздохнул. – Знаю, мода на создание автопортретов миновала, а потому картина эта висит здесь, а не, как некогда, в главной столовой, но она все еще пробуждает у меня приятные воспоминания. У нас за спиной осталось три месяца смертельного путешествия, битв с пустынными бандитами, поиска оазисов, подсчета каждого глотка воды. Но мы дошли. Хотел бы я нынче увидеть кого-то из тех надутых господинчиков… э-эх…
Йатех снова взглянул на картину. Если они шли через Травахен три месяца, то скакун выглядел бы скорее как скелет коня, а на самом деле был бы верблюдом или мулом, а сидящий на нем благородный юноша напоминал бы останки человека с безумием в глазах, а не гордого завоевателя. Он чуть не фыркнул презрительно. Воспоминания стариков. Они всегда врут.
– …и потому, едва только я увидела эту картину, попросила господина барона, чтобы он показал мне, как нарисовать такой пейзаж. Вот, взгляни, ну, подойди и взгляни. – Канайонесс снова нетерпеливо взмахнула рукой. – Это Коноверин над озером. Видишь? Видишь стены вверху и в воде?
Город на листе бумаги отражался в воде. Наверное.
– Ох. Если бы я могла взять еще несколько уроков. Мои собственные рисунки такие… несовершенные.
– Ваш отец наверняка нанимал лучших живописцев на Юге.
– Да. – Надутые губки придали лицу Малышки Канны выражение капризного подростка. – Он и нанимал. Но дворянку не может обучать простец, который умеет что-то там малевать кисточкой. Это неестественно.
Мужчина улыбнулся снисходительно и послал Йатеху заговорщицкий взгляд. «Женщины».
– Ну, если вы еще побудете в городе, госпожа Генвира, я буду рад, если смогу принимать вас в качестве гостьи. А этот набросок мы выкинем. – Его ладонь принялась мять бумагу.
Канайонесс тонко пискнула и вырвала рисунок из его рук.
– Нет-нет! – прижала его к груди, словно сокровище. – Он прекрасен! Я возьму его и прикажу поместить в рамку. Клянусь!
Она чуть отступила, будто опасаясь, что мужчина выскочит из постели и бросится за ней, чтобы отобрать свой рисунок.
Но тот лишь засмеялся и махнул рукой:
– Ладно, ладно. Можете забрать рисунок, но прошу помнить, что это лишь набросок, всего несколько прикосновений свинцовым карандашом, ничего особенного.
Девушка старательно сложила бумагу и сунула ее в широкий рукав платья.
– Мы уже удаляемся. Не станем вас мучить, барон. – Она низко присела в реверансе. – Благодарю, благородный господин, вы очень мне помогли. Больше, чем вам кажется. Керу’вельн, проводи меня в дом.
Они вышли обе. Когда Йатех закрывал за ними дверь, барон вдруг заморгал, словно человек, который пытается вспомнить что-то важное. Да. Несомненно Иавва умела исчезать как с человеческих глаз, так и из памяти.
– Зачем? – спросил он, когда они двинулись коридором.
Малышка Канна не сдержала шаг и не оглянулась за плечо:
– Когда убегаешь, тщательно заметай следы. А кроме того… Ты не поймешь. А я не стану объяснять всякое свое решение тому, кто носит мои мечи. Пойдем.

Глава 3

Она вынырнула из неглубокого, неспокойного сна, оросившего все ее тело потом. Несмотря на ночной холод, было душно и парко. Клетушка ее, не больше пары шагов шириной и четырех длиной, стала изощренным пыточным инструментом.
Стены, сложенные из высушенного на солнце кирпича, не имели окон или хотя бы бойниц, а узкие, запертые на два запора двери изнутри были обиты тканью. Внутри царил неистребимый запах затхлости, пыли, старого пота и мышиных катышков, плотно заполняя пространство и создавая густую, словно суп, смесь, которой приходилось дышать. Запах страха, и хотя Эанасса, новая ее приятельница, предпочитала называть такое запахом уважения, на самом деле был это смрад ужаса.
Деана прислушалась. Далекое рычание ослов, конское ржание, фырканье верблюдов, плеск воды в поилках. Какой-то из караванов готовился выходить. Признак того, что приближается рассвет.
Она быстро оделась, произнесла молитву и вышла наружу, тщательно надевая экхаар . Для того, кто вырос в афраагре , необходимость постоянно заслонять лицо казалась чем-то странным и обременительным. В конце концов, здесь же земля иссарам, эта пустыня и все оазисы в радиусе пятисот миль от гор принадлежали им, а тем временем чужаков было тут больше, чем земляков.
Какая-то кувийская женщина с кувшином на голове и ребенком под мышкой быстро прошла мимо, поприветствовав Деану жестом худой ладони и старательно таращась на собственные ноги.
Вежливость и страх.
Солнце вставало над горизонтом, окрашивая все в цвета пустынного рассвета. Савандарум – самый крупный оазис в этой части Травахена, последний такой большой перед дорогой прямо на юг, к первому из даэльтрийских царств, либо на восток, в Кан’нолет. Формировали его несколько вырастающих из песка скал, между которыми протекал ручей. Вокруг росли две небольшие рощи, немного кустов и травы. Посредине оазиса некогда, в незапамятные времена, выстроили каменное вместилище диаметром в триста футов, обсаженное финиками и тамарисками, глубокое настолько, что в нем мог потонуть человек. Чудо из чудес. Деана помнила дорогу к оазису и рассказы людей из каравана, с которым она пришла, рассказы, каким она не верила, пока после десяти дней путешествия сама не увидела Савандарум: синий глаз, окруженный зелеными ресницами, задорно моргающий вспышками отраженного света. Вызов, брошенный десяткам тысяч миль безводной пустыни. Видя нечто подобное, человек начинает верить в слова Великой Матери: «Всегда есть надежда и шанс на искупление; пока дыхание наполняет грудь, а сердце пульсирует кровью».
В оазисе иссарам оказались в меньшинстве. На самом деле пребывало их тут около двух сотен, но чужих: купцов, их стражников, торговцев и ремесленников, осевших здесь, их жен и детей – насчитывалось более двух тысяч. Все они жили в нескольких сотнях домиков, куреней и шалашей, стоявших группами, согласно племенной разнородности народов пустыни.
Хотя это уже были земли восточных иссарам, Закон Харуды гласил, что источники в пустыне принадлежат всем и никого нельзя от них отгонять, если только человек не совершит преступление против крови либо воды. Потому всякий, кто добрался до оазиса и придерживался царивших тут обычаев, мог остаться. Первыми воспользовались этим кувийские, востросские и маввийские ремесленники, представители кочевников из южной части пустыни. Шорники, кузнецы, несколько плотников и колесников. Караваны, идущие на юг, направлялись к Сак Ак Майид – тысячам миль песков и рассеянных на немалых территориях болотистых источников. Караваны, которые держали путь на запад, ждала Сак Он Валла – каменная пустыня, по которой можно было странствовать повозками, но которая еще более ревностно, чем ее песчаная сестра, оберегала каждую каплю влаги. Савандарум был последним оазисом, чтобы подковать коня, починить упряжь, залатать дыру в бочке и отремонтировать ось повозки. Можно здесь было еще и поторговать, обменять часть товара, поменять или купить животных, нанять побольше охранников, выслушать сплетни о все более наглых маввийских и кваальских разбойниках.
Здесь можно было отдохнуть.
Деана проводила взглядом кувийскую женщину. Молодая, не слишком красивая, с широким носом и темной кожей, характерной для ее побратимов. Вероятней всего, родилась она в оазисе и всю жизнь провела в окружении иссарам, но это ничего не изменило. Страх никуда не делся.
– Даже не пытайся, – проворчала Деана в пространство. – Тебя слышно за милю, а то и за две. Сказать честно, это твое «п'одкрадывание», – она подчеркнула интонацией последнее слово, – меня и разбудило.
Она оглянулась на молодую девушку в белой та’хаффде . Та охнула разочарованно.
– Ты не можешь делать этого со мной все время.
– Могу. Где твой отец?
– Ловит рыбу. Как обычно. Отчего я не могу к тебе подкрасться?
– Я уже говорила. Ты громкая, как… слон. Да? Конечно, если такой зверь и вправду существует. Как целое стадо слонов.
– Слоны. И там было не стадо, двое. Огромных, словно дома. Ты видела их дерьмо.
Ну да. Дерьмо… впечатляло.
Деана невольно улыбнулась, а Эанасса терпеливо ждала, стоя в нескольких шагах от нее, светлый экхаар  заслонял ее лицо, а белые одежды, явно великоватые, стянуты были в талии тяжелым поясом с привешенной справа саблей. Дочка старшего в оазисе сражалась левой рукой, при этом довольно неплохо, они уже провели три тренировочные схватки, но той все еще недоставало терпеливости и самоконтроля, необходимого в бою. Обычно после начальных сшибок она засыпала противника градом ударов, пытаясь любой ценой выиграть в первые десять ударов сердца. Но когда тебе пятнадцать, нетерпеливость – твой главный грех.
Деана дала ей несколько уроков: немного из вежливости, немного – могла признаться в этом себе самой – из тщеславия. Белые ножны тальхеров  пробуждали удивление и почтение, отец Эанассы сам обратился к ней с просьбой показать его первородной несколько приемов. Девушка воспитывалась в оазисе, и большинство иссарам, которых она встречала, были стражниками караванов, среди них редко попадались настоящие мастера. Учебные поединки обеих женщин обычно собирали немалую толпу зевак, что тоже приятно щекотало тщеславие Деаны.
Были они почти настолько же популярны, что и слоновье дерьмо.
Слоны. Слезы Матери, она опоздала на день, всего-то на день, – а то могла бы их увидеть. Последние три дня, с того времени, как она приехала, не слышала ни о чем другом, только о них. Возвращающийся домой караван из Белого Коноверина вел двух слонов. Уже тот факт, что их протащили через пустыню в дороге на север, в Меекхан, было поступком, достойным песни, но вести их назад, в тысячемильное путешествие на юг, походило на безумие. Сплетня – а нет более приятного для сплетен места, чем лежащий посреди пустыни оазис, – говорила, что коноверинский князь выслал этих животных в подарок меекханскому императору, но его посланцы уперлись в горы. Приправы, шелк, драгоценные камни и слоновая кость могли пройти Анаары на спинах людей, ослов и мулов, но даже иссарам не знали дороги, которой серые гиганты сумели бы перейти на другую сторону.
Отец Эанассы удивлялся, зачем возвращающиеся послы взяли слонов с собой, вместо того чтобы, как приказывал рассудок, убить их или оставить где-то в пустыне. Но в оазисе царил неписаный закон не заглядывать чужакам под экхаар , а поэтому он сдержал свое любопытство, чего нельзя сказать о его первородной. Эанасса подружилась – если можно так назвать спаивание кого-то пальмовым вином – с одним из охранников каравана и уже поделилась с Деаной несколькими открытыми ею секретами.
Коноверинцы считали слонов особенными животными, некоторые – даже святыми, бросить их либо убить навлекло бы на всех, кто шел в караване, проклятие, а голова его предводителя слетела бы с плеч – так рассказывал девушке охранник. Потому они отдали целое состояние на повозки, бочки с водой, запасы пищи и, вместо того чтобы отправиться прямо на юг, поползли по Сак Он Валла, держа на восток, к Белому морю. Потому что лишь по той каменистой, проклятой богами – с самим Агаром Огненным во главе – возвышенности сумеют пройти повозки, что везут воду для слонов. К тому же именно так они сюда и приехали, верно? Потом отправятся вдоль океана, где легче отыскать источники… Таким образом они доберутся домой двумя месяцами позже, чем планировали, и лучше бы моей бабе держать колени вместе, потому что если, как в прошлый раз, я услышу от соседей, что… прошу прощения, госпожа, я не слишком вас оскорбил?
Девушка пересказывала Деане это вот уже в третий раз, изображая жесткий южный акцент, которым стражник калечил меекх, а еще разыгрывая его пьяные покачивания из стороны в сторону. В конце же всегда выражала надежду, что если Деана выдвинется не позже, чем через пару дней, как она запланировала, то может нагнать слонов и коноверинский караван. Именно так она и говорила: слоны и караван.
Что ж. Шарообразное дерьмо размером с человеческую голову останется местной достопримечательностью как минимум на ближайшие десять лет.
Деана миновала группку детей, у каждого из которых были сплетенные из травы огромные уши и кусок веревки, привязанный под носом. Они топотали, стремясь вперед и дико взрыкивая.
А может – даже и все двадцать лет.
Деана глянула на девушку:
– Утренний урок?
– Я уже думала, ты и не спросишь.

* * *

Урок она закончила через полчаса. Самый рассвет, когда солнце едва глядит на мир полуприкрытым сонным глазом, – лучшее время для тренировок. Человек уже отдохнул, тело его с радостью откликается на нагрузку. Эанасса училась быстро, сегодня она выдержала почти четверть часа, прежде чем бросилась в эту свою безумную атаку. Деана разоружила ее раз, потом второй, затем спокойно показала, как это делается, и позволила выбить оружие из своей руки. Важно было, чтоб девушка помнила: это лишь тренировка.
Когда они закончили урок, Деана повернулась к бородачу в голубой одежде и тюрбане, который вот уже некоторое время не спускал с нее взгляда. Сан Лавери одет был в дорожный плащ, с тяжелым тульваром  и несколькими кинжалами за поясом, а это указывало, что он готов покинуть оазис.
– Ависса , – приветствовал он ее традиционным титулом.
Проклятие, даже он, мужчина, что по возрасту годился ей в отцы, соблюдал полную уважения дистанцию.
– Онолед , – ответила она вежливым поклоном на его приветствие, засовывая тальхеры  в ножны. – Мы должны были выйти через два дня.
Командир караванных охранников кивнул:
– Верно, но как раз пришла весть, что агаты и яшма, которые мы ждали, не приедут. А потому мы выдвигаемся немедленно, как только погрузим товар на верблюдов.
– Хорошо, я буду готова.
Мужчина поклонился и зашагал к караван-сараю, где уже начиналась толкотня.
Эанасса тяжело вздохнула у нее за спиной:
– Уже? Ты уже уезжаешь? А я хотела пригласить тебя сегодня на ужин.
Деана обернулась. «Нам нет нужды открывать лица, чтобы прочесть наши эмоции», – подумала она. Все тело девушки говорило о разочаровании и несбывшихся надеждах.
– Он наверняка оказался бы превосходным. Но видишь, как оно бывает. Яшма не добралась до каравана. Поблагодари от меня отца.
Сложила ладони.
– «Пусть Госпожа на Золотом Троне опекает тебя и твой род. Пусть поддерживает твоих друзей и наполняет страхом сердца врагов. Пусть душа, которую ты носишь, соединится с душой племени, чтобы ждать искупления».
Первородная дочь старшего в оазисе поклонилась официально.
– «Из Ладони приходишь, Ладонь тебя привела, Ладонь направит дальше. Уезжай в мире, возвращайся, когда пожелаешь».
Кенде’т  регулировал всякое дело, был пряжкой, соединяющей всё со всем, день с ночью, сон с пробуждением, первый крик младенца с последним вздохом старика. Как и приветствие с прощанием. После этих слов в следующих нужды уже не было.
Караван-сарай оазиса представлял собой комплекс из четырех строений, окружавших большую площадку, на которой обычно собирали животных. Часть строений, развернутых внутрь, имела ряд ниш, где отдыхали люди. Внешние стены снабдили бойницами и амбразурами. Нападения на оазисы случались исключительно редко, но все же случались. Такие места, как Савандарум, были словно жемчужины в морских глубинах, копили в себе богатства, что порой превышали содержимое казны небольшого княжества, а о людях можно сказать, что они, услышав звон золота, теряют голову, а потому крепкие стены и запас стрел гарантировали обитателям оазиса спокойный сон.
Во внутреннем дворике стояло два десятка верблюдов, стержень каравана. Был здесь и небольшой табун лошадей, и четыре повозки, груженные бочками с водой. Источники, изредка рассеянные по Сак Он Валла, бывали капризны и, увы, умели исчезать на целые месяцы. Бóльшую часть товаров несли верблюды, а Деана, согласно обычаю, не спрашивала, что лежит в сундуках и тюках, отдавая должное вежливости оноледа . Это он – как командир охранников каравана – согласился, чтобы она их сопровождала, а в таких делах он решал больше, чем купцы, которые его нанимали. Это он отвечал за безопасность в пути, и, хотя сопровождало их десять иссарам из племени г’версов да с полтора десятка темнокожих кувийских лучников, только глупец пренебрег бы пользой, которую дает сопровождение мастера меча. Деане даже предложили место в седле, но она вежливо отказалась. С ее умениями наездника она слишком быстро растеряла бы уважение лаагха .
Когда она добралась до караван-сарая, иссарские охранники приветствовали ее несколькими вежливыми поклонами, но не отозвался – ни один. Она была ависса  – ищущая, она шла в Кан’нолет, оазис, расположенный посредине Сак Он Валла, где две с половиной тысячи лет назад Харуда начал учить иссарам Законам и указал им дорогу к искуплению. Это ей принадлежало решение, пожелает ли она общества и разговора или предпочтет провести путешествие, медитируя и молясь.
Вот путь, на который вытолкнуло ее решение старейшин афраагры . Она, Деана д’Кллеан, и Кенс х’Леннс, последний из сыновей Ленганы, должны были заключить брак, чтобы она могла родить двух детей, что потом попали бы в род х’Леннс. Затем, захоти она, Деана могла бы уйти и вернуться к своим. Кровь за кровь, две души за две души. Внуки должны усмирить гнев этой безумной ведьмы, позволить ее сердцу найти дорогу к прощению и вырваться из оков ненависти.
Деана видела глаза Ленганы во время оглашения решения старейшин – как и когда она покидала афраагру . Внуки с четвертью меекханской крови не прожили бы под опекой матроны и дня. Раны в душе старой женщины невозможно вылечить детишками-кукушатами.
А кроме того…
Милость Владычицы, ей нужно перестать скрывать это перед самой собою.
Мысль, что средний сын Ленганы должен войти в ее комнату, в ее жизнь, войти в… нее, что ей довелось бы опуститься до роли движущегося лона, в которое тот ублюдок засеет свое семя… Что она родит детей лишь для того, чтобы отдать их в руки больной от ненависти суки – либо чтобы сносить проклятия и унижения от Ленганы и ее присных, стоит ей остаться со своим «мужем», а она бы осталась, поскольку никто не отдает собственную кровь на погибель… Но сумела бы она полюбить их по-настоящему, зная, что зачаты они не в любви, страсти или желании иметь детей, а лишь по приговору пары стариков, ищущих способ предотвратить войну родов? Деана хотела надеть брачный пояс, родить детей, хотела встретить мужчину, которому взглянет в глаза и прошепчет свадебную молитву, «Наши души нашли друг друга», она хотела этого, но не так.
А потому она выбрала изгнание, которое должно отсрочить исполнение приговора до времени ее возвращения. Никто не мог ей этого запретить, Законы Харуды в подобном случае были ясны: паломничество ставило ее над приговорами и любыми обычаями. Деане, впрочем, казалось, что большинство старейшин приняли ее решение с удовлетворением, поскольку для афраагры  это было лучше всего. Деана уходила из ее жизни, исчезала с глаз Ленганы, не оставалось уже причин для ненависти. И Деана все время пыталась позабыть о том, что, пока она собиралась, бóльшая часть даже ее рода не выглядела слишком уж переживающей из-за такого поворота дел. Последние месяцы, смерть, поселившаяся в афраагре … Некоторые могли обвинять в этом ее.
Честно говоря, она уходила с чувством облегчения, взяв лишь смену одежды, оружие и пояс паломника: черный, символизирующий Бездну, которую необходимо одолеть, чтобы получить Прощение. Пояс этот открывал ей двери в любых афрааграх , открывал вход в любой шатер и давал место в любом караване, с которым она странствовала. Он – и, конечно, белые ножны тальхеров .
Она залезла в одну из повозок. Проводник каравана поднял зеленую ветвь, махнул ею над головой. Верблюды фыркнули, тряхнули косматыми мордами, кони нетерпеливо переступили с ноги на ногу. Их ждало десять дней пути.

Глава 4

Камана встретила его услужливо отворенными вратами, вонью из канала, где вода превратилась в мерзкую жижу, и мрачными взглядами городских крепышей. Альтсин поприветствовал их поднятой рукой. Бóльшую часть местных составляли матриархисты, а потому в ответ он получил легкие поклоны. Монахов в городе уважали, и, хотя размер монастыря явно оставался занозой для местных купцов, никто не пытался их отсюда вытеснить. Хорошие контакты и явное уважение, каким приор Энрох пользовался среди местных племен, стоили побольше, чем монастырские здания, пусть даже и в городе, где каждый ярд поверхности ценился в сто оргов – и продолжал дорожать.
Окруженный кирпичами Граничный Камень сверкнул белизной в стене, словно напоминание, кто именно правит на острове.
Камана была самым большим городом на Амонерии, единственным, в который сеехийцы позволяли прибывать кораблям и где они разрешили построить порт. Остальные попытки возвести на острове торговые плацдармы улетучивались в небо с дымом и пламенем. Много лет миттарийцы, понкеелаанцы и жители других центров торговли западного побережья яростно спорили, кто, собственно, основал город, словно знание это давало им хоть какую-то пользу. Поскольку начало Каманы терялось во временах до возникновения Империи, Альтсин подозревал, что выстроила его некая группка отчаявшихся беглецов от религиозных войн, от которых содрогался континент.
Нынче, с тридцатью тысячью жителей, он не слишком-то впечатлял размером, но развитие его сдерживали Граничные Камни – восемьдесят шесть белых валунов, которыми сеехийцы обозначили территорию, которую город может занимать. Камни уже многие годы назад встроили в городские стены, и, даже если кому-то из Совета приходило в голову проверить, действуют ли еще древние договоры, кости, грохочущие на Белом пляже, довольно быстро возвращали любопытствующего на землю. Местные племена не терпели шуток с подобными вещами.
Едва оказавшись за вратами, Альтсин нырнул в узкие улочки, а над его головой выросли дома в несколько этажей. Город задыхался, стены стискивали его железными обручами, и, не в силах из них выплеснуться, он убегал в единственно доступную сторону – вверх. Новые и новые этажи жилых домов достраивали, расширяя, используя все доступное место, а потому если на земле здания отделялись друг от друга крепкой мостовой шириной в пятнадцать футов – как раз чтобы без проблем могли разминуться две повозки, – то на высоте шестого этажа между домами можно было перескочить одним прыжком. Еще этаж-другой, и крыши соприкоснутся, а улица превратится в туннель. Конечно же, если в один прекрасный день все это не завалится.
Местные каменщики достигли абсолютного совершенства в постройке все более тонких и легких стен, но даже они не были чудотворцами – за последний год под руинами трех домов погибли более пятидесяти человек. Совет Каманы уже долгие годы пытался ввести ограничения на новые этажи, но пока там заседали владельцы большей части городских строений, принять такой закон оставалось невозможно. Кроме того, всякий дополнительный этаж – это мастерские, мануфактуры и торговые склады, что были словно вымя мифической Вантийской Козы, которое при каждой дойке дает горсть жемчужин. А только дурак откажется от того, что можно обложить налогом.
Монополия на торговлю со всем островом – оловом, медью и серебром, янтарем, мехами, медом и бесценной древесиной, используемой для строительства кораблей, в том числе и знаменитым анухийским красным дубом, – приводила к тому, что, как говаривали, в Камане даже брусчатка была из золота. Каждый купеческий род, каждая гильдия, каждый прибрежный город старались разместить тут своих представителей.
Деньги притягивали людей, люди притягивали проблемы, проблемы притягивали воров, бандитов, контрабандистов и прочую пену. Лига Шапки вот уже годы имела в Амонерии своих резидентов, торгующих всем, от краденого янтаря до информации. Потому что знание, какой из кораблей идет с полным трюмом, что везет и куда поплывет, стоило пиратским капитанам четвертой части добычи.
Альтсин сумел установить контакт с людьми Лиги, но в первые месяцы предпочитал обходить их стороной. Ведь никогда не известно: Толстый мог оказаться совершенно не в курсе насчет его роли в резне на крышах Понкее-Лаа и в уничтожении Праведных графа Терлеаха, но биться об заклад, что Цетрон-бен-Горон этого не знает, было все равно, что просить акулу, чтобы та позволила погладить ее по языку, в надежде, что она не голодна. А если бы знал – что тогда? Ответ на этот вопрос скрывался в подброшенной монете, на аверсе которой был кинжал убийцы, а на реверсе – гаррота. Анвалар  не допустил бы, чтобы некто вроде Альтсина спокойно ходил по миру. По тем самым причинам, по которым он достиг власти над Лигой и встал на битву против графа. Потому что чувствовал себя ответственным за этот мир. Ну ладно: может, не за весь мир, а только за Понкее-Лаа и Лигу, но для Толстого город и был миром, верно?
Потому первые дни Альтсин провел, прислушиваясь к сплетням о людях, за головы которых анвалар  назначил цену. И только когда уверился, что его среди них нет, встретился – пару месяцев назад – с неким Севером Райя, руководившим людьми Лиги в Камане. Райя, старый пират и налетчик, принял новичка с настороженностью, но, когда Альтсин выказал знания о Цетроне, вполне достаточные, чтобы не возникло сомнений, что он именно его человек, – угостил вином и пообещал помочь. За соответствующую плату, естественно. Впрочем, ситуация оставалась напряженной, эхо событий в Понкее-Лаа докатилось до Каманы некоторое время назад, однако было это эхо далекое и нечеткое, а потому лояльность местных относительно Лиги Шапки стояла под слабым, слабейшим знаком вопроса. Знаком вопроса на восемь дюймов стали между ребрами, как говаривала воровская пословица.
Скоро он все узнает. Обещал Райю двести оргов за информацию об Аонэль, заплатил треть задатка и сегодня утром получил приглашение на встречу. Та должна была состояться в доме Райи, среди людей, что не предвещало проблем, потому что никто рассудительный не совершает убийства в собственном доме, а к тому же в переданном известии главарь Лиги приказал ему захватить остаток денег, что тоже было неплохо. Может, он просто-напросто оказался честным преступником и действительно нашел некий след этой проклятущей сеехийской ведьмы.
Ну что же, поглядим.
Он мысленно вернулся к Белому пляжу.
Братья Геннар и Лоннар из Вейрхов, возглавлявшие тогда нападение несбордийцев, направили восемьдесят своих длинных кораблей к городу и потребовали, чтобы им отворили ворота. Милостиво предложили, чтобы все, кто хочет уйти, покинули Каману, взяв столько добра, сколько сумеют унести, и гарантировали неприкосновенность всякому ремесленнику, решившему остаться. Вор порой раздумывал, во что превратился бы город, исполни его жители требования морских пиратов, которым нужны были не столько сказочные богатства, сколько база для дальнейших завоеваний. На островах Авийского моря им становилось тесно, а Амонерия искушала богатством, ласковым климатом и слабостью, что проистекало из разделения власти на острове между десятками ссорящихся племен и кланов, запутанных в густую сеть взаимных войн, родовой мести и не сведенных счетов. Вот просто приплывай и забирай, что хочешь.
Им бы стоило задуматься, отчего же никто до сих пор не захватил этот остров.
Двадцать лет назад Камана отказала, цехи встали на стенах, ров наполнился первыми трупами.
А потом из глубины суши пришел туман.
Многие охотно рассказывали о той битве, и от историй стыла в жилах кровь. Якобы туман растворял человеческую кожу, ослеплял и парализовывал несбордийцев; якобы в нем, словно в испарениях из Урочищ, скрывались демонические твари, разрывавшие захватчиков на куски и высасывавшие у них живьем костный мозг. Якобы несбордийские чародеи не сумели разогнать туман, поскольку тот на самом деле был эманацией сеехийского племенного бога, о котором аборигены говорили неохотно, и который пожрал морских разбойников живьем.
Приор Энрох, расспрошенный об этом, лишь улыбался и пояснял, что туман появляется несколько раз в году вместе с изменением направления ветров, что веют над океаном. Когда теплый воздух от горячих болот подходит к морю и сталкивается с холодным утренним бризом, стена тумана может встать на сто футов ввысь и кажется тогда огромной периной, которой Милостивая Госпожа прикрыла кусочек острова. Испарения густы, словно молоко, и нужна сотня сильных магов, чтобы их разогнать. Как легко догадаться, сеехийцы умеют предвидеть его появление.
Они ударили на рассвете силой тридцати племен, соединенных в камелуури . Воинов у них было не больше, чем у захватчиков, но сражались они на своей территории. Не позволили несбордийцам поставить стену щитов, из-за которой лучники ударили бы по хуже бронированным аборигенам. Лишили их зрения, разъединили на небольшие отряды и отрезали от пляжа и кораблей, на которые остатки северных мореходов попытались было отступить. И выбили до последнего человека.
Когда набожный старик рассказывал об этом, глаза его живо светились, а движения обретали необычную точность. Вместо члена монашеского ордена появлялся солдат – даже больше, офицер. Это было знание, которым не мог обладать Альтсин-вор, в отличие от Альтсина-дурака, одержимого богом. Просто напрашивался вопрос, где Энрох служил и какие жизненные ветра занесли его меж ласковых ладоней Великой Матери.
Альтсин уклонился и не стал об этом спрашивать.
Потом приор печально рассказал, как остатки несбордийской армии, отчаявшиеся группки по несколько – до десятка – человек, подходили под стену и бросали оружие, моля, чтобы их впустили в город. Камана отказала, возможно тем самым спасая собственное существование. Потому что, не стань она сопротивляться захватчикам или дай им приют, сеехийцы наверняка бы ее уничтожили.
И для этого вовсе не понадобился бы штурм стен: хватило бы просто прервать купеческие пути, уничтожить караваны, которые осмелились бы выйти за пределы города, отрезать Каману от воздуха, каким была для нее торговля, – и судьба города оказалась бы предрешена. Он продержался бы некоторое время, подвозя морем провиант, вот только что бы это дало? Город существовал для обмена товарами с местными племенами. Без торговли он становился ничем.
Альтсин глубже нырнул в полумрак улиц. Внизу магазины, над ними мастерские, на самой вершине – жилые помещения, где в комнатках размером десять на двенадцать футов гнездились шесть, а порой и восемь человек, спящих на ярусных нарах, словно солдаты в казармах. Но они принимали это без жалоб: в Камане не многим хотелось селиться навсегда – сюда приезжали с континента, чтобы пожить несколько лет, трудясь от рассвета до заката, и вернуться в родную сторону с несколькими кошелями, набитыми золотом.
Конечно, при условии, если весь дом не свалится на голову.
Альтсин вышел на одну из четырех торговых улиц, которые на первый взгляд казались необычайно широкими, но при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что в них всего-то несколько десятков шагов в каждую сторону. Именно в таких местах вставали странствующие продавцы быстрой еды, представители профессии, единственной в своем роде, которых вор впервые увидел именно здесь. Повозки их ездили улицами-туннелями, тарахтя по брусчатке, а хозяева прямо под дверями магазинов продавали горячие супы, лепешки с грибами, ветчиной или плодами моря, разведенное вино и другие вкусности, которыми человек мог набить брюхо во время короткого перерыва в работе. Так жила бóльшая часть города, засыпая в тесноте, как преступники в тюрьме, непрестанно в трудах и питаясь абы чем из движущихся лотков.
Вор миновал торговую площадь, равнодушный к доносящимся до него обещаниям свежайшей в городе рыбы и говядины, той, что мычала еще на рассвете, и направился в сторону монастыря. Хотя он и не принес обета послушничества и приор не обладал над ним никакой формальной властью, Альтсин знал свои обязанности. Кроме того, лучше не выделяться. Близился вечер, ему нужно было еще прополоть грядки с луком, накормить коз, вымести двор, принять участие в вечерних молитвах. Потом его ждал скромный ужин в монастырской столовой, мойка посуды на кухне и, если не изменяла ему память, обход города до полуночи. В Камане тоже были свои бедняки, нищие, бездомные и девки.
Те, кому не повезло, оказывались на улице – как и в любом другом городе, – вместо подушки получив отчаяние, а вместо одеяла беспомощность; название же ордена, Братья Бесконечного Милосердия, обязывало. Вор не знал, как оно происходит в других орденах, в Понкее-Лаа он насмотрелся на подлость и мерзость жрецов всех богов, но здесь приор серьезно подходил к исполнению своих обязанностей.
Монахи каждую ночь выходили тройками в город, неся хлеб, сушеную рыбу и горшки с супом, обернутые в толстые пледы, чтобы те удерживали тепло. Оделяли супом выщербленные миски, протягиваемые трясущимися руками, ломали хлеб и рыбу, осматривали раны, порой, в особенно холодные ночи, забирали замерзших в монастырь. Альтсин выходил на ночную работу раз в несколько дней, и, сказать честно, это ему нравилось. Он оделил монастырь щедрым взносом и предпочитал, чтобы деньги шли на нечто подобное, а не на золоченую обивку стула приора. Он и сам слишком хорошо помнил, каково оно, сидеть в темноте вонючего закоулка в надежде, что попискивающая крыса подойдет на расстояние удара палкой.
Он помнил вкус таких крыс, потрошенных обломком ножа, найденным на свалке, и печенных на горсточке щепок от древесины, выброшенной морем. Если бы Толстый не приметил его однажды на улице… ладно, если бы Альтсин однажды не попытался обокрасть Цетрона и не был им пойман, мог бы не дожить и до двенадцати лет. Может, именно потому он любил эти ночные странствия монахов; было в этом нечто… проклятие, он не находил точного выражения – просто было в этом что-то хорошее. Наполнить желудок голодного, напоить жаждущего, перевязать раненого… И – это уже его личный вклад – бросить в деревянные миски несколько медяков или обрезанную десятку. В принципе, нищим нельзя давать деньги, поскольку те потратят их на дешевое вино, но, яйца Близнеца Моря, это же его деньги, и если мог благодаря им облегчить кому-нибудь жизнь, то не всяким там умникам совать туда нос. Особенно таким, кто никогда не бродил ночами по закоулкам каманского порта.
Нынче после заката он должен был выйти на обход вместе с братом Найвиром и братом Домахом. По крайней мере скучно не будет.

Глава 5

Колодец был пуст. Сан Лавери мерзко выругался. Деана уголком глаза приметила, как один из сопровождавших их иссарам кивнул товарищу, обронил несколько тихих слов и четверо исчезло между скалами. У прошлого сухого водопоя они сделали то же самое. Она же решила, что попытается узнать, что они нашли, позже, а теперь просто оперлась о повозку, скрываясь в тени, руки ее поглаживали рукояти тальхеров . Чувствовала Деана себя так, словно кто-то уставился на нее поверх арбалетной стрелы.
С третьего дня пути она знала: что-то не в порядке.
Источники на пути были осушены. Все шесть. Каменные углубления, желобки между скалами, прудики, обведенные кругами старательно выложенных камней. Всюду сухо, словно во рту у тысячелетнего трупа, лежащего в песках Травахена. Правда, перед ними этой дорогой шли коноверинцы и их слоны, но за несколько дней водопои должны наполниться хотя бы частично. Кроме того, в пустыне никогда не осушают источники до дна, в ином случае вода может уйти в глубь земли и уже не появиться. Если коноверинский караван так сделал… Но нет, у них были местные проводники, а те знали законы пустыни. Кроме того, шли они с собственными припасами.
Нет. Что-то было очень неправильно. В двух местах, похоже, источники пытались углубить, вал камешков, окружавший ямы прудов, выглядел слишком свежим, словно предыдущий караван тоже не нашел воду. Но все же отправился дальше. Что ж, на середине пути лежало Око Владычицы, глубокий, в триста футов, колодец, выкопанный в живой скале две с половиной тысячи лет назад по поручению самого Харуды. Знаки на каменной облицовке были вытерты ветрами и бесконечным числом ладоней, набожно ее оглаживающих. Гласили же они, что «Колодец выкопан по поручению Харуды в год двадцатый и первый после Явления, когда он повел своих Верных против самондейцев». Легенда гласила, что колодец этот не пересыхал никогда, по крайней мере, Деана – а была она Песенницей Памяти – не слыхала о том, чтобы Око Владычицы поскупилось на свои слезы для путников. До сегодняшнего дня.
Сама не могла в то поверить, но ведра, опускаемые по воду, вытягивали без следа влаги, а брошенный внутрь камень не отзывался плеском. Черное отверстие, казалось, насмехалось над ними.
Деана сильнее оперлась о борт повозки, почувствовав, как та зашаталась. Плохо. Еще пару дней назад она даже не дрогнула. Их запасы воды сократились уже на три четверти, караван ведь рассчитывал на пустынные источники, а теперь перед ними начиналась самая трудная, сухая часть Сак Он Валла. Местность там почти постоянно идет вверх, животные станут больше уставать и больше пить. Верблюды наверняка выдержат, их горбы еще наполнял жир, но кони, как верховые, так и тягловые, падут на половине дороги. О людях Деана переживала меньше всего, знала рассказы об отчаянном человеке, который, обладая лишь баклагой воды, странствовал по пустыне двенадцать дней.
Как всегда облаченный в синь, Сан Лавери отыскал ее взглядом и жестом попросил приблизиться. Он стоял около колодца в сопровождении Ганвеса х’Нарви, командовавшего иссарскими охранниками, и темного капитана кувийских лучников, просивший называть его Веткой.
– У нас проблемы, ависса , – коротко обронил кувиец.
– У меня есть глаза. И разум позади них. Что хотите делать?
Иссар откашлялся, пожал плечами так, что рукояти ифиров  подскочили на добрый дюйм.
– Я уже говорил, но повторю… Мы можем идти вперед, ночами, скрываясь от солнца… Если найдем воду… кони выживут… Если источники будут сухими… можем коней убить, перенести остаток воды на верблюдов, товар спрятать и вернуться за ним позже… Когда дойдем до Кан’нолета…
Деана уже привыкла, что Ганвес обычно рвет слова, выбрасывает их из себя короткими сериями, делая ощутимые перерывы, и к тому же – шепчет, словно выдавая всем страшную тайну.
Но его план был хорошим. Отчаянным, но хорошим, потому что давал всем шанс выжить. Оставалась лишь одна проблема.
– Эти кони – товар. – Проводник каравана поджал губы, стер пальцами капли пота, выползшие из-под синего тюрбана. – Точно так же, как и камни в сундуках. В Кан’нолете нас ждет купец.
– Странные слова… слова торговца, а не проводника… У тебя вложения в караван?
Иссар попал в точку, но онолед  не выглядел пристыженным.
– Как и у многих. У меня – тоже. А потому какие есть еще предложения?
Воин с закрытым лицом проворчал что-то на диалекте восточных иссарам.
– Что ты бормочешь?
Рукояти мечей снова подскочили на дюйм. «Неважно».
– Это старая пословица, онолед . – Деана улыбнулась под экхааром . Старая, но мудрая. Означает она примерно: «Травахен любит играть в кости – костями дураков и алчных людей». – Он прав. Если мы пойдем ночами, возможно нам удастся выиграть день-два, но, если и остальные источники на трассе пересохли, нам в конце концов придется убить лошадей. Но мы и верблюды доберемся до оазиса. Можем и повернуть, тоже двигаясь ночами. Дорога в Савандарум – ближе, и если мы начнем экономить воду уже сейчас, наверняка доведем до места всех животных. Потом ты сможешь взять больше повозок с припасами и попытаться еще раз. Естественно, будут затраты.
Темные глаза смерили ее гневным взглядом.
– Онолед , – она постаралась, чтобы на этот раз он услышал в ее голосе легкое напоминание, – это не моя вина. И не твоя, и никого из каравана. Это Травахен… Она дает и отбирает воду, открывается или закрывается перед людьми. Ты можешь рискнуть утратить животных, отправляясь на восток, – или потерять деньги и время, возвращаясь на запад. Мое паломничество может подождать… Остальное зависит от тебя.
Он расслабился и неожиданно легонько улыбнулся.
– Прости, ависса , это мудрые слова, которые должны были прозвучать прежде, чем раздались тут другие.
Темнокожий капитан лучников скривился, но промолчал.
– И ты права. – Бородатый мужчина глубоко вздохнул. – Это мое решение. Нынче клонит к вечеру, до сумерек осталось несколько часов, мы собирались разбить лагерь и отдохнуть, а потому так мы и поступим. После заката я скажу вам, отправляемся мы дальше или возвращаемся. Отдохните, скорее всего, в любом случае будем мы идти всю ночь.
Деана почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Онолед  смотрел куда-то в сторону, Ветка внимательно уставился на носки сапог. Она перевела взгляд на Ганвеса. Он кивнул.
Получасом позже он вопросительно кашлянул перед ее шатром. Два полотнища давали немного уединенности, позволяли снять на время экхаар , умыть лицо наперстком бесценной воды, успокоить жажду. Она пригласила его внутрь, он вошел и присел напротив, не открывая лица. Она чувствовала… знала, что он изучает ее, удивленный чужой красотой, светлыми глазами, следом меекханской крови в ее венах. Г’версы обитали дальше к востоку, чем ее племя, реже смешивали кровь с другими людьми, а если такое и случалось, то заметно было не слишком сильно, поскольку кочевники Малых степей тоже отличались невысоким ростом, темными волосами и смуглой кожей.
– Пять дней, Ищущая… Уже пять дней мы странствуем от пустого источника к водопою, наполненному пылью… Это неестественно… – Он по привычке шептал.
Она глотнула немного воды из глиняного кубка. Та была теплой, но на вкус – превосходной. Ничто так не улучшает вкуса воды, как магические слова «уменьшение рациона». Деана без слов указала на второй кубок и на мех, лежащий рядом. Мужчина покачал головой:
– Я уже выпил свою порцию… Но спасибо…
– Вы что-то нашли? – У нее не было ни сил, ни желания ходить вокруг да около цели его визита.
– Кто-то запечатал водопои.
– Как?
– Чарами. Ловко. Глиняная печать с заклинанием… Из сырой глины, смешанной с песком и солью… Положенная неподалеку от источника на солнце…
Он подал ей плоский серо-коричневый кружок толщиной в палец и шириной в восемь дюймов. Серия знаков, глифов и похожих на примитивные руны символов шла спиралью по его нижней стороне. И вправду, нелегко было бы понять, что они имеют дело с магическим артефактом, когда бы не чувство, что она держит в руках кусок льда, когда бы не внезапный запах цветов, наполнивший ее нос, и не мурашки, пошедшие по ногам. Она отложила печать. Неприятные чувства исчезли.
– Когда лежит на земле знаками вниз… Сила чувствуется слабо… идет к земле… нужно об него споткнуться, чтобы понять, что это не обычный камень… А когда солнце высушит глину… печать начинает трескаться и ломаться… – Чтобы продемонстрировать, о чем речь, командир иссарских охранников отломал несколько кусочков от края диска. Те распадались от легчайшего прикосновения. – Через два-три дня печать растрескается и заклинание утратит силу… а через десять песок и ветер смелют ее остатки в пыль и не сохранится и малейшего следа… Я мог бы поставить все, что заработал за последний год… да… а то и за два года… что первые источники на пути уже полны воды…
Он быстрым движением вынул кинжал и ударом рукояти расколол глиняный кружок. У Деаны закружилась голова, запах цветов внезапно смешался с вонью гниющего мяса, по ногам словно пробежала колонна муравьев. Ганвес сделал быстрый жест, словно что-то ловил и отбрасывал. У нее чуть не вывернулся желудок, едва не испортив целый кубок драгоценной воды.
– Знающий… Ты Знающий.
– Да… Не слишком сильный… но я умею чувствовать смрад чар. – Он наклонил голову, словно к чему-то прислушиваясь. – Все, заклинание исчезло, вода возвращается на старые тропы. К вечеру Око Владычицы наполнится водой.
Деане понадобилась минута, чтобы прийти в себя и упорядочить мысли.
– Но если ты знал, то почему не сказал об этом Лавери?
– Потому что я сомневался. И продолжаю сомневаться… Это не его дело, не кувийцев, маввийцев и даже не тех проклятущих махаальдов… Это наше дело…
– Пустыня не принадлежит никому.
– Она – да. Но оазисы и источники – другое дело… Если бы этот некто, – Ганвес указал на сломанную печать, – отравил колодцы или уничтожил их каким-то другим образом, г’версы, п’камеи и прочие восточные племена сделали бы все, чтобы его отыскать. Не было бы такой силы в мире… что смогла бы его уберечь. Д’яхирры тоже бы преследовали его… и ты об этом заешь, ависса .
Ей не требовалось это подтверждать. Нужно ли комментировать восход солнца?
– Но та… магическая печать, которая и сама бы распалась через несколько дней… не знаю, что это значит… Зачем…
Она смотрела на глиняные остатки и думала. Кто-то на несколько дней осушал колодцы на пути в Кан’нолет.
– Мы собирались отправиться через два дня… – пробормотала Деана.
Он вздрогнул.
– Если бы мы отправились, как планировали, – продолжала она, – наверняка бóльшая часть источников уже наполнилась бы водой. Может, одно-два заклинания еще держались бы, но мы бы не обратили на это внимание, порой ведь так случается. Но шесть источников подряд… Мы двинулись слишком рано, потому что караван с яшмой не добрался до нас, – и лишь потому узнали обо всем этом… Кто-то охотится, но не на нас. Охотится на коноверинцев.
Он засмеялся шепотом, походившим на осыпающийся песок:
– Я знал… что-то я упускаю, словно пытался поймать среди ночи пустынного тушканчика… В этом все и дело… Все ясно…
– Ничего не ясно, Знающий. – Деана допила остаток воды, отставила кубок. – Почему тот караван не повернул? Они находили один пустой источник за другим, но все равно шли вперед. Было у них – сколько? – больше пятидесяти животных и сотня людей, к тому же те два слона, а как я слышала, каждый из них пьет как десяток лошадей. Они не взяли достаточное количество воды, чтобы пройти весь путь без пополнения припасов. И все же они отправились вперед, вместо того чтобы повернуть на третий день.
– Мы тоже пошли вперед…
– Тоже… но даже сейчас, на половине пути, мы можем возвратиться, не потеряв ничего, кроме времени и денег. Они рисковали куда сильнее. Почему?
Ганвес чуть пошевелился. Она снова почувствовала его изучающий взгляд.
– Как полагаешь, Ищущая, почему?
– Не знаю, – покачала она головой. – Слышал пословицу: «Почему люди совершают глупости в пустыне? Потому что они глупы»? Потому что рассчитывают на счастье. Им кажется, что боги даруют им особенную милость. Верят в собственное бессмертие. Или у них просто нет выхода. Коноверинцы хотели добраться на восток, к морю, вроде бы здесь им делать было нечего, их посольство передало Меекхану дары и послания. Они не везли слишком много богатств, это не купеческий караван, зато у них – сотня людей, в большинстве своем вооруженных… Отдельным вопросом остается, зачем им столько охранников, но если бы кто-то хотел их перебить и не имел двух или трех сотен воинов, то использовал бы наилучшее оружие, какое есть в этой части света.
Она указала на бурдюк. Ганвес склонил голову набок:
– А есть у тебя какая-то идея, Ищущая… почему они не повернули?
Она улыбнулась:
– Я всего лишь обычная девушка из небольшой афраагры , куда мне там до мудрости великих мира сего. А ты, воин? Что ты думаешь?
– Овец в загон ты ведешь либо с помощью собак… либо выбирая им проводником самого умного барана… Они шли за проводником… наняли, как я слышал, в Савандаруме десятерых махаальдов.
Из всех племен, кочующих в пустыне, махаальды обладали самой скверной репутацией. Считались изменчивыми, двуличными бандитами, готовыми на все за горсть золота. Разбойничали, крали и грабили, когда могли, а обмануть кого-то не от их крови считали чуть ли не своей обязанностью. На презрение остальных пустынных народов они отвечали наглостью и легендарной жестокостью. Но были такие пути на Травахене, которые знали лишь они, и случалось так, что только они оказывались под рукой, когда кому-то требовались проводники.
– Коноверинцы должны были оказаться в отчаянии… – Шепот иссарского воина сделался едва слышным. – Куда они спешили, ависса ?
– А это важно?
– Нет… не важно.
– Именно. Впрочем, – она насмешливо хмыкнула, – скоро ты сам удовлетворишь свою любознательность.
– Откуда ты знаешь, что мне интересно?
– Ты сам говорил: это наши источники. Никто не имеет права накладывать на них чары, даже такие, что развеиваются сами собой. Кроме того, ты снял заклинание, и к вечеру Око Владычицы наполнится водой. Я поставлю все, что я не заработала еще за последний год, что мы отправимся на восток.
Знающий издал серию свистов, которые наверняка были смехом.
– Да, Ищущая, мне интересно… Но у меня есть и обязанности… На этом пути еще не случалось, чтобы кто-то пытался охотиться на такой большой караван, как этот, перед нами… И первый раз я вижу, чтобы использовались подобные чары. Эти глиняные печати – работа по-настоящему умелого мага. А может – магов… А обычные пустынные бандиты не обеспечат себе такие услуги. Если какой-то заскучавший чародей принялся искать дополнительный источник дохода, его нужно как можно скорее остановить, поскольку, если разойдется весть, что путь из Савандарума в Кан’нолет не безопасен… караваны начнут выбирать другие дороги… мое племя потеряет…
Она кивнула. Обязанности по отношению к племени она понимала как всякий, рожденный в горах. И она также знала, отчего Ганвес посвящает ей столько времени. Белые ножны тальхеров … Исключительно поэтому. Если они желали разобраться с таинственным делом, помощь мастера меча имела бы значение. Но она была ависса , Ищущая, и не подчинялась ничьим приказам. Если он хотел ее помощи, ему следовало ее убедить. Или заинтересовать.
На самом деле Кан’нолет мог подождать. Вроде бы за последние две с половиной тысячи лет он не сдвинулся с места.
– Кувийцы знают?
– Еще нет… Кроме того, я не представляю себе, чего ждать… Может, мы доберемся до Кан’нолета и ничего не случится?.. Как знать?.. Я лишь предупредил Ветку, что у нас могут быть проблемы… Завтра вышлем вперед двух людей на верблюдах… Они проверят следующий источник…
– Если ты прав, он наверняка еще окажется запечатан.
– Тогда его распечатают… Кроме того, мы наполним тут бочки, напоим животных. И мы будем осторожны… Очень осторожны…

Интерлюдия

Мужчина шевельнулся и застонал, а потом заперхал и захрипел. Наконец, фыркая и плюясь красными каплями, перевел дыхание, а потом перевалился на живот. И пополз: медленно, выбрасывая вперед правую руку, вцепляясь ногтями в землю и подтягивая остальное тело. Левая рука, почти отрубленная в локте, тянулась за ним следом, словно некий отвратительный плод, соединенный с плечом пуповиной сухожилий и клочьями кожи. Ее пальцы подрагивали, словно ножки насекомого.
Йатех прекратил чистить меч, встал и подошел к тому, кто еще минуту назад был актером, комедиантом, членом процветающей труппы. Придавил коленом его спину, приставил кончик меча к основанию черепа.
– Не двигайся, и все пройдет быстро.
Йатех не знал, может ли жертва его понять, но укол в шею, наверное, сказал все необходимое, поскольку мужчина замер и – о чудо! – прижал подбородок к груди, открывая затылок. Черный клинок гладко вошел между позвонками, перерезая спинной мозг и прекращая муки. Йатех вырвал оружие, энергично встряхнул и прошелся тряпкой по лезвию. Жест ненужный, поскольку к клинку из вулканического стекла кровь не липла. Как и все остальное. Но привычка позволяла занять руки и отвлекала мысли от других дел.
Всхлип справа приказал ему развернуться. Одиннадцать душ – четыре женщины и семеро детей – сидели посреди поляны, сбитые в группку, жались друг к другу и плакали. Глаза их наполняла смесь печали, шока и безумия; еще четверть часа назад у них были мужья, отцы, братья и кузены, а сейчас из всей Ошеломляющей Труппы Комедии Савероно осталась лишь дюжина членов с единственным мужчиной, который стоял на коленях перед той странной черноволосой девкой и дрожащими руками вручал ей оправленную в дерево книгу.
Йатех вернулся на свое место под стеной повозки, размалеванной летящими птицами, но садиться не стал. Во взгляде одной из женщин он видел рождающегося демона, обещание насилия, безумия, которое в любой момент могло подтолкнуть ее к чему-то безрассудному. Смотрел он на худую руку, что нащупывала нечто за пазухой.
– Какой из них – твой? – спросил он громко, притягивая к себе ее взгляд.
Да, он был прав, безумие и ненависть почти пришпилили его к повозке.
– Что?
– Ребенок. Какой из них твой?
Она указала на маленькую, пятилетнюю, наверное, девочку, которая смотрела вокруг глазами младенца: последние четверть часа лишили ее всего, может, даже разума.
– Смотри за ней. Она способна сделать какую-нибудь глупость.
Сунул меч в ножны и указал взглядом за спину женщины.
Та повернулась и побледнела. А потом склонилась вперед, медленно, словно подрубленное дерево, почти упершись лбом в землю. И застыла так, сотрясаясь от немого рыдания. Похоже, один из тех, кто пытался сбежать, был ее близким родственником.
Иавва вышла из-за купы кустов, как всегда, беззвучно, со своей инстинктивной непринужденной грацией. Словно заранее знала, куда поставить ногу, чтобы не треснула ветка, не зашелестела листва. Оба кинжала ее были в ножнах на бедрах, а короткая сабля – на поясе, но это не имело значения. Несколько минут назад она доказала, что даже с ножом у горла она в сотню раз опасней большинства воинов с оружием в руках. А теперь, возвращаясь к лагерю, показала еще, что бежать от нее тоже не имеет смысла.
Он внимательно смотрел на нее в поисках хотя бы следа усталости, злости либо гнева – хоть чего-то, что должен чувствовать человек, который только что вел смертельный бой. Ничего. С того момента. как они захватили ее в том мрачном замке, с момента, как Малышка Канна вплела в ее почти белые волосы прядку своих, черных как ночь, и дала ей имя, Иавва шла за ней, выполняя любой приказ. Но не отзывалась и словом; никогда, даже во время самого ожесточенного боя, она не издала звука громче, чем быстрое дыхание. Была она тихой, словно сама смерть. И настолько же действенной.
Он отвел взгляд от светловолосой убийцы и бегло осмотрел окрестности: семь повозок, два угасающих костра, растянутые между деревьями веревки с сохнущим бельем – идиллия. И только дюжина трупов мужчин и женщин портила вид, но случившееся здесь было ценой, которую они заплатили за свой выбор. Причем еще не завершенный.
Йатех и обе его спутницы поняли, что нечто не в порядке, уже когда приближались к лагерю. Навстречу им выбежали только дети постарше, лет восьми – двенадцати. И хотя они улыбались и показывали разные фокусы вроде жонглирования и акробатических трюков, движения их были нервными, а гримасы, кривящие лица, – искусственными. В лагере же, внутри круга повозок, хотя мужчины широко скалились, а управляющий всем старик приветствовал их, радостно раскинув руки и приглашая на ужин, они лишь утвердились в своих подозрениях, поскольку женщины удерживали малышей рядом с собой и не приближались, как бывало это раньше, к гостям.
Потом все покатилось под гору.
Едва они сошли с лошадей, несколько мужчин бросились к ним с короткими мечами, ножами, топориками и палками, одному даже удалось зайти к Иавве сзади и приложить клинок к ее горлу.
Малышка Канна тогда улыбнулась, и была это единственная искренняя улыбка, какая случилась в том месте, – и вспыхнула резня.
Тот, что держал нож на горле Иаввы, погиб первым, с ладонью, проткнутой кинжалом с молочным клинком, и с брюхом, распоротым от паха до подвздошья.
Йатех помнил, что не стал ждать, что случится дальше, его ифиры  выскочили из ножен, может, на четверть доли мгновения позже, чем кинжалы светловолосой, но именно его мечи принесли вторую, третью и четвертую смерти в этом лагере. Транс битвы наполнил его тело за половину шага и толкнул на кровавую тропу.
Меньше чем за двадцать ударов сердца все закончилось.
Последние трое нападавших, увидев резню среди сотоварищей, остановились и побежали в лес. Малышка Канна бросила Иавве единственное слово, а Йатеху указала на остальных обитателей лагеря, на женщин и детей:
– Собери их в одном месте. Быстро.
Он собрал, отрывая воющих женщин от умирающих мужчин. Он не испытывал к ним сочувствия – хотя он не был уже иссарам, не заслонял лица и не произносил кендет’х , непросто вырваться из привычного способа видения мира. Они приехали сюда на встречу, а значит, были гостями. Закон гостеприимства свят, а нарушение его имеет свою цену. Там, где Йатех рос, такие вещи воспринимали скорее сердцем, чем разумом, но, пожалуй, именно поэтому они оставались с человеком на всю жизнь.
А еще глубже, сильнее понимал он то, что племя, клан или род – по сути, единое тело, а значит, последствия неудачи должны касаться каждого. Эта группа наверняка выиграла бы, если бы их нападение удалось, а потому совершенно естественно, что они вместе принимают на себя и плату за поражение.
Теперь он стоял, опираясь на борт повозки, и наблюдал, как Иавва встает перед сбившейся группкой, совершенно равнодушная к их всхлипам, а Малышка Канна просматривает врученную ей старую книгу. Это за ней они сюда прибыли.
Девушка сидела на поваленном стволе дерева, держа манускрипт на коленях, а мужчина, преклонивший перед ней колени, не смел поднять взгляда. Кожаный корешок огромного, добрых двадцати дюймов высотой и пятнадцати шириной, тома было не обхватить одной рукой. Такая книга, если бы оправить ее в благородное дерево, золото и драгоценные камни, стала бы украшением любого монастыря или храма и совершенно не подходила к лесной полянке вдали от человеческих обиталищ. Но его черноволосая госпожа казалась довольной.
– Как прошло Большое Собрание? – спросила Малышка Канна старика таким тоном, словно последние четверть часа ничего не происходило.
Мужчина открыл и закрыл рот, не издав ни звука.
– Приехали Неистовые Жонглеры и Акробаты Амзица? Помню их выступление три года тому. – Канайонесс засмотрелась куда-то в пространство. – Они были ослепительны. Особенно тот молодой блондинчик. Не знаю его имени, но ты должен понимать, о ком я, у него было разрубленное ухо, и он зачесывал волосы набок, чтобы это скрыть. Полагаю, совершенно зря, такой шрам добавлял ему шарма. Может, помнишь, как его звали? – Она одарила старика своей самой ослепительной улыбкой.
Йатех уже видел такие изменения настроения, и не один раз. Сейчас она выглядела молодой дамой, пытающейся, ластясь с очарованием подростка, выманить что-то у своего деда. Тем временем предводитель уже несуществующей театральной труппы смотрел на нее с лицом человека, который пытается очнуться от пугающего кошмара.
– О… – Девушка глянула на очередную страницу в книге, почти утратив интерес к старику. – Это нельзя использовать, обманщик рисовал с чужих слов.
Энергичным движением она вырвала листок и бросила его на землю.
– Ну так как, помнишь его имя?
Мужчина не ответил.
– Керу’вельн, подойди-ка.
Йатех вздохнул и отлип от стены повозки.
– Вынь меч.
Он вынул.
– Приложи к его уху.
Он исполнил приказание, видя, как в глазах Малышки Канны разгораются шаловливые искорки.
– Отрежь его.
Старик охнул и вздрогнул, а темный клинок слегка надрезал кожу и окрасился красным.
Йатех отвел меч от головы мужчины, коротко стряхнул его и вложил в ножны.
– Ты закончила?
Она улыбнулась снова – так, что любой бы растаял в той улыбке. Пока не заглянул бы в ее глаза.
– Снова непослушание?
– Не может быть непослушания в деле, которое вне клятвы на верность. Но… – он пнул старика, – я советую ответить. Моя вторая приятельница исполняет все, что велят.
Мужчина склонил голову.
– Лирин, – прошептал он. – Его звать Лирин, госпожа.
– Тот блондин с разрезанным ухом? Красиво. Звучит почти как леуврее , что на ангуанском значит «гордо идущий». А это бы ему подошло, он хорошо ходил по канату. Керу, сюда.
Он чувствовал дрожь под кожей, когда она сокращала его новое имя. Имя, на которое он отзывался, но к которому пока не привык, все еще думая о себе как о Йатехе д’Кллеане. На самом-то деле ее развлечения и игры не имели для него особого значения. Но, когда она обращалась к нему таким-то образом, он знал, что, заглянув ей в глаза, увидит чешуйчатую тварь, выныривающую, чтобы осмотреться, из глубин.
Он подошел, сосредотачиваясь на книге. Она не объясняла, что ей нужно, как раньше не говорила, отчего отправляется в это длинное, уже много дней тянущееся странствие, в конце которого они повстречали посреди леса группку актеров и фокусников. А он не расспрашивал. Прошло несколько месяцев совместного путешествия, еще чуть-чуть – и закончится его служба. Что будет потом? Он над этим не задумывался. Важно было лишь то, что он видел новый рассвет.
Том наполняли рисунки. Иллюстрации, выполненные, похоже, разными людьми, в разных манерах и на разных материалах. Йатех видел пергамент, покрытый завитками красной и черной туши, из которых только внимательный наблюдатель сумел бы выделить абрис горного хребта и присевшего на нем замка. Рядом, на толстой странице веленевой бумаги, был изображен городской закоулок, темный и душный, открываясь на небольшую площадь, наполненную лавками. Канайонесс переворачивала страницы, открывая ему новые картинки: город, залитый светом гаснущего солнца, перекресток с имперским верстовым столбом, скрытая в лесу приземистая халупа, сад с тысячью деревьев, обсыпанных бледно-розовыми цветами, скальный палец, торчащий посредине равнины, словно последний зуб в старческом рту, селение в долине.
Некоторые рисунки были выполнены с чудесным совершенством, передавали малейшие подробности и прекрасные цвета, другие представляли собой лишь серию пятен и штрихов, и только через некоторое время человек замечал на них абрисы мест и пейзажей. Они разнились, как разнились материалы, на которых их рисовали: от пергаментов, не всегда высокого качества, через бумагу – и до тонких деревянных досочек и кусков березовой коры. Он заметил даже нечто, что выглядело как кусок материи, покрытой воском, на которой некто кропотливо выковырял берег некоей реки.
Малышка Канна просматривала книгу страница за страницей, на миг останавливаясь на каждой картинке и внимательно в них вглядываясь. Порой она трогала рисунок пальцами или водила по нему ладонью, не обращая внимания на то, что размазывает краску. И хотя еще три страницы были вырваны и брошены на землю, выглядела она довольной.
– Хорошая работа, – похвалила она не пойми кого. – Я не ошибалась, что в актерах и фокусниках дремлют самые разные таланты. – Взглянула на Йатеха, приподнимая красивые брови. – Ты не спросишь, зачем нам книга?
Он пожал плечами. Уже несколько раз они путешествовали сквозь порталы, чьи врата были заякорены в местах, размещенных на рисунках. Можно было не спрашивать.
– Не спросишь, – с некоторым весельем констатировала она. – Потому что знаешь, что мне хотелось бы, чтобы ты спросил. Делаешь это мне назло? Из-за чего? За вчерашний нагоняй?
Вчерашний нагоняй. Иавва не сражалась уже лишь кинжалами, использовала теперь еще и саблю, а он даже в трансе битвы едва мог отбивать ее атаки. Но он учился. Все время учился. Нет, в уроках их роли ученика и учителя не изменились, но он не переживал из-за поражений. А потому дело было не в очередном унижении.
– Нет. Просто мне не интересен ответ. Ты получила то, за чем мы пришли?
– Как видишь. – Она указала на книгу. – Даже больше. Некоторые из тех рисунков – истинные чудеса, куда их творцы вложили свои сердца.
– А это имеет значение?
– А как же, мой Носящий Мечи. Причем немалое.
В ее руках появился очередной рисунок, в котором Йатех узнал набросок, созданный уже мертвым бароном. Малышка Канна аккуратно разместила его между остальными рисунками, закрыла том и похлопала по дереву обложки.
– Готово. Ну почти.
Взглянула на старика:
– Не хватает, по крайней мере, шести рисунков, которые я заказывала. Сколько групп не добрались?
– Три. Три, госпожа.
– Наипрекраснейшая Компания Салога, Три Брата и Собака – и?..
– Веселый Фендес и Его Девицы, госпожа.
– Ах, верно, именно он. Была у него такая чернявка, у которой в пальцах жил талант рисовальщика. Я рассчитывала на ее рисунки гор Прощания. Они вообще добрались туда?
– Не знаю, – мужчина покачал головой. – Не приехали на Собрание.
– Знаю, ты уже говорил. – Канайонесс ласково улыбнулась. – Скажи, там было так же красиво и красочно, как и три года назад? Шатры, выступления, торговля фокусами, поединки акробатов и пожирателей пламени до самого утра?
– Да… да, госпожа. – Старик внезапно скрыл лицо в ладонях и расплакался тихими, рвущими уши всхлипами. – Так оно и было.
– И ты хотел бы туда вернуться? Через три года?
Он или кивнул, или согнулся еще ниже, всхлипывая.
– Так с чего тебе пришло в голову напасть на нас? Кто тебе о нас рассказал? Кто приказал схватить?
Тон ее голоса не изменился ни на йоту, но Йатех знал, что, взгляни он сейчас ей в глаза, увидит темноту. Ледяную и безжалостную.
– Погоди… У меня нет ни терпения, ни времени на такие вопросы. И у меня нет желания рисковать, что ты меня обманешь. Сделаем так…
Она даже не шевельнулась, а старик вдруг наклонился вперед и зарылся лицом в землю, словно кто-то наступил ему на загривок.
– Не двигайся, а не то я вырву тебе душу через нос и допрошу ее. Сколько их было?
Воин помнил, как она использовала такое с ним. Чувство, что ледяная рука сжимает его затылок, много раз будило его ночью. А ведь с ним она была ласкова, поскольку мужчина, воткнутый сейчас головой в землю, выглядел так, словно вот-вот умрет.
– Од… один… госпожа. На Собрании. Спрашивал… о черноволосой девушке, странствующей с иссарским охранником. Спрашивал, не видел ли тебя кто, не слышали ли мы сплетен, не заметили ли чего-то странного…
– И он узнал что-нибудь?
– Узнал все. Все о всех, госпожа.
– Все о всех, – повторила она задумчиво. – То есть ничего. Он купил тебя?
– Нет. Я не знал, что он ищет тебя. Ты была с нами на Собрании три года тому. Вместе с труппой Сагели. А он представил тебя как свою ученицу. И только потом… по дороге сюда мы начали думать. Тот мужчина… спрашивал о странных вещах, о которых мы могли слышать во время странствий. Но странным было то, что ты сделала три года назад. Впервые кто-то заказывал рисунки мест, по которым мы проезжаем, причем – почти всем группам на Собрании. Заплатив половину золотом, авансом. А в этом году ты не приехала – просто послала известие, чтобы мы привезли тебе эти рисунки. Мы начали что-то подозревать. Госпожа, я… мы… не хотели тебе ничего дурного. Хотели мы лишь…
– Схватить и проверить, не меня ли ищут. И взять плату, если бы это и вправду так оказалось. Сколько он предлагал?
– Три… три тысячи оргов.
Даже если сумма произвела на нее впечатление, она не подала виду.
– За ту девушку и ее иссарского охранника?
– Только за тебя, госпожа. Только за тебя.
Йатех уловил уголком глаза ее довольный взгляд. Пожал плечами. Попытались, не удалось им, какое значение имеет, кого они хотели убить?
Канайонесс наклонилась над стариком:
– Кем он был? На самом деле? Знаю, что знаешь – или догадываешься.
– Крыса… Имперская Крыса, госпожа.
– Ты уверен?
– Дамнэ… Великий Жонглер… вождь Собрания так сказал. Собрал всех главных трупп и сказал, что это Крыса и что и волос с его головы не может упасть. Никакого несчастного случая с вилами или под копытами коня. Сказал, что получил слово из самой Норы, что не время для шуток. И все. Тебя ищет Империя, госпожа.
Медленно поднялся, а скорее, это она позволила ему подняться, и взглянул ей в глаза. Она улыбнулась.
– Меня? – Холодная жестокость лжи резала, словно нож. – А с чего тебе пришло в голову, что я – та самая девка, о которой речь? Мой охранник не заслоняет лица, как иссары, а моя приятельница происходит из места, о каком ты даже не слышал. Они ищут не меня. Мне жаль.
Пожала плечами, и, пожалуй, именно простота ее жеста окончательно сломила старика. Мужчина скорчился, будто произнесенные слова стали пинком ему в живот, а через миг он снова поднял голову, но смотрел не на Маленькую Кану, а на тела двух юношей, лежащих в таких позах, словно сморил их внезапный сон.
– Да, – Канайонесс кивнула. – Они умерли зря. И это твоя вина. Если бы ты доставил картины и взял деньги, завтра вечером вы бы пропивали их. А так…
– Су-у-у-ука-а-а-а!!!
Демон, которого Йатех ранее заметил в глазах той женщины, пробудился с рыком. И не один. Воин едва успел повернуть голову и потянуться за мечами, когда две, три – нет, все четыре женщины с рычанием вскочили и бросились на Иавву, выкрикивая что-то голосами, наполненными безумием. Ее кинжалы были быстрее атакующей змеи, но казалось, что уколы молочных клинков не произвели на напавших никакого впечатления.
Женщины сумели добраться до нее, у двух были ножи, третья сжимала в руке камень, а четвертая – палку. Опрокинули девушку, и вся пятерка покатилась по земле.
Скрежет клинка, вытягиваемого из ножен, заставил Йатеха остановиться на полушаге, развернуться и ударить. Так быстро, что кривые клинки словно стали полосой тени, а старик наткнулся на эту тень и оказался ею разрубленным. Нож выпал у него из пальцев.
Малышка Канна взглянула на Йатеха – нет, сквозь него, в сторону остальных пленников, а темнота наполнила ее глаза.
– Огхор .
Это было слово, которое она произнесла, когда трое мужчин пытались сбежать в лес.
Убей.
Он развернулся и бросился в сторону Иаввы.
Светловолосая как раз поднялась с земли, лежащие рядом с ней тела выглядели так, словно сотня пьяных фехтовальщиков испытывали на них остроту своих клинков, и уже бежала к детям. Промчалась между двумя самыми старшими, которые пытались вскочить и броситься наутек, а кинжалы ее описали короткие дуги, и мальчик с девочкой закрутились в медленном, жутком пируэте, а потом они упали, тоже медленно, с глазами, наполнившимися колышущимися над ними деревьями.
Мальчик – может, лет шести – распахнул рот для крика, но тот не родился, белый клинок задушил крик, ударив мальчугана в шею. Двое следующих детей умерли, не успев и моргнуть, – две маленькие куколки, которым кто-то обрезал шнурки.
Иавва притормозила и развернулась к двум оставшимся: пятилетней девочке, чья мать выбрала смерть, и малышу неясного пола помладше. В глазах детей не было и искры сознания.
Йатех на бегу сунул ифиры  в ножны, подскочил к девушке и толкнул двумя руками.
Та полетела назад, превратив падение в переворот через плечо, словно – помилуйте нас, боги, – последние месяцы именно это они и отрабатывали, а после встала перед ним с кинжалами в ладонях. Он подскочил и атаковал ее снова. Она увернулась, но он успел ухватиться за свободную одежду на ее груди и дернуть. На этот раз пригодился его больший вес, выбил ее из равновесия, подсек ноги и швырнул через бедро.
Она сама его такому научила.
Иавва плавно кувыркнулась и снова встала перед ним.
Но впервые за много дней взглянула ему прямо в глаза.
Светлое лицо, светлые волосы, брови и ресницы. И радужки настолько бледные, что в солнечном свете сливались с белками. Как сейчас. Две черные точки зрачков смотрели на него внимательно, с твердостью, редко встречаемой даже на тренировочной площадке.
Иавва всегда смотрела именно так. Одеваясь, подкладывая в огонь, наливая вино в кубок и глядя на кружащих в небе птиц. Словно всякое действие, даже самое простое, требовало всего ее внимания. Малышка Канна однажды сказала, что их спутница является тем, что делает здесь и сейчас.
А сейчас она убивала.
И смотрела прямо на него:
– Это называется дилемма.
Голос Канайонесс раздавался откуда-то слева, Йатех не рискнул взглянуть туда. Стоит моргнуть, и Иавва метнется к двум оставшимся детям. Он потянулся за ифиром , одним – если хотел ее удержать, а не убить, то нужно было иметь свободную руку.
– Она знает, что тебя нельзя убивать или калечить. Но одновременно она получила приказ и не может его исполнить. Повнимательней с мечом, если ее ранишь, она перестанет быть добренькой.
Йатех не ответил, глядя на противницу. Черные шпильки зрачков сверлили его.
Двинулась она внезапно, без малейшего сигнала, сделала полшага влево, а когда он качнулся в ту сторону, бросилась в другую. Но он знал этот фокус, уже видел его раз-другой, а потому лишь протянул руку, поймал девушку за короткие волосы и остановил: от рывка у нее хрустнули позвонки.
– Ой-ой-ой, это было больно.
Он проигнорировал Малышку Канну. Потянул Иавву назад и снова встал между ней и детьми:
– Отзови ее.
– Зачем? Это они на нас напали. Ты никогда не слышал, что во враждебном племени убивают и детей с женщинами? Чтобы не выросли мстители. Твой народ тоже так делает.
– Это другое.
– Почему?
Он не мог ответить. Иногда, особенно во время хоровода кровавой мести, который вырывался из-под контроля так, что даже железные цепи Закона Харуды не могли удержать, иссарам тоже убивали врагов до последнего человека. Но случалось это исключительно редко, Йатех не слышал о таком ни при своей жизни, ни при жизни своих родителей. Тут было иначе. Эти дети не могли сопротивляться, а вина их стала виной уже мертвых родственников.
– Сперва ты приказываешь мне забыть, откуда я происхожу, а потом пытаешься убедить – чем? Законами народа, к которому я уже не принадлежу? Я уже не иссар. Я Керу’вельн, я всего лишь ношу твои мечи.
По знаку, которого он не видел, светловолосая убийца спрятала кинжалы и застыла в неподвижности. Знал, что это тоже не имеет значения.
– Просто оставь ее, – добавил он. – Ты получила, что хотела, давай просто уйдем.
– Нет. – Голос Канайонесс обрел новые мрачные тона. – Я не настолько жестока.
Иавва двинулась, в руке ее блеснула сабля. Йатех отбил один, второй, третий удары, она добралась до него, пнула в колено, толкнула плечом, наступив на ногу. Он полетел на спину, продолжил движение, превращая его в переворот через плечо, на миг потерял девушку из виду.
Движение слева.
Легкое, как падающий лист, прикосновение.
Блок быстрее мысли.
Черный клинок, превращающийся в дымную полосу.
Тихий писк.
Он замер в приседе, с мечом, остановленным в каком-то неестественном полудвижении, глядя на обсидиановый клинок. Только на него.
Чтобы не смотреть на то, что лежало в трех шагах дальше, держась за рассеченный живот. На то, что бесшумно корчилось в позе зародыша, замирало, трясясь в судорогах.
– Иавва, стой. – Казалось, голос Малышки Канны доносился издалека, из-за толстой завесы. – Оставь.
Воин посмотрел на светловолосую, стоявшую почти на расстоянии меча, с телом последнего ребенка у ног. Сабля ее окрасилась красным.
Девочка, которую он ранил, свернулась, обняла колени руками. Прикрыла глаза.
– Уезжаем. Сейчас же. Иавва со мной. Ты можешь остаться, чтобы прибраться.
Он даже не взглянул в ее сторону.
– Это удаленное место, – продолжала она. – Миль тридцать до ближайшего села. Лисы, волки и одичавшие псы скоро будут здесь. Посмотри на небо, герольды стервятников уже несут вести.
Ему не было нужды смотреть, хриплые голоса воронов и ворон уже некоторое время слышались с ветвей.
Он встал, встряхнул клинок и сунул его в ножны. Услышал фырканье лошадей и скрип упряжи.
– Мы едем на юг тропой, которая тебе известна. Встанем на постой там, где и в прошлый раз. Поспеши, или тебя опередят волки.
Мягкий стук копыт по подлеску начал отдаляться.
Йатех подошел к девочке и встал на колени. Она не открыла глаз и даже не вздрогнула под его прикосновением. Дышала неглубоко.
– Я расскажу тебе сказку, – прошептал он, хотя не был уверен, что она его слышит. – О пустынном лисе, его жене, потерянных детях и духе солнца. Не бойся, сказка не длинная. И все закончится хорошо. Все там возвращаются домой.
Он сильнее ухватился за рукоять ифира .

Глава 6

Солнце заходило невыносимо долго, золотые, а потом и красные отблески с небывалым упорством буравили темную синеву неба, словно эта битва между светом и тьмой должна была стать последней в истории мира. Закоулки портового района, если эту пару десятков улочек кто-то мог бы назвать районом, смердели сегодня сильнее обычного, а тени, в них лежавшие, казались зловещими. Альтсину вдруг почудилось, что он не должен туда входить. Он скривился, сплюнул на камни, вызвав удивленный взгляд брата Найвира, и двинулся вперед.
Еще одно уклонение.
Каману выстроили над природным портовым бассейном. Из берега, почти везде заканчивающегося отвесным клифом, в этом месте выходил пояс скалистого полуострова, длинного и узкого, серповидно отрезающего фрагмент моря шириной в четверть и длиной в половину мили. Единственный выход в залив был неполных триста ярдов диаметром и отделялся скалистым островком, на котором стояла каменная сторожевая башня, снабженная катапультами и баллистами. Во время отлива, когда портовый бассейн почти превращался в озеро, к ней можно было добраться морем, бредя по колени в воде. К тому же Совет города некогда выделил целое состояние, чтобы перегородить выход еще несколькими искусственными островками, так, чтобы лишь четыре корабля одновременно могли входить в порт – или его покидать. Именно потому несбордийцы не напали на город со стороны моря. Даже они оказались не настолько глупы.
Но полуостров, благословение для кораблей, что укрывались за ним от океанского гнева, одновременно отрезал низкие районы города от морского бриза. Три соседних с морем района, Портовый, Рыбацкий и Плотничий, даже во время штормов дышали воздухом, который вонял, словно испарения над проклятым погостом. Гнилая рыба, старый ил, прелые водоросли и – естественно – грязь со всего города. Канализации в Камане не было, а потому, согласно решению Совета, все нечистоты и отходы надлежало вывозить в бочках за стены и сбрасывать в море. В теории, естественно, поскольку стоило это дорого, а люди привыкли такие проблемы решать по-своему. Чаще всего открывали ночью окна и выплескивали все в канавы, откуда оно медленно и неторопливо стекало вниз.
Портовый район находился ниже остальной части города, мощеные дороги порой опускались так отвесно, что для того, чтобы поднять товары наверх, использовали носильщиков, поскольку животные не сумели бы вытянуть повозки, а потому все, что попадало в канавы в высоких районах города, естественным образом в конце концов стекало сюда. В результате каманский порт считался самым безопасным в мире; моряки утверждали, что в нем невозможно утонуть, потому что вода обладала густотой масла, и что если кто-то сумеет достаточно быстро перебирать ногами, то без труда сумеет дойти по ее поверхности до самого берега. К тому же припортовые районы страдали болячкой всего города – недостатком места, – и каждый дюйм пространства был важен и здесь. Даже таверны в этом районе возвышались на пять этажей, а склады нависали над ними, словно мрачные старики над группкой расшалившейся молодежи.
Было тут узко, темно, смрадно и липко. Такой городской крысе, как он, следовало чувствовать себя здесь как дома.
Альтсин тихо выругался, когда поскользнулся в третий раз, хотя они едва вошли на территорию порта. Предпочитал не думать, по чему он идет. Если в течение пары следующих дней не начнется дождь, этот слой вонючей грязи местами достигнет нескольких дюймов. Единственное, что Альтсин мог сделать, это высоко подвернуть рясу; сандалии придется мыть и сушить несколько дней. Брат Найвир взмахнул руками и, чтобы не упасть, оперся о ближайшую стену. Охнул, застонал и отклеился от нее с заметным чавканьем. В этом районе, похоже, нечистоты тоже выплескивали за окна.
– Опя-а-а-ать?.. Прекрасная Госпожа в Бесконечной Доброте, отчего ты так испытываешь своего сына?
– Сумки целы? – прогудело из темноты.
– Да, брат, да. – С большей злостью произнести это было бы невозможно. – По твоему совету, я передвинул их на грудь.
– Человек, падающий на лицо, обопрется руками, а кто падает на спину – нет.
– Еще одна мудрость из твоей книги?
– Естественно. – Голос из темноты не казался обиженным. – И какая из этого следует мудрость?
– Без понятия. – Брат Найвир, похоже, пытался встать так, чтобы липкая ряса не клеилась к телу, а худощавое лицо его, увенчанное шапкой кое-как подстриженных светлых волос, выражало целую гамму эмоций, от отвращения до отчаяния. – Ах, погоди, я знаю. Безопасней иметь большую жопу, чем большое пузо, верно? Или… если у тебя нет рук, то и дело станешь падать мордой в грязь?
– Это тоже. Но мудрец сказал бы, что лучше упасть, идя вперед, чем отступая. Брат Альтсин?
Вор вздохнул и передвинул свои сумки на живот. Домах из К’ельна был как прилив: спокойный, мягкий и такой же неуступчивый. Уж если что-то вбивал себе в голову, напоминал, просил, выражал вежливый интерес и столь же вежливо настаивал, пока все не складывалось по его мысли.
С самого начала он заявил, что если уж Альтсин решил отыскать покой в ладонях Милосердной Госпожи и надел рясу, если он работает и молится с остальными, то Домах станет называть его братом, хотя формально это не соответствовало правилам ордена. Кого-то такого, как вор, кто не приносил монашеских клятв, надлежало именовать гостем или ждущим. Но для брата Домаха Альтсин стал «братом Альтсином». И точка, никаких отступлений. Как и с сумкой с хлебом: она должна оставаться на животе, чтобы уберечь ее во время падения. И лучше уступить сразу. А хуже всего, что, если б вор не послушался и измазал груз, Домах даже не скривился бы, не стал драматически вздыхать и стонать: «Я же говорил». Он просто улыбнулся бы ласково, помог ему подняться, отобрал сумки и сам бы их понес.
Мало существует вещей более раздражающих, чем люди, которые правы – и не упрекают никого в этом.
– Готовы?
– Да, брат. – Найвир закатил глаза и отказался от попыток отлепить рясу от тела. – Пойдем.
Вор повыше поднял масляную лампу. Стены блеснули островками отпадающей побелки, залоснились влажными лишаями разнообразнейших цветов. Самые низкие окна находились в добрых двенадцати футах над уровнем улицы, уже тем самым став серьезным препятствием для грабителей, но решетки на окнах давали понять, что хозяева предпочитали подстраховаться. Умно.
Они двинулись в глубь улочек портового района. Вор ставил ноги широко, ища в свете лампы на мостовой места, которые лоснились меньше. Брат Найвир старался шагать след в след. Тени их прятали во мраке остальную часть улочки, а потому о присутствии третьего монаха свидетельствовал лишь отзвук регулярного шлепанья – а вернее, плеска – его обувки. Альтсин поднял голову. Окрестные дома, главным образом склады и ночлежки портовых работников, вставали в шесть этажей, вверху поблескивала мглистым пояском узкая полоска звездного неба. Все окна были темными, когда б не лампа, шли бы они словно по дну узкого ущелья. В таких местах легко устраивать засады, враг может затаиться наверху и превратить улицу в смертельную ловушку. Несколько лучников, чуть-чуть камней…
Уклонение.
Он усмехнулся, и рождающийся в нем гнев исчез в этой улыбке. Нет, он не станет злиться на каждую странную мысль и ассоциацию. Гнев не поможет, а единственным его эффектом станет чувство, что он строит из себя идиота. Придет время решения дел с этим сукиным сыном, влезшим ему в голову, и, когда вор сумеет извлечь его из головы, лично отпинает по божественному за… по душе.
Он улыбнулся еще шире, радуясь, что двое братьев этого не видят. Так было лучше. Как там советовал Явиндер? Тот проклятущий авендери  мертвого бога, у которого даже имени не было? Коли его, раз за разом коли его стилетом, пока он не отступит. Стоило предупредить, что лучший стилет – это тот, который кривит твою физиономию мерзкой улыбочкой. По крайней мере именно тогда вор чувствовал, что становится собой.
Шлепанье Домаха вдруг стихло. Они остановились.
– Ступайте вперед, у меня сандалия развязалась, сейчас вас догоню.
Альтсин пожал плечами и зашагал дальше. По сторонам улицы появились первые закоулки, темные, словно мысли самоубийцы. Альтсин подошел к первому из них и трижды зазвонил в маленький колокольчик. Тишина. Во втором и третьем переулке – тоже. Зато в четвертом что-то шевельнулось.
При виде двух мужчин, держащих в грязных лапах деревянные, набитые ржавыми гвоздями палки, ему захотелось улыбнуться. Снова?
Но он лишь отступил на несколько шагов, широко разводя руки.
– Мы братья из собрания Бесконечного Милосердия Великой Матери, – пояснил Альтсин, словно они не видели, кто перед ними. – Мы разносим теплую пищу убогим.
Шум за спиной заставил его оглянуться. Еще двое грабителей отрезали ему и Найвиру путь к бегству. Ловко. Простецки, но ловко.
Говорили, что монахи некогда в одиночку входили в переулки, но с той поры, как нескольких нашли нагими, избитыми и ограбленными, без ряс, приор высылал их на раздачу милостыни тройками. Похоже, это не всегда останавливало нападающих. Вор обменялся взглядом с молодым монахом. Мелкий и худой Найвир едва доставал ему до плеча. Слабый противник даже для одинокого бандита, и, наверное, потому все четверо таращились на Альтсина. Тот вздохнул.
– Эт’лано, господинчики. – Самый низкий из нападавших ухмыльнулся, открыв удивительно белые и ровные зубы. – Пот’му, шо мы убоги, так убоги, шта аж эге-гей, пузо у нас к хребтине прил’пло, в башках от голода крутится, ручки наши на все ст’роны трясутся, вона…
Он выставил перед собой руку, в которой держал палку. И правда, кончик ее немного дрожал.
– Да и потеря у нас тут случимшись, т’кая потеря, шта у человека душу ломит и сердце, – вздохнул он драматически. – Но шта ж, б’ло и прошло, зато милость Близнецов прямо на добрых людей нас повывела, тех, шта охотно стр’ждущим подмогают. Стал быть, нам типа.
Его товарищ кисло и неприятно скривился и добавил:
– Так мы б о подмоге попросили. – Говорящий не мог похвастаться здоровыми зубами, как его приятель, но, похоже, чувство юмора у него было схожим. – Эти сумки со жрачкой, шоб брюха детишек наполнять, рясы, шобы мерзнущие спины согреть, обувки – и ништо, шта вонючие, мы не переборчивы.
– Брат Найвир? – Вор, не спуская глаз с обоих грабителей, расслабил плечи и старался не ухмыльнуться слишком провокационно. – Полагаю, что это матросы с какого-то вшивого корыта, которые сошли на берег и ищут быстрого заработка. Местные знают, что наши рясы продать нельзя. Видно, утром их шаланда выйдет в море, а значит, они полагают, что толкнут их где-то на континенте. Судя по одежке, особенно по тем черным штанам, акценту и тем, что клянутся Близнецами Моря, они с окрестностей Ар-Миттара. А учитывая отпечатки весел на ладонях, они наверняка из экипажа галеры, которая вчера привезла кувшины и стеклянные кубки. «Черная Чайка». Я прав?
Грабители распахнули от удивления рты.
За спиной Альтсина кто-то охнул, раздался звук, словно столкнулись две зрелые дыни, а потом – будто на землю упали два мешка с зерном.
– Брат Домах?
– А’Каменоэлеварренн  говорит, – голос монаха не изменился ни на йоту, – что позор уступать злу, склонять перед ним голову, падать на колени, прикрываясь нелюбовью к насилию. Потому что зло, которому ты не противостоишь, вырастет, окрепнет и пойдет в мир, обижать других. А их обида станет твоей виной.
Палка, вытянутая к Альтсину, задрожала и опустилась. Владелец ее уставился над плечом вора и выглядел так, словно увидел свою смерть.
– Выживет ли это зло?
– Конечно, брат Альтсин, иначе как бы оно могло изменить свой путь?
– Хорошо. Вы. Эй! Вы! – Альтсину пришлось повысить голос, чтобы привлечь внимание неудавшихся бандитов. – Может, в это непросто поверить, но брат Домах бегает быстрее гончей. Я бы и сам не сбежал, даже дай он мне милю преимущества. Бросайте оружие.
Палки стукнули о землю почти одновременно.
– Это третий раз за последние четыре месяца, когда на нас нападают. И всегда понаехавшие, матросская рвань, которая и у безоружной женщины с ребенком у груди последний грош из руки вырвет. Мы из-за вас теряем время, вы это понимаете?
Ответом была лишь тишина, взгляды, устремленные за его спину, нервные сглатывания.
– Это вопрос!
– Э-э-э… – Матрос пониже, похоже, и правда собирался ответить.
– Нет. – Альтсин чувствовал, как проклятый ледяной поток, который иной раз наполнял его вены, появляется где-то в районе солнечного сплетения и с каждым ударом сердца растет все шире. Удивился, что изо рта его, когда дышит, не вырываются облачка пара. – Не стони. Ты ведь согласен, что убогие требуют помощи? Просто кивни. Хорошо. Тогда раздевайся. И твой приятель тоже. А потом разденьте своих товарищей. Хорошие штаны и рубахи пригодятся всякому. Вперед!
Несколько ударов сердца мужчины стояли совершенно неподвижно. Грабить группу монахов – но быть ограбленными группой монахов…
Альтсин не мог видеть, как брат Домах сделал шаг вперед, но стоявшие перед ним мужчины вдруг сильно побледнели и принялись раздеваться. Никто из них даже не подумал потянуться за ножами, которые они носили у пояса.
– И ботинки. Найдем для них нового владельца. Дайте вещи брату Найвиру. Хорошо. А теперь – тех двоих. Быстро!
Собственно, ему не было нужды повышать голос, хватило решительного тона и соответствующего акцента. Через минуту Найвир прижимал к груди четыре пары штанов, четыре пары матросских ботинок и четыре рубахи. Ножи лежали на брусчатке у его ног. Выглядел он… довольно потешно с этим удивленным выражением лица.
Альтсин задумался, не приказать ли матросам отдать и набедренные повязки вместе с шерстяными носками, но решил, что это была бы уже жестокость. Кроме того, брат Домах как раз издал нетерпеливое пофыркивание, которое прозвучало словно за спиной у вора засопел рассерженный бык.
Он обернулся.
Домах из К’ельна утверждал, что происходит с юга, с места, лежащего далеко за пустыней Травахен, из одного из городов-государств, занимающих западное побережье континента и жмущихся к нему островов. Государства эти, естественно, обладали своими названиями, но, во-первых, обычный меекханец откусил бы себе язык, пытаясь их произнести, а во-вторых, как говорили моряки, тамошние границы и династии менялись быстрее, чем хорошая девка меняет клиентов. Вроде бы столица одного из государств звалась К’ельн, а Домах был жрецом местного культа Баэльта’Матран. Но все это не имело никакого значения, когда человек оказывался против него лицом к лицу и начинал задумываться, за какие грехи боги поставили на его пути этого монаха.
Брат Домах имел семь футов и четыре дюйма роста, а из рясы его можно было бы поставить шатер для полудюжины людей. Темное лицо с орлиным носом и дикими глазами украшали два ритуальных шрама, создавая на правой щеке нечто вроде примитивной пиктограммы. Черную бороду, доходившую до середины груди, он заплетал в грубую косу, зато голову брил налысо. При этом в плечах был широк, словно… эх… Милостивая Госпожа некоторым не жалеет ничего.
– Ты закончил с ними, брат? – снова этот голос, спокойный и вежливый.
Альтсин почувствовал, как стекает с него раздражение, а лед в венах тает.
– Да, брат Домах. Я закончил.
– У нас есть работа.
– Знаю. Пойдем.
Темнокожий гигант отступил в темноту и через миг вынырнул из нее с котлом, полным юшки. Десятигаллоновую емкость, обернутую в толстый плед, он держал одной рукой так, словно была это крохотная корзинка с печеньем. Вор оглянулся через плечо. Неудавшиеся грабители исчезли, забрав своих приятелей. Только ножи лежали на земле. Он пнул их под стену, где те утонули в слое липкой грязи.
Пора возвращаться к работе.
– Ну и голос у тебя был.
– Что? – Он глянул на Найвира.
– Голос. Словно у офицера, что муштрует свой отряд. «Нет! Не стонать! Раздеваться!» – Молодой монах смотрел на Альтсина с улыбкой. – Ты служил в армии?
Гнев ударил вора, словно раскаленная докрасна цепь. Он прыгнул к Найвиру так быстро, что тот отшатнулся и уселся на мостовую, все еще прижимая к животу трофейную одежду. Конечно, дело вовсе не в том, имел ли Альтсин что-то общее с армией или войной. Скорее, в том, что был он, чтоб его разорвало, – пусть и частично, но был! – квинтэссенцией войны, одной большой, проклятущей и ужасающей резней, в которой не важны никто и ничто и которая шла поколениями, засасывая, пережевывая и стирая в пыль, словно проклятый водоворот, миллионы, а этот недоделанный полуумок, как ни в чем не бывало, спрашивает, имел ли он что-то общее с армией, с любой из армий, а я, головой твоей полком тяжелой пехоты трахнутой матери, сам был гребаной армией! Чувствовал каждого ее солдата, от барабанщиков и трубачей до элиты элит, сраных ветеранов, я истекал с ними кровью, плакал и умирал, поднимал им дух, убирал страх и наполнял сердца раскаленным железом! Мы сражались, чтобы сдержа…
Уклонение!
Нет! Нет, сукин ты сын!
Волна льда наполнила его вены, жар и холод сошлись в схватке. Он остановился на половине движения, медленно вытянул руку и помог монаху подняться.
– Пойдем, – проворчал вор.
Остаток ночной работы прошел почти в полном молчании. Они шагали улицами-каньонами, освещенными лишь сиянием их лампы, а серые стены наклонялись над ними, как укоры совести. Они наведывались в проулки поблизости от таверн, единственных точек в районе, где пульсировала жизнь, а шум и свет, выплескивавшиеся из окон, ломали впечатление, будто монахи странствуют по некоему некрополю; они входили на самый берег залива, к воняющей как-бы-воде, на которой нечистоты из всего города создавали слой в два дюйма толщиной и где море лишь в нескольких десятках ярдов от берега взблескивало небольшими волнами. Всюду они вкладывали в трясущиеся ладони хлеб и сушеную рыбу, наполняли миски нищих теплым супом.
Также монахи оставили страждущим и матросскую одежду и обувь. Альтсин, как всегда, удивлялся, сколько голодных и замерзших бедняков ждало их в порту, но удивляться-то не стоило. Если в Камане кому-то не везло и у него не было денег, чтобы оплатить корабль на континент, город становился ловушкой. Из районов, расположенных выше, бездомных и нищих гнали городские стражники, а потому несчастные скатывались на самый низ, странствуя вместе с нечистотами в сторону порта. Потому что лишь здесь могли найти полусожженный склад, рыбацкую хибару или просто кусок менее грязной брусчатки и существовать там, рассчитывая на…
На чудо.
Было в таком нечто горькое и символичное, гигантское богатство, возвышающееся над бесконечным несчастьем.
Вор погрузился в работу, полностью сосредоточился на ней, не одаривая сотоварищей даже коротким взглядом, а они, ощутив, похоже, его настроение, ни о чем не спрашивали. По мере того как из котелка исчезал суп, а сумки становились все легче, его покидал и гнев. Найвир нарушил неписаное правило, велевшее не расспрашивать и не пытаться гадать вслух, какой каприз Владычицы Судьбы загнал человека в попечительные ладони Великой Матери. У каждого из монахов была своя тайна, большинство их искали в расположенном на краю мира монастыре тишины и покоя, а кое-кто – и искупления вины. Говорить о чужом прошлом было дурным тоном.
Но брат Найвир – это брат Найвир. Можно подозревать его во многом, но только не в злой воле.
Альтсин без предупреждения остановился – так, что идущий за ним ткнулся в его спину, – поднял лампу повыше, словно желая внимательней присмотреться к чему-то, спрятанному в тенях.
– Брат Найвир…
– Да?
Вор услышал, как тот сдерживает дыхание.
– Я не служил ни в какой армии или вольной компании, я не был атаманом разбойников. Но если еще раз спросишь меня о прошлом, я проверю, нельзя ли использовать чью-то дурную башку вместо мяча.
– Эй, я привязан к своей голове.
– Я не говорил, что будет легко. И не говорил, что отделю ту башку от тела. Это испортило бы все развлечение.
Брат Найвир тихонько вздохнул.
– Догадываюсь, брат Альтсин, – согласился он смиренно.
Они пошли дальше; вор чувствовал, как с каждым шагом его покидает ярость. И желание обернуться, вмазать идущему позади брату лампой по голове, а затем найти ближайший корабль и покинуть Каману. Поплыть на континент. В Понкее-Лаа. Это был чуть другой приступ. Непредвиденный и резкий, он впервые за несколько месяцев начал думать о себе в первом лице, словно воспоминания Реагвира оказались его собственными воспоминаниями. Это плохо… очень плохо.
Нужно как можно быстрее отыскать сеехийскую ведьму.
Завтра он встретится с людьми Райи, и хорошо бы им иметь для него новости. Лучше что-то вроде: да, мы ее нашли, она в городе, продает магические порошки, которые позволяют быстро и безболезненно избавляться от старых богов в головах.
По сходной цене.
Он легонько улыбнулся. Так-то лучше. Пока он может шутить – все в порядке.
Еще несколько улочек – и они возвратятся в монастырь.

* * *

Наткнулись на них в конце своих трудов, когда котелок супа был почти опустошен, а сумки с едой опорожнены. Миновала полночь, а насколько они устали, свидетельствовало то, что Альтсин давно не ощущал никаких запахов и не обращал внимания, по чему бредет, а брат Найвир уже какое-то время не отзывался. Что бы там ни говорили о ночных странствиях, были они утомительны.
Они лежали посредине улочки, два абриса, напоминавшие в свете лампы две кучи тряпья и кусков дерева, выброшенных на берег по капризу моря. Большой и маленький. А скорее – маленький и еще меньший. Альтсин остановился и в течение нескольких ударов сердца смотрел, пытаясь понять, что он, собственно, видит. Только через какое-то время разглядел худые руки и ноги. Блестящую кожу, заслоняющий лицо колтун темных волос, серые лохмотья, будто их сшили из кусков прожеванных шкур. Женщина? Девушка? Пожалуй.
И ребенок.
Первым его обошел брат Домах, семь футов и четыре дюйма милосердия и внимания. Наклонился, потом присел, ласково отводя лежащей волосы с лица. Проверил пульс, сперва на запястье, полностью исчезнувшем в его лапище, потом на шее. Решительным движением стянул плед, хранящий в тепле котел с супом, и укрыл девушку.
– А ребенок?
Большой монах поднял тело поменьше, встряхнул его. Деревянные руки и ноги стукнули, мешковатый корпус бессильно обвис. Кукла. Вор прикрыл глаза: «Вот сучья лапа, – подумал он, присматриваясь к девушке, очередной жертве мечтаний о богатствах Каманы, лишившейся иллюзий и заканчивающей жизнь в порту, – я дал себя обмануть. Нужно найти ей какое-то убежище и, пусть уж, оставить ей плед».
Он произнес это вслух.
– Нет. – Домах покачал головой. – Мы должны забрать ее к приору.
– И переодеть в молодого брата? Я слышал разные сплетни о монастырях – и вот наконец-то одна оказывается правдивой. – Альтсин позволил себе толику сарказма. – Мы не можем забирать все, что находим на улице, потому что за стенами нам не хватит места.
– Это не вещь, брат Альтсин.
– Я этого и не говорил.
– Знаю. Прости. А теперь взгляни.
Монах открыл бедро девушки. Высоко, на внутренней стороне, почти у паха, кожу уродовало темное клеймо.
– Знак галеры? – Найвир тоже прошел мимо вора, склонился и прочел: – Ар-Миттар. Восточный Порт. Собственность компании Кода. Хм. Он не выжжен. Необычно.
Именно. На миттарских галерах служили как вольнонаемные, так и невольники. Имперское право, запрещающее рабство, никогда не охватывало Ар-Миттар, а потому галеры, входившие в этот порт, в экипажах своих имели, кроме свободных матросов, еще и закованных в цепи несчастных, грязных, ободранных и истощенных рабов, с клеймом галеры, выжженным на коже, и со спиной, знакомой с кнутом.
Но женщин среди них не было никогда.
Странно.
– Так что? Заберем ее в монастырь и отыщем того Кода? Чтобы вернуть ему его собственность?
Кто знает, понял ли брат Домах насмешку. Миттарские торговые компании насчитывали по нескольку сотен кораблей, и обычно названия их не имели ничего общего с настоящими владельцами. Разобраться, какой из кораблей, причаливших в порту, принадлежит компании Кода, было почти невозможно, если только капитан его сам не захотел бы в том признаться. Но гигант проигнорировал сарказм и просто взглянул в глаза Альтсину. Обычно Домах и так пробуждал инстинктивный страх, но увидь неудачные грабители его глаза сейчас – наверняка бы напустили в портки со страха.
– Это не собственность, брат Альтсин, – грозно проворчал монах. – Человек не может быть чьей-то собственностью.
– Потому-то приор и не посылает тебя в порт, когда в нем причаливают невольничьи галеры. Камане не нужна война с Ар-Миттаром. Почему ты хочешь ее забрать?
– Подойди и взгляни. – Гигант сильнее открыл лицо девушки.
Светлая кожа, пусть и грязная как не пойми что, высокие скулы, миндалевидные глаза, узкий подбородок. Чтоб его!
– Это невозможно. Они не могли оказаться настолько глупыми.
– Нет? У нее следы от веревок и кнута.
Мощный монах указал на запястья и щиколотки девушки, снял плед и обнажил ее спину. Та тихонько застонала, веки ее затрепетали, Домах тут же склонился и поднял ее с земли, прижал к груди. Словно держал на руках маленького ребенка.
– Они точно не нападали ни на какое поселение, – проворчал он уже тише. – Но если бы наткнулись на лодку вдали от берега? Или выловили бы ее в море? Закон Ар-Миттара гласит, что выловленное в море – принадлежит капитану.
Вор посмотрел на удерживаемую Домахом девушку:
– Она сбежала от них? Могли рассчитывать, что вывезут ее на континент и продадут в каком-то из северных городов. Или что поплывут на юг, к вам или дальше, к Даэльтр’эд. Там за молодую рабыню из экзотического племени можно получить столько, сколько за хорошего скакуна.
Найвир смешно сморщился:
– Не понимаю.
Альтсин вздохнул:
– Взгляни на нее. Не как монах. Она… была красивая, очень красивая. Сеехийки считаются исключительно красивыми женщинами. Некоторые мужчины готовы много заплатить за такую наложницу. Проклятие, ты раздаешь хлеб и суп женщинам, зарабатывающим на жизнь передком, а миг назад ты читал знаки, которые у нее без малого между ногами, а потому можешь теперь не краснеть. Я готов поспорить, что именно затем их и не выжгли железом. Не хотели портить кожу. – Вор скрипнул зубами. – Сучья лапа! Домах прав. Нельзя оставлять ее здесь, потому что к утру может стать известно, что в порту – сеехийская девушка, а посчитай ее родственники, что Камана имеет с похищением нечто общее… Мы заберем ее в монастырь, приор сообщит Совету. Пусть проведут расследование, какой из капитанов настолько глуп, чтобы рисковать сеехийской родовой местью.

Интерлюдия

Ехали молча. Уже много часов они ехали молча, и тишины этой никто не собирался прерывать. Ему это не мешало. Он помнил… сцены. Костер, котелок с булькающим варевом, ни запаха ни вкуса которого он не ощущал, тянущий от земли холод, подрагивание ладони, машинально оглаживающей рукояти мечей. Он помнил мужчин, заступивших им путь на лесной тропинке. Четверых. Их главарь ухмылялся, потрясая топором, а потом – посмотрел ему в глаза, и отвел взгляд, и вдруг отступил в кусты, освобождая путь.
Странствовали они неторопливо, не спеша, а тишина вокруг них наливалась, словно густеющая смола. Малышка Канна поглядывала на него из-под челки черных волос, Йатех чувствовал это, порой перехватывал ее взгляд, в котором ничего не мог прочесть: ни злости, ни гнева, ни печали. Тот оставался абсолютно… равнодушным.
На второй день они разбили лагерь в небольшой котловинке, разожгли костерок и съели приготовленный на скорую руку ужин.
А потом по невидимому знаку Иавва поднялась и исчезла между деревьями. Они остались одни.
– Что ты помнишь из того лагеря?
Он помнил, что когда закончил сказку, то уложил девочку вместе с остальными детьми на повозку, у которой были двери, и запер вход. Если в окрестностях не было медведей, любители падали не сумеют добраться до тел. А потом он отправился следом за Канайонесс. Его ждало еще несколько месяцев службы, после которых он будет свободен. Но говорить об этом сейчас он не хотел. Лишь заглянул ей в глаза, такие обыкновенные и спокойные, что почти мог поверить, что разговаривает с нормальной девушкой.
– Не ответишь?
– Нет.
Он отозвался впервые за два дня и удивился, что у него нормальный голос.
– Считаешь, что это моя вина? Что я отобрала у тебя все: происхождение, имя, личность, а в конце превратила тебя в убийцу детей? Это был твой выбор. Ты не должен был вмешиваться в то, что делала Иавва.
– Не должен был? Кем… чем бы я тогда стал?
Уголки ее губ поползли вверх:
– Хороший вопрос. После первой схватки я приказала пощадить нескольких женщин и старика. Ладно, его – чтобы страдал, чтобы просыпался, рыдая, ночью, вспоминая тех, кто погиб из-за него. Но когда он и те суки выбрали смерть… Ты подумал, что делала бы группка детей, одна, в лесу, в паре десятков миль от ближайшего поселения? Теперь из тебя выходит… не человечность, всего лишь… человекоподобие. Тот странный набор характеристик, мешанина ложных понятий, глупых убеждений и искусства самообмана. Ты убил бы мать девочки, но саму ее – уже нет. Потому что хорошие люди детей не убивают. Они могут оставить их в глуши, обреченных на голодную смерть, на гибель от жажды и от волчьих клыков, но они ведь того не увидят, а потому это не отяготит их совесть. Человекоподобие во всей красе.
– Значит, милосердие? Я видел, что из тебя лезло, когда приказывала их убить…
– Ты видел? – сделалась она серьезной. – Что ты видел?
Она легко поднялась, небрежным девичьим движением смахнула со лба челку.
– Ты этому радовалась. Убийствам невиновных.
Он тоже поднялся и невольно шевельнул плечами, поправляя мечи за спиной.
Она прыгнула вперед так быстро, что он даже не успел потянуться за оружием – а она уже была рядом, лицом к лицу, глаза ее, казалось, росли, наполняли пространство, пока не пожрали всего его.
Йатех почувствовал прикосновение к груди, легкое, почти невесомое, но земля убежала из-под ног, и он опрокинулся на спину.
Ударился затылком обо что-то твердое с такой силой, что под веками засияли звезды, девушка же уселась сверху, схватила его за голову и прижала ее к земле. Еще одна молния расколола череп, но он вдруг ощутил под собой нечто, что не ожидал бы почувствовать в лесу, – гладкий теплый камень.
Она низко наклонилась и прошептала ему в ухо:
– Прикрой глаза. Слушай.
Он вздрогнул.
– Ну, прикрой… – Она заслонила ему глаза ладонью. – Слушай.
И только тогда он понял. Тишина. Безбрежная, неестественная, абсолютная. Такая тишина, что пока человек в ней не окажется – не будет знать, что по-настоящему-то тишины он еще не ощущал.
– Не двигайся. Слушай.
Ее шепот был громче крика. А когда отзвучал, тишина показалась еще глубже и мертвей.
Некий звук пробился к его сознанию. Что-то как… дыхание, будто кто-то набирал воздух и выпускал его со всхлипом. Тихо, словно плачущий боялся, что его кто-то услышит.
– Ты слышишь, верно? Невиновные? Невиновных нет. Ты, я… каждый. Мы все виновны. А она – сильнее прочих. Не смотрела на меня, хоть мы и встретились несколько раз, я была слишком неважной, незначительной. А она… сказала… все сказали, что сто лет… самое большее двести. Но не три с половиной тысячи! – Она ударила его затылком о камень. – Не столько! Не столько! Слушай!
Она чуть привстала и сильнее прижала его голову к земле.
Всхлип. Словно сам мир плакал.
Он открыл глаза, сбросил с себя Малышку Канну и вскочил на ноги.
Небо. Светло-серое, оттенка полированного железа, приклеивалось к горизонту и взбиралось вверх, чтобы прикрыть весь мир непроницаемым куполом, а мир состоял только из черной равнины и вырастающих где-то поодаль каменных зубов.
Он замер.
– Где…
– Меекханцы зовут это Мраком.
– Мрак? Мрак – это…
– Это через Мрак души уходят в Дом Сна. – Казалось, Канайонесс его не слышит. – Это из-за Мрака прибывают демоны. Это за Мраком находятся реальности Бессмертных, богов, которым мы даруем свое послушание и лояльность. Так говорят. Верно?
Он тряхнул головой. Мрак? Как? Мрак – это… зло. Говорят «пусть Мрак тебя поглотит» или «проклятое дитя Мрака», и это серьезные слова. Такие, за которые порой отвечают сталью. Но это? Это место…
Он сжал кулаки:
– Всякий Знающий так говорит.
– Правда? Но почему? Потому что когда они тянутся за Силой, аспектированной или дикой, когда тянутся глубоко, сильно, до границ своих возможностей – а то и за них, они наталкиваются на барьер. И большинство описывают его как черную стену, чьи границы нельзя установить. Мрак. Но некогда… вы и не только вы… некогда называли это место Завесой. Или Стеной. Или Барьером. Хотя уже долгие века вы, как и бóльшая часть известного мира, употребляете меекханское название. Оно – безопасней.
– Безопасней?
– Завеса может приподняться, а стену можно свалить. А мрак – это мрак, нечто, что невозможно ухватить, а потому оно по природе своей неуничтожимо. Верно? Вы живете за стеной, выстроенной из неисполнившегося будущего, и делаете вид, что все в порядке. А поскольку не видите цену, которую заплачено за ваше хорошее самочувствие, то и считаете, что ничего не случилось. Как в том лесу, милый. – Она улыбнулась, и это не была добрая улыбка. – Ты бы оставил детей на жестокую и верную смерть, но поскольку сам бы ее не видел, то она не отяготила бы твоей совести. Ровно так – и с целым миром. Вы не видите страданий, которые – цена за ваше спокойствие, а даже если порой что-то до вас доходит, то вы отводите взгляд. – Она подошла и ткнула его пальцем в грудь: – Истинная тьма на самом деле скрыта здесь. В ваших сердцах. Правда же?
Он отступил, выхватил меч и выставил в ее сторону:
– Что – правда?! Зачем ты мне это показываешь?! Что ты со мной делаешь? Еще несколько месяцев – и я уйду… Зачем столько усилий?
Она приподняла брови, а он почувствовал, как кости превращаются в ледяные осколки. Под этими красивыми бровями, в этих больших глазах не было ничего, кроме чистого безумия.
– Меч? Мой собственный меч? И обвинения? – Улыбка Малышки Канны напоминала оскаленные клыки бешеного пса. – Пытаешься свалить вину на меня? Потому что я тебе показываю, что ты – слепец в стране слепцов? Что слишком мало знаешь и понимаешь? Снова это твое человекоподобие… Если правда не подходит к моему образу мира, тем хуже для правды. Я ее проигнорирую, забуду, изуродую. А если не удастся, то уничтожу. И что ты теперь сделаешь? Иссар…
Он сделал шаг вперед и уперся кончиком меча ей в шею, в ямку между ключицами:
– Я уже не иссар… У меня нет души и…
– Да заткнись! – отмахнулась она, не обращая внимания на оружие. – Нельзя потерять душу, вырубая дыру в скале и ломая мечи, ты, дурак. Тело без души – как истекающий кровью ягненок в волчьем логове, ловчие найдут ее в несколько мгновений. Об этом ты тоже забыл? Навязанный вам племенной обычай изуродовал и выдавил истину, а вы принимаете его, потому что так легче и проще. Общая душа? В чем бы ей существовать? Какой формой бытия она была бы? Просвети меня. Объясни.
Он помнил, что ребенком и правда часто спрашивал, где находится душа, но никто из взрослых не сумел дать ему удовлетворительный ответ. Одни говорили, что она встает над афраагрой , другие – что обитает в стенах каменных домов или что свернулась под троном Великой Матери, ожидая конца времен и Суда. Самое популярное объяснение гласило, что общая душа обитает в телах живых членов племени, а после смерти одного из них душа растворяется между остальными, а потому, пока племя будет существовать, остается надежда на искупление древних грехов.
Это был хороший ответ. Правдивый и искренний.
Но он породил лишь снисходительную улыбку, при виде которой рука, державшая оружие, дрогнула.
– Правда? – Она подняла брови и прикрыла рот ладонью, смеясь воину прямо в глаза. – А разве ваши Знающие не утверждают, что душа – это книга, куда записывается вся жизнь человека? Его поступки, эмоции, воспоминания, его благородство и подлость? Что человек – это душа, а тело – лишь куча костей и мяса, и ничего более? Так как? Чувствовал ли ты хоть раз, как что-то в тебе появляется? Например, после смерти близкого человека? Разве не ощущал ты лишь утрату? Уход. Почувствовал ли ты это, когда умер твой отец? А брат? А мать? Она не родилась как иссарам. Разве ее душа тоже отправилась в мифическую полноту? Знаешь, что происходит, когда ты вольешь в кубок с водой ложку вина? Даже ребенок ощутит изменение вкуса. А когда бы ты влил несколько ложек? А десяток? Или умри внезапно много твоих побратимов, стал бы ты другим человеком? А разве после войн между племенами те, кто выжил, превращаются в других людей? Потому что фрагменты душ других иссарам отпечатали на них свое клеймо? Общей души не существует, глупец, ее не может существовать, потому что тогда вы перестали бы быть людьми – теми, кого считают людьми в большей части мира. Кем бы вы стали, если б каждая смерть в племени изменяла сущность вашей личности?
Он покачал головой, и это было единственное возражение, на какое он решился, потому что своему горлу он сейчас совсем не доверял. Лицо ее моментально окаменело в гримасе презрения:
– Слепец в стране слепцов. Первый шаг к глупости – это перестать задавать неудобные вопросы. Ты уже не иссар? Зачем ты притворяешься? Я ведь вижу, как ты всякое утро протираешь клинки мечей влажной тряпочкой, чтобы их напоить, а всякий вечер склоняешь голову в сторону закатного солнца. Вижу, как ты ставишь ноги, когда мимо проходит вооруженный мужчина, и с каким презрением смотришь на того, кто не кланяется твоей богине.
Она ухватилась за клинок меча. Он смотрел на это как загипнотизированный: черный клинок был острее бритвы.
– Что, собственно, держит тебя около меня? Страх? Нет, – ответила она сама себе. – Честь, а скорее, какое-то дикое, глупое, первичное чувство верности, которое вырезано в твоей голове племенными россказнями. Общая душа? Ваши души после смерти идут в Дом Сна. Кендет’х ? Дорога? Какая дорога? Куда она ведет? К мифическому концу времен? Этот конец уже наступил, а вы и не заметили. А может, к искуплению? Какому? За что? Вы помните? Нет! Харуда был глупцом, болваном, несчастным придурком, который напомнил остальным о Баэльта’Матран, чтобы объединить горсть пустынных племен, без которых мир стал бы лучше. Да что там, вы и не должны были бы существовать, но она решила, что позволит вам жить. Сука. Ловкая и пронырливая сверх всяческой меры. Посеять зерно, миф о собственном существовании, прежде чем издаст первый крик…
Она без труда отвела клинок в сторону.
– Не наставляй на меня оружие, которое я тебе вручила, – прошипела она. – Никогда. И не пытайся говорить мне, кем ты являешься, а кем не являешься. Это я такое решаю. Для меня ты батхи  – комок, сущность между куском грязи и человеческим существом. До этой поры тебя формировали обычаи и законы народа, среди которого ты воспитывался. Понимаешь, что это значит?
– Нет.
– Означает, что, вырасти ты с меекханцами, был бы ты одним из них, работал бы и сражался во славу Империи. Если бы вырастили тебя пустынные номады, ты ездил бы на верблюдах и нападал на караваны. А родись ты на побережье, ловил бы рыбу или строил корабли. Понимаешь? На самом деле тебя нет, никогда не было, тебя оформили другие по их образу и подобию, включая и их человекоподобие. Истинным человеком ты станешь, лишь когда сам выберешь свою дорогу.
Он слушал, не понимая, о чем она говорит, потому что не впервые она потчевала его такой глупостью, но не отводил взгляда от ее маленькой руки, сжатой на клинке ифира , а в голове его пульсировала одна мысль. Она ведь должна уже отрезать себе пальцы. Малышка Канна проследила за его взглядом.
– Ты удивлен? Эти клинки не могут меня ранить, дурак. Посмотри еще раз на свои мечи и на то, на чем ты стоишь.
Он взглянул. Скала – черная, словно вулканическая, гладкая и стекловидная. И черные, лоснящиеся, словно обсидиан, клинки.
– Ты все еще думаешь, что я сделала их из песка пустыни?
– Что они такое?
– Мрак в чистой форме. Обида, ложь и нарушенные клятвы. И помни. Они мои. Ты их только носишь.
Он прикрыл глаза, чтобы не смотреть на безумие, на чешуйчатое, скользкое нечто, что таилось на дне ее зрачков.
– Этот плач. Как часто ты его слышишь?
И задрожал, когда она ответила, потому что в тот момент он был уверен, что она говорит правду, и только правду. Воцарилось молчание, оно длилось и длилось, а у него не было сил открыть глаза.
– Мы поедем на юг. Далеко, за пустыню. Владычица Судьбы хотела, чтобы я приняла участие в одной игре, которую она ведет, а потому мы встанем у ног Агара-от-Огня, и лучше бы, чтобы он не приветствовал нас слишком горячо.
Голос ее изменился, снова звучал нормально, почти дружески.
– Это была шутка. Мы проведаем комнату, которую Агар создал тысячу лет назад, когда открыл там свое Око, и станем свидетелями определенных переговоров. Эйфра сказала мне только это. Я не слишком-то ей доверяю, а потому будь наготове. Если что-то пойдет не так, тебя и Иаввы может не хватить.
Она похлопала его по щеке пальцами, холодными, словно горсть сосулек.
– А если тебе когда-нибудь еще придет в голову обратить против меня оружие, ты пожалеешь, что не умер в пустыне, мой дорогой Носящий Мечи.

Глава 7

Темнота запульсировала, замигала: сперва оттенками серого, потом и в цвете. Затем цвета погасли. Деана вздохнула и едва не закричала. Было больно. Теперь она лежала неподвижно, ребра напоминали о себе при каждом вдохе, но остальное тело, кажется, было в порядке, больше не болело ничего, правда, она не могла двинуться. И ничего не видела…
Вдох – медленный, глубокий. Проигнорировать предупредительные покалывания. Выдох – до конца, так, чтобы заболели мышцы живота.
Вдох… выдох… вдох…
Пока не закружится голова, а в кончиках пальцах не поползут мурашки.
Она нашла его, сани  – огонек, размещенный чуть пониже солнечного сплетения, точку равновесия, место, где размещен кусочек души, место, сквозь которое протекает вся витальная сила тела. Отсюда берет начало транс битвы, здесь сосредотачивают свою энергию лучшие иссарские мастера.
Вдох…
С последним выдохом она аккуратно подула на сани , и он вырос и наполнил ее. В этот миг она сумела бы войти в кхаан’с  между двумя ударами сердца.
Усилие, лишенное смысла для того, кто хорошо связан.
Шнуры на щиколотках, коленях, руки стянуты за спиной. Кто бы ее ни связывал, он был очень осторожен.
Раны кроме отбитых ребер? Она вдруг вспомнила чувство падения и резкой тошноты. Ощутила чары, прежде чем маг их высвободил, но заклинание было мощным… ударило широко, волной высокой и глубокой – в добрый десяток футов. Она помнила, как бросилась в сторону, в безумном кувырке по земле, вниз по каменному склону, пытаясь сойти с пути колдовства. А внизу склона лежало несколько крупных камней.
Голова загудела отвратительной, тупой болью где-то за левым ухом.
Чтоб его Мрак поглотил!
Они в караване блюли осторожность, но, похоже, этого не хватило. На следующий день после того, как они вышли от Ока Владычицы, наткнулись на первый труп, что никого не удивило, поскольку все утро они видели стервятников, исполнявших в воздухе танец благодарности судьбе. Двадцать конских трупов лежало на земле, некоторые опухшие, а птицы выстраивались в очередь на пир. Сперва – пожиратели глаз, мяса и внутренностей, потом поедатели шкуры и жил, в самом конце – любители костей. В пустыне время чьей-то смерти удавалось вычислить чуть ли не до часа – просто наблюдая, кого сейчас кормит тело.
Этих лошадей убили два дня назад, когда коноверинцы наткнулись на очередной пустой водопой. У каждого животного было милосердно перерезано горло, их владельцы не проявили жестокости. И все же, глядя на черные ямы глазниц, роящиеся от мух, Деана пообещала себе, что, если Владычица Судьбы позволит, она еще поговорит с теми, кто развлекался с магией в пустыне.
Источник, с которого уже была снята печать, отсвечивал влагой на дне, они чуть углубили его и к вечеру получили достаточно воды. Сан Лавери выглядел довольным: выходило, что он доведет до Кан’нолета товар, животных и людей. Именно в такой последовательности он об этом говорил, что вызвало ироническое пофыркивание Ганвеса х’Нарви. Знающий сообщил проводнику о своих подозрениях, но их планы это не изменило. Если бы носящий синее мужчина реагировал на каждое упоминание о таящейся на пути опасности, он бы не отошел от оазиса или города дальше чем на милю.
Все уже знали, что высохшие водопои – дело неестественное, а где-то впереди, кроме коноверинского каравана, должны находиться и те, кто наложил на колодцы печати. Ветка и его люди поигрывали луками, стражники иссарам постоянно ходили с оружием, и в этом не было ничего странного, однако изменилось то, как они это оружие носили. Деана видела такое напряжение у воинов, что готовились к смертельному поединку. Даже возницы и погонщики верблюдов поглаживали широкие ножи, легкие топорики и дротики.
И все равно их поймали врасплох.
Она помнила, что на второй день, как они миновали колодец, поставили лагерь в тени высокой скальной стены. Солнце как раз зашло за горы, она произнесла вечернюю молитву вместе с несколькими иссарам, а потом вошла в свой шатер, сняла пояс с саблями, потянулась за экхааром .
До этого момента воспоминания вели ее довольно гладко, но после начинался хаос. В пустыне темнота падает быстро, за несколько минут после заката небо потемнело, замигало звездами, неожиданно подул ветер: резкий, холодный, несущий песок. Она услышала, как Ганвес что-то кричит, пытаясь пробиться сквозь нарастающий рев, и тогда она тоже это почувствовала… мурашки в ладонях, щекотку за ушами… Выпала из шатра, вырывая из ножен сабли.
Пояс полетел в сторону. Рядом вдруг оказались лошади, всадники, кто-то наезжал на нее, рубил сверху. Блок и контратака, животное унесло напавшего во тьму, крик. Чары, еще одни, повисли в воздухе, и на миг ей показалось, что тьма в одном месте сделалась гуще, более… насыщенной, на мгновение там все замерло. Она метнулась в сторону в момент, когда чужой маг освободил заклинание, покатилась вниз по склону и разбила голову.
И все.
Тут память отказывалась сотрудничать, хотя выводы напрашивались очевидные. Их караван разбит внезапным ночным нападением с использованием мощной магии, а сама она попала в плен. Отчего ее не убили? Должны бы. Иссарам негодны для продажи, мало кто захочет заплатить за невольника, который может перерезать хозяину горло или совершить самоубийство, потому что кто-то увидел его лицо.
Лицо… Ее даже скорчило. Она чувствовала его… чувствовала экхаар , а на нем повязку на глазах, но… Нет. Сосредоточься.
Очень непросто ощутить одежду, фактуру ткани, место швов. Тело, даже нагое, разогретое, быстро игнорирует такие вещи, считает их неважными, но…
– Они не обнажать твое лицо.
Она почти подпрыгнула. Как он сумел ее обмануть? Она ничего не слышала.
– Люди вроде меня уметь долго лежать неподвижность. Мы любить… не громкость?
– Тишину?
– Тишину… Мой иссарский не лучший. Прими извинений.
Она не ответила. Теперь, когда он выдал свое присутствие, Деана могла понять, где он. Шум дыхания… и все. Он и правда умел лежать неподвижно. Говорил с жестким, хриплым акцентом, характерным образом растягивая гласные.
– Восточные племена?
Он рассмеялся сухо:
– Верно, мой учитель быть из в’вений. Иссарский трудный… Прости, что не подойду… я связан.
– Ты пленник?
– Как и ты. Разбить наш караван… убить… не знаю слова на твоем языке… больших животных… Как серые валуны на четырех столпах.
– Слоны?
– Слоны. Быть уже слабыми. Мы тоже… нет воды…
– Не нужно было лезть навстречу смерти.
Он замолчал. Только дыхание ускорилось.
– Навстречу смерти… У меня там быть друзья… Порой нет выбора.
– Это махаальды?
Снова смех, который звучал как шелест осыпающихся камешков.
– Я не знаю, кто они. Не мочь… распознать… убийц. Язык… голос может врать.
– Отчего они тебя не убили?
– Язык… голос может принести жизнь. Им нужда, – он явно заколебался, – кого-то, чтоб разговаривать с князем… Я… хаменсэ . Многоязычец Княжеского Двора. Я знаю двадцать и семь языков, в том числе – восемнадцать бегло, и прежде всего геийв , первый язык Двора. Это одна из причин, по которой я жить.
– Ты знаешь меекханский? – перешла она на язык Империи.
Он громко вздохнул.
– Святой Огонь, второй по важности язык мира в устах девушки из пустынного племени. Владычица Судьбы надо мной издевается. – Его меекхан был совершенен.
– Второй?
– Первый, очевидно, это геийв  – Язык Огня. Я… Оменар Камуйарех, переводчик его высочества князя Лавенереса из Белого Коноверина.
Замолчал, явно чего-то ожидая.
– Деана д’Кллеан из д’йахирров. Ависса  в дороге к Кан’нолету.
– Красивое имя, Деана. Такое… мягкое. Они говорили, я слышал… что ты иссарская женщина, но я не верил. Почему…
Колебание в голосе, тень недоверия.
– Не знаю. Им стоило меня убить. Я бы так сделала. Пожалуй, они слишком уверены.
Говоря это, Деана вслушивалась в темноту. Все еще парила над бездной, над которой распространял свои дары транс битвы, но теперь она перенесла внимание чуть дальше. Голос мужчины звучал глухо, отражался от чего-то, слева же она не слышала ничего, он лежал в нескольких шагах от ее ног, если она не ошибалась. Только справа… шелест обуви по песку, бряканье металла, треск горящей ветки, шум… отголосок шума негромкого разговора. А кроме этого – ничего: ни ветра, ни отзвуков пустыни.
– Пещера? Мы в пещере? Не в палатке?
Он впервые легонько шевельнулся:
– Прекрасно. У тебя хороший слух, ависса , – последнее слово он произнес на языке иссарам. – Да. Мы идем на юго-восток, прямо на Калед Он Берс.
Калед Он Берс. Палец Трупа, как его называют. Пустынная возвышенность, полная скал, валунов и камней, совершенно лишенная воды. Место, которое обходили караваны, предпочитали дать крюк в сотню миль, только бы не попадать в этот безлюдный район. Слухи говорили, что кто-то где-то когда-то нашел там единственный источник, скрытый глубоко в пещере, но никто не знал, где он есть.
Бандиты, должно быть, безумны.
– Они мудры, – правильно истолковал ее молчание мужчина. – Они уже дважды сменили лошадей. Тут тоже… ждали кувшины с водой и едой. Они приготовились.
Приготовились. Это, очевидно, люди, способные позволить себе нанять сильного колдуна, а то и нескольких, закрывающие источники магическими печатями и много дней ждущие шанса для нападения, они должны обладать умением готовиться и планировать. Это не походило на горячие пустынные племена, для которых добрый бой – это налет на ближайшего врага и короткая схватка с тремя возможными итогами: победой, бегством или смертью. Ловушка же, куда их заманили, была такая… почти меекханская.
– Два раза?
– Два. Мы едем почти целый день.
Целый день. Отсюда это чувство, что во рту у нее поселилась коза. Деана попыталась, насколько позволили веревки, устроиться поудобней.
– Ты сказал «князя»? Чуть раньше…
– Верно. Князя Лавенереса из Белого Коноверина. Наследника Огня, Дыхания Жара и Горсти… этот титул непросто перевести… пожалуй, Горсти Пепла в Напуганных до Безумия и Искривленных Страхом Устах Его Врагов.
– Ему понадобится немало места на надгробии, или как там вы в Коноверине хороните мертвых.
– Тело князя, согласно традиции, будет сожжено, а пепел, смешанный с раствором, – вмурован в пол Храма Агара Красного, Властелина Огня, Дарителя Света, Губителя Вечного Мрака, Того… Ты желаешь выслушать все титулы?
– Нет, может, в другой раз. Они схватили князя?
– Если бы они этого не сделали, я был бы уже мертв. Да. Они напали на наш караван, убили половину людей, похитили князя и меня и вывезли на середину самой сухой известной людям пустыни.
– Чего они хотят?
– Разве не очевидно? Золота, драгоценных камней, слоновой кости, специй, легкой жизни, красивых женщин и кучи невольников на любой свой каприз. Все это они могут получить как выкуп, а Белый Коноверин заплатит им за князя любую цену.
В голосе его вдруг зазвучала горечь. Она легко могла представить себе ее причину. За какого-то переводчика княжество не отдало бы и ломаного медяка.
Снаружи раздались шаги, Деана услышала движение завесы, тихий писк и поток непонятных слов, наполненных гневом. Ребенок? Фырканье, наполовину веселое, наполовину нетерпеливое, и звук падающего на пол тела.
Ее собеседник отозвался тому, кто вошел, покорно и тихо, бандит ответил на языке, которого Деана не могла распознать, после чего приблизился и пнул ее.
– Ты живая. Ты умная… ты… хорошая? Хорошая, да. Если ты плохая, – скрежет клинка о ножны и укол под подбородок, – ты мертвая.
Говорил… пытался говорить на меекхане, который неторопливо становился универсальным языком континента.
– Понимаю, – ответила она медленно.
– Ты хорошая, ты живая. Он даст есть и пить, не развязать. Ты товар. Хороший цена. – Клинок перестал колоть ее в шею. – Ты умная, ты живая.
Бандит походил по пещере, вышел и вернулся через минуту, бросив на пол какой-то пакет и бурдюк.
– Есть, пить. Ты живая, князь… хороший? Послушный, да… послушный. Обещать… – Остальное она не поняла, потому что разбойник снова перешел на свой диалект.
Оменар ответил несколькими короткими словами, после которых мужчина кашлянул со значением и вышел.
– Князь?
– Да. Его Высочество Лавенерес из Белого Коноверина, второй в очереди к Красному Трону, младший брат Самереса Третьего, Великого Князя Белого Города.
– А… сколько князю лет?
– Одиннадцать. Но возраст не имеет значения, когда в венах течет благословение огня.
Снова несколько фраз, коротких и гневных.
– Князь недоволен, что я должен завязать ему глаза, но, как понимаю, ты бы предпочла, чтобы он не увидел твоего лица.
– Верно. Тебя развязали?
– Только руки. Тебе придется быть терпеливой.
– Ты тоже надень повязку.
Тихий смех.
– У меня уже есть.
Шелесты, шепоты, звук ползущего человека, прикосновение. Очень легкое.
– Ты поранилась, когда падала. Кровь успела засохнуть. – Она почувствовала, как он трогает пальцами левую сторону головы. – Я могу чуть поднять повязку на твоем лице…
– Сними с меня повязку. Я хочу видеть.
– Хорошо.
Он справился с узлом за несколько секунд. Она заморгала, чтобы смахнуть песок с век. И дернула головой, узрев его лицо, глаза…
– Удивлена? – улыбнулся он.
Деана смотрела в его зрачки, белые, закрытые пленкой, вроде рыбьего пузыря.
– Люди, как ты…
– Да. Как я. Это вторая причина, по которой они меня не убили. Слепец неопасен, зато может заняться князем, позаботиться, накормить, ну и перевести. – Его прикосновения были неожиданно аккуратными, а потом он зашипел: – Чувствуешь? – Он нажал сильнее, и она ощутила тупую, растущую боль. – Кровь склеила повязку, попробую быть осторожным, но будет больно. Предупреждаю…
Он принялся кончиками пальцев проверять струп. А она посвятила этот миг тому, чтобы внимательно к нему присмотреться: молодой, не старше двадцати пяти, черные волосы довольно длинные, связанные в небрежный хвост, зато черная бородка – короткая и ровно подстриженная. И все: одежда, гладкая кожа и ласковые ладони – подтверждало, что был он тем, за кого себя выдавал, то есть придворным слугой. Потом она осмотрелась вокруг. Пещера была небольшой, всего шесть-семь ярдов ширины, и нормальному человеку было бы непросто встать здесь в полный рост. Под соседней стеной сидел на корточках мальчишка с лицом, закрытым черной повязкой. Богато вышитые шелковые штаны и рубаха были пропыленными и порванными.
– Князь?
– Верно. Старший брат отослал его в путешествие на север, чтобы его высочество начал знакомиться с нюансами реальной политики. Белый Коноверин желал уменьшить налоги на свои товары, высылаемые на территорию Империи, взамен предлагая открытие порта для меекханских кораблей. Нынче купеческие гильдии из Понкее-Лаа обладают почти полной монополией на морскую торговлю с Дальним Югом, но существует и другой путь между Империей и нами. Через Белое море и вдоль побережья.
Он исследовал ее экхаар  и продолжал говорить. Впервые за долгие годы это делал чужак, впервые – иноплеменник. У нее внутри все сжалось.
– После войны с кочевниками сотни тысяч рабов с севера попали на улицы Белого Города именно этим путем. Сперва к морю, а после пиратскими кораблями, Кахийской тесниной и потом вдоль… осторожно… – Он внезапно дернул, а Деана почувствовала, что он чуть ли не сорвал с ее головы половину скальпа. – Все… все…
Пальцы у него были прохладными и ловкими, но ей все равно казалось, что каждое его прикосновение – как удар раскаленным молотком.
– Это, по-твоему, «аккуратно»? – простонала Деана.
– Это единственное «аккуратно», которым я могу тебя одарить, ависса . Я мог бы смочить повязку водой, но тогда ты получила бы возможность попить только завтра под утро при условии, что пережила бы ночь. Все не так плохо. У тебя лишь ушиб и одна небольшая, хотя и глубокая, рана.
Он наклонился и обнюхал ее:
– И к тому же – без заражения. Ты не умрешь… по крайней мере, не от гангрены. Могу я?
Не ожидая ответа, он осторожно развернул экхаар  до конца. Это было странно: смотреть на чужое лицо, у которого нет повязки на глазах, не через слой материи. Деана чувствовала себя так, словно была голой.
– Сначала вода, потом нечто, что здесь называют сухарями.
Он напоил ее, осторожно, сперва маленький глоточек, минута перерыва, потом еще один.
– Ты много знаешь для обычного переводчика, – сказала она между одним и вторым глотками из бурдюка.
– Не обычного. Княжеского. Того, кто принес клятву на Памяти Огня в том, чтобы говорить правду и переводить наилучшим образом. Я принимал участие во всех беседах князя, с самого начала до бессмысленного конца. Меекхан прислал на границу какого-то второстепенного дипломата, который едва справлялся с обменом подарками и подписанием нескольких писем вежливости… – Он выругался на своем языке. – Выпей еще. Тебя не тошнит?
– Нет.
– Это хорошо. – Он кивнул, довольный. – Империя готовится к войне с кочевниками. Снова. Собирает войска, играет мускулами… Не ко времени ей строительство порта на Белом море и посылка сюда флота. Им не хотелось даже искать для слонов дорогу через горы – для слонов, которые должны были стать подарком для императора. Нам пришлось вернуться домой ни с чем. Пей.
Он позволил ей сделать несколько больших глотков, а потом протянул руку, на которой лежало три кусочка не пойми чего.
– Еда, – проговорил так, словно вел светскую беседу. – Эти сухари… Вроде бы делают их из верблюжьего дерьма и козьей шерсти, зато они могут храниться годами, потому что никакой уважающий себя червяк не станет в них жить. Приятного аппетита.
Все было не настолько уж плохо. Наоборот, сухари оказались даже вкусными. Для сухарей. Она начинала понимать чувство юмора ее спутника.
– Князь… – Она сглотнула и кивнула в сторону мальчика, который вел себя на удивление спокойно. – Тот бандит сказал, что князь кое-что обещал им взамен на мою жизнь. Это правда?
Слепец пожал плечами.
– Правда… неправда. Если бы они хотели тебя убить, то убили бы, невзирая на любые обещания. Князь сказал, что не будет доставлять проблем – как будто, дерьмо Мамы Бо, он мог их доставить, – только бы тебе сохранили жизнь. Хотя я думаю, что они и так бы тебя не убили. Ты ценна… как товар.
– Иссарам – плохие рабы. Будь у меня мои тальхеры …
– Ага. И если бы у нас была стража князя. – Он с ласковой улыбкой прекратил ее фантазии. – Но иссары – хорошие воины. Кроме того, в некоторых южных княжествах… Не в Коноверине, конечно же, мы не варвары, но в других есть способы, благодаря каковым можно неплохо заработать на таких, как ты. Арены, где сражаются насмерть: люди с людьми, со зверями, с чудовищами, которых ловят на краю Урочищ. Такие сражения приходят посмотреть тысячи. Ешь.
Она откусила, проглотила.
– Они не заставят меня сражаться на потеху толпе.
– А если закуют тебя в цепи, откроют твое лицо перед какими-то воинами, а потом снова закроют тебе лицо и выпустят с теми воинами на арену? Только ты и твой меч – и смерть тех людей взамен за сохранение твоего фрагмента души? Да, я знаю вашу веру… Есть множество палок, которыми можно погнать человека туда, куда нужно. Иссары не слишком-то отличаются от остальных. А теперь не разговаривай, а ешь. Его высочество не относится к терпеливым, а сидит так вот уже четверть часа.
Когда она закончила, он аккуратно надел на нее экхаар . С немалой ловкостью.
– Тебе уже приходилось это делать?
– Меня этому научили. В Коноверине порой появляются твои побратимы, те, что сопровождают караваны. Я учился языку у некоторых из них. Рассказывали мне о ваших обычаях, культуре, способах восприятия мира, безумии ожидания очередной великой резни, которую боги приготовили нам всем…
Он оборвал себя, ожидая ее реакции.
– Ничего не скажешь? Я думал, что умею выводить людей из равновесия.
– Лучше быть готовым и не дождаться несчастья, чем, как дурак, стоять спиной к лавине, нюхая цветочки.
– Этой пословицы я не слышал.
– Это присказка моего дядюшки.
– Дядюшка мудр. А что он говорил о людях, которые настолько предусмотрительны, что в глубине души рассчитывают на несчастье? Молятся о конце света? Ждут его, поскольку надеются на то, что они – избранники?
– Ты правда думаешь, что мы этого хотим? Тогда ты мало понял в наших обычаях.
Он улыбнулся, после чего обронил несколько слов на своем языке. Парень сразу снял повязку и подошел. С серьезным лицом легонько поклонился и спросил о чем-то, указывая на веревки.
– Князь спрашивает, не ослабить ли их тебе, но если кто-то из стражников проверит, то убьет тебя на месте. Рискнешь?
Она легонько пошевелила руками. Почувствовала мурашки.
– И конечно, если это обнаружат, то убьют и меня, несмотря на мою стоимость.
– Слепого невольника?
– Слепого переводчика. Говорящего на большинстве языков Дальнего Юга. Как полагаешь, скольких таких, как я, можно повстречать на торгах говорящих инструментов? Я не дурак, моя стоимость – лишь малый фрагмент стоимости князя, но они и за меня могут получить несколько лошадей или десятерых необученных рабов. – Он поднял брови в странной гримасе. – Может, столько же, сколько за тебя. Так что с веревками?
– Пусть останутся. Поблагодари князя за то, что он беспокоится обо мне.
Они обменялись парой фраз, мальчик внезапно рассмеялся: коротко и искренне.
– Князь говорит, что это мелочи. И что он рад, что ты здесь.
Шаги. Мальчик шмыгнул под стену, словно маленькая ящерка, его слуга быстрым движением надел на нее повязку. На этот раз охранников было двое. Один оттянул от нее слепца, второй подошел поближе, приложил ей клинок к горлу и быстро проверил путы.
– Ну, – проворчал он негромко. – А я уже понадеялся.
Его меекхан был совершенен. А голос – молод.
– На что?
– На недостаток разума. – Он убрал стилет. – Князь обещал нам, что будет вежливым, если мы тебя не убьем, верно?
Переводчик откашлялся:
– Верно. Такое обещание прозвучало.
– Правда, – бандит присел подле нее, и она почувствовала его ладонь, шарящую по ее телу, по бедру, животу, груди, – есть еще несколько интересных причин, чтобы сохранить тебе жизнь, и мои люди постоянно о них вспоминают, но пока что у нас на это нет времени. Кроме того, кто-то из них мог бы забыться и ослабить твои путы. Мне приходится объяснять им, что золото, которое мы за тебя получим, позволит им купить немало молодых невольниц.
Она не дрогнула, хотя ей и казалось, что по телу ее ползет ядовитая змея.
– Естественно, наш приоритет – князь. Ох, прости, «приоритет» – слишком сложное слово, а потому скажу просто: князь важнее всего, он в десять, в сто раз важнее, а потому, если ты сделаешь что-то, из-за чего мы опоздаем, или если ты каким-то образом нам помешаешь, ты и его слуга заплатите головами. Я человек, который любит вызовы, и признаюсь, держать тебя живой и суметь продать – это для меня вызов. Но я не дурак.
Он вдруг сжал ладонь на ее груди: сильно, грубо.
– А потому если от тебя будут проблемы, самые малые, пусть даже просто обещания проблем, то я позабуду о возможности приобрести тех нескольких невольниц и позволю моим парням немного развлечься, после чего перед рассветом взгляну тебе в лицо и подожду, пока его поцелует солнце. И стану смотреть тебе в глаза. Говорят, душа живет в глазах, а потому, если мне повезет, то я увижу, как твоя – умирает. Ты поняла?
Он убрал руку.
– Да.
– Прекрасно. А слуга князя умрет вместе с тобой, для равновесия. – Она не видела лица бандита, но за его словами таилась легкая жестокая ухмылка. – Мы выйдем вечером, а потому у вас есть несколько часов для отдыха. Советую это использовать.
Он встал и покинул пещеру, но еще минуту Деана чувствовала себя так, словно его рука все еще лежит на ее теле. Хотела кататься по земле, только бы убрать это чувство. Еще никогда, никто – никто и никогда – не осмеливался к ней прикоснуться. Словно она была животным, куском мяса на продажу.
– Он привязал нас друг к другу, ависса .
– Ч… что? – Ладонь бандита не хотела исчезать.
– Привязал. Нас. Князю сказал, что если от него начнутся проблемы, то убьет его слугу и тебя, тебе – что убьет меня, мне – что убьет тебя. Мы держим в своих руках жизнь друг друга. Неплохо для пустынного бандита.

* * *

Когда дыхание лежащей женщины выровнялось, князь и слуга придвинулись друг к другу. Минутку они молчали, потом мальчик проговорил на геийве :
– Спит.
– Я тоже так думаю. Удивительно. – Мужчина и правда был под впечатлением. – Эти иссары тверды, словно скала.
– Думаешь, ее подослали к нам специально? Чтобы шпионила?
– Не знаю. Зачем ей шпионить? К тому же за мальчишкой и слепцом, связанными? Впрочем, я проверил. Ей и правда кто-то разбил голову. И она правда не в курсе, кто мы.
– Почему ты так решил?
Мужчина улыбнулся и пояснил. Мальчик покачал головой с недоверием:
– Ты безумен, ты знаешь?
– Знаю. Но в безумии – вся наша надежда. И в их жадности. Что ты видел в лагере?
– Людей две дюжины, лошадей три. Все с оружием, за исключением одного старого невольника, слуги вожака. Тот раб дал мне кусок лепешки и глоток воды.
– Он может нам помочь?
Мальчик затрясся:
– Когда он прикоснулся ко мне, по мне словно змея проползла. Я ему не доверяю.
– Хорошо. Его бы не взяли с собой, не будь он предан хозяину телом и душой. А теперь попробуй уснуть… мой господин.
Фырканье его спутника было единственным ответом.

* * *

Бандиты шли день за днем, останавливаясь только в известных им местах, чаще всего там, где их ожидали кувшины с водой и запасы еды. Благодаря тому что им не было нужды везти то и другое, двигались они быстро, делая, по оценкам слепого переводчика, по тридцать – сорок миль в день. Только Мать знала, каким образом он это вычислял.
Деана ехала верхом, с ногами, связанными под брюхом лошади, и уже в конце первого дня начала молиться, чтобы ее убили. Задница, бедра, спина – все болело, словно избитое топорищами, связанные за спиной руки не давали поменять позу, а повязка – понять, где они находятся. Она безвольно покачивалась в седле, и только время от времени, когда почти падала, чья-то грубая ладонь хватала ее за плечо и придерживала.
Первые три ночлега она помнила, как черные ямы, в которые проваливалась, едва снятая на землю, и откуда ее извлекал короткий пинок, предвещающий начало нового мучительного дня. Слепой переводчик поил ее, кормил два раза в сутки, но они почти не разговаривали. Не было времени.
Только на пятый день бегства бандиты пошли медленнее, а их главарь, видя, как Деана снова почти падает с коня, приказал привязать ей руки к передней луке и снять повязку. Похоже, он почувствовал себя уверенней, а девушка поняла причины этого, просто взглянув направо-налево.
Их окружали скалы. Серые, коричневые и красноватые. Путники находились в яре глубиной в десяток ярдов, а когда наконец из него вышли, перед ними открылась путаница тропок, трещин в скалах, осыпей больших камней и ущелий. Деане не было нужды спрашивать, где она находится. Калед Он Берс. Палец Трупа протянулся в их сторону, а бандиты въехали в него с дикой радостью. Самая безводная и безлюдная часть Травахена, где не вьют гнезд даже стервятники. Легенды говорили, что любой, кто здесь заблудился, в несколько дней превращался в высохший труп, всякую ночь, к радости пустынных духов, отплясывающий напропалую.
Но их похитители перемещались в этом лабиринте быстро и не колеблясь, отыскивая им одним известные приметы, что направляли их к новым тайникам с припасами. Вел молодой вожак, за ним ехал старый невольник с железным обручем на шее, рядом с ними – несколько воинов, она, князь со слугой на одной лошади и остальной отряд. Бандиты… хорошо вооруженные, хорошо отъевшиеся, отнюдь не случайная компания пустынных изгнанников. Глядя, как быстро и умело они разбивают лагерь, Деана перестала удивляться, что им удалось атаковать и уничтожить два каравана. Только одно выглядело странно: эта дюжина людей никак не могла являться целой бандой. Было их слишком мало, ну и не хватало колдуна.
В очередной раз удалось им перемолвиться с Оменаром только на седьмой день путешествия. До этой поры ночлеги проходили в лагере – бандиты лежали в нескольких шагах от пленников, и каждый шепот бандиты наказывали ударами палок. Но в тот раз они остановились у скальной стены, истыканной дырами небольших пещер, а одна из них вновь послужила им в качестве укрытия. Переводчик накормил ее и напоил, осмотрел рану на голове и сказал, что не будет даже большого шрама.
– Не говори мне о шрамах, – фыркнула она прямо ему в лицо. – Что с князем?
Указала на мальчишку, что лежал лицом к стене.
– Спит. Чувствует себя нормально. Он меньше, меньше нужно и воды. Выдержит.
– А ты?
– Я тоже. Знаешь, где мы?
– Где-то на Пальце Трупа.
– Да. Чувствую перемену в воздухе, слышу беседы. Говорят, что половина дороги позади.
– Куда?
– Хотел бы я знать.
– Может, встретиться с остальными? – пододвинулась она ближе.
Он чуть улыбнулся:
– Ты умна. Да, их было в четыре-пять раз больше. Пей. Медленно. – Он приложил кубок к ее губам. – Сейчас дам тебе поесть. Они убегали сомкнутой колонной первые часы, потом разделились на несколько групп, и каждая ушла в свою сторону. Помедленнее, говорю же. – Он убрал посудину. – Если захлебнешься, больше воды не будет. Но я сомневаюсь, что они планировали встречу с остальными здесь. Какая-то группа могла бы привести за собой погоню. Нет, скорее, остальные оттянули преследователей и разбежались по пустыне. Наши хозяева чувствуют здесь себя в безопасности.
Он мог этого и не говорить. Вот уже трое суток они ехали медленнее, делая, пожалуй, половину пути в день от того, что вначале. К тому же бандиты скалились, перешучивались, сидели в седлах нагло, словно покорители целого мира.
– Мысленно уже подсчитывают золото за князя, – пробормотала она.
– Верно. Ты заметила, они больше не заботятся о том, будем ли мы разговаривать или нет? Они уверены. Раздают сухари и сушки. – Губы его скривила сардоническая улыбка. – Заботятся о нас, обычно невольники получают всего пару горстей червивого зерна. Но ты права, им удалось.
Она удивилась, услышав что-то вроде признания в его голосе:
– Ты ими восхищаешься?
Ответом была издевательская гримаса:
– Почти. Они могут быть врагами, но это не значит, что я их презираю. Презрение к врагу обесчеловечивает того, позволяет приписать ему худшие черты: глупость, трусость, озверение. Из-за презрения мы легче становимся жестокими, чтобы убедиться: враг отвечает тем же, чем утверждает нас в вере, что мы не ошиблись. А потому мы презираем его еще сильнее… В конце этой дороги две ошалевшие от ненависти твари пытаются вцепиться друг другу в глотку.
Она проглотила размоченный сухарь и несколько изюминок, которые жевала уже какое-то время.
– Воды, – попросила Деана, а когда он дал ей несколько глотков, добавила: – Ты всегда говоришь так длинно? Или только когда боишься?
– Я переводчик и ученый. Я восхищаюсь… умом. Они уничтожили караван, который охраняла сотня солдат, причем половина – Соловьи, и двух слонов. Мы были ослаблены нехваткой воды, но все равно… у них это заняло несколько десятков ударов сердца. Потом они разбили твоих, хотя я полагаю, случайно, они натолкнулись на вас, отступая после нападения, а так как не было времени менять планы – просто атаковали, чтобы расчистить себе дорогу. А теперь им удалось уйти от погони. Я ценю людей, использующих разум. Когда бы у меня было достаточно денег, я бы предпочел, чтобы эти бандиты на меня работали. – Он вздохнул. – И да, я боюсь. Если они сбросили со следа погоню, то мы в их руках. И единственная наша надежда – что все пойдет как они задумали.
– А если нет?
– Тогда нас убьют, а князь не взойдет к Оку, чтобы поклониться Владыке Огня.
– Тебе бы думать о своей судьбе. В случае проблем ты или я погибнем первыми.
– Знаю. И что ты с этим сделаешь?
Она заглянула ему в глаза, снова увидев молочную пленку. Не могла ничего в них прочесть.
– Проверяешь меня?
– А если и так? Ты можешь купить себе жизнь и свободу, предать князя, – сказал он неожиданно серьезно.
– И как, – дернула она связанными руками и ногами, – на милость Великой Матери, мне это сделать?
Он пожал плечами:
– Я воспитан при княжеском дворе, как и бóльшая часть слуг. Я видел интриги и коварство дворцовой камарильи, храмовых групп и Родов Войны. Лицо предательства, отраженное в тысячах зеркал, улыбалось мне из каждого угла. Когда растешь в таком месте, когда понимаешь, что… для остальных ты только пешка, малозначимая фигура на доске, ты учишься… Нет, извини, я не это хотел сказать. Вот, – он указал пальцем на глаза, – память об одной из дворцовых игр. Глупый ребенок прокрался в спальню отца и глотнул вина, что стояло на столике у кровати. Глотнул немного, чтоб никто не понял, и только из-за этого остался в живых. Часом позже у него начались судороги, и с пеной на губах он катался по полу. Спас его один из слуг, который узнал яд и дал ему противоядие, хотя и не сохранил парню глаза. Тех, кто хотел убить моего отца, никогда так и не поймали: просто одна из тысячи паучьих нитей, оплетающих дворец, та, что протянулась к нашей жизни.
Он вдруг улыбнулся и подмигнул заговорщицки, что было довольно жутко:
– Я тебе не надоел? Людей, которым я доверяю, могу перечислить по пальцам одной руки. Если у меня есть план, и если открою его тебе – что сделаешь? Пойдешь к их атаману, чтобы купить себе свободу?
К атаману. Она снова почувствовала ладонь, ползущую по ее телу. Тихо фыркнула:
– О да, я бы хотела к нему пойти. Ты даже не знаешь, как сильно хотела бы.
Он кивнул, став вдруг серьезней самой смерти:
– Хорошо. Тут я тебе верю. Просто должен, верно? – Он отодвинулся от нее. Шепот его донесся теперь из-под стены: – Я слепец, у которого под опекой ребенок. Переводчик и ученый. Меня никогда не учили сражаться, и даже столетний старик, вооруженный палкой, победил бы меня. Если я сбегу с князем, то как далеко мы уйдем в этой пустыне? А потому – какой может быть у меня план?
Она не ответила, понимая, что слова излишни.
– Мой план – молиться о чуде и рассчитывать на то, что иссарская воительница окажется достойной легенд о своем народе.
А потом тьма выплюнула еще несколько слов:
– И что она нас не продаст.

Глава 8

Альтсин проснулся, как всегда, за несколько минут до рассвета. За проведенные тут месяцы тело его привыкло к ритмам монашеской жизни и независимо от того, прошла ли ночь спокойно или была наполнена тяжелыми трудами и неприятными неожиданностями, глаза он открывал за минуту до того, как над монастырем плыл звук утреннего колокола. Снились ему… он попытался вспомнить… коровы, козы и какие-то отчаянные поиски тех запропавших животинок, поиски, что закончились погоней крутыми улочками Каманы, соединенной с поиском убегающих девушек. Нормальный сон, сплетающий довольно неопределенные воспоминания из прошлого с событиями последних дней.
Он вздохнул и сел. У него была одиночная келья – роскошь, зарезервированная для щедрых «ожидающих», которые внесли соответствующий взнос в орден. Роскошь начиналась и заканчивалась обеспеченным таким вот образом одиночеством, поскольку деревянные нары с матрасом из морской травы, прикрытые шерстяным одеяльцем, столик, табурет и два колышка в стене, на которые он вешал одежду, – это было все, что монастырь мог ему предложить.
Но ему приходилось спать и в куда худших местах.
Колокол известил, что через четверть часа начнутся дневные труды. Как гость, Альтсин мог ограничивать работу в монастыре, выбирать ту, к какой имел желание, – а то и совершенно от нее отказаться, известив приора, что имеет более важные дела. Он редко пользовался этой привилегией, делал это, главным образом, лишь когда притаившееся в его голове чужое присутствие напоминало о своем существовании и когда необходимо было уклониться.
Вчера… вчера на миг, буквально на несколько ударов сердца, он сделался кем-то другим. Начал думать так, словно был Кулаком Битвы Реагвира, авендери  самого Владыки Битв, а все это случилось уже после стычки с миттарскими моряками, один из которых…
Да чтоб его вшивый козел покрыл! Вор встал, едва не опрокинув столик. Один из них сказал, что они кое-что потеряли! А у девушки на коже нарисован миттарский знак галерника. Светлая Госпожа, если бы он не был таким уставшим, когда ее нашел, то понял бы это сразу! Несколько бандитов, шарящих ночью портовыми улочками. Не пьяные, а значит, не заходили ни в одну из таверн, а вероятность, что они специально искали монахов, разносящих еду, была чрезвычайно мала. Похоже, они шли по следу беглянки, а когда ее не нашли, решили хотя бы немного заработать, потому что их галера…
Наверняка как раз выплывает из порта.
Собственно, это знание ничего ему не давало. Даже если б они объявили о произошедшем в порту, капитан галеры наверняка от всего отказался бы, а экипаж тоже залил бы себе рот смолой, и не будь на борту других сеехийских пленников, ничего бы не удалось доказать. Но если «Черная Чайка» когда-либо еще появится в Камане, власти порта должны дать ей понять, что думают о таких делах. Держать сеехийскую невольницу в городе, который полностью зависит от доброй воли этих варваров… Умнее было бы пойти поплавать между акулами, сперва выкупавшись в нескольких галлонах крови.
Альтсин быстро умылся, оделся и вышел на завтрак. Тот был коротким, простым и сытным: овсянка, лепешки и густое пиво давали достаточно сил для трудов и молитв, не даря наслаждения вкусом. Потом приор проговорил короткую молитву и указал Альтсину на боковые двери.
Когда пользуешься чужим гостеприимством, пусть даже и оплаченным, – нельзя не слушаться таких просьб.
Они встретились в коридоре за столовой, старик кивнул ему и зашагал вперед, пряча ладони в рукава.
– Прости, парень, но в моем возрасте никакой горячей овсянки не хватит, чтобы изгнать холод из рук и ног. Старая печь не дает уже достаточно тепла, – засмеялся он.
Начало разговора – ничем не хуже любого другого. Но Альтсин знал, что Энрох не вызвал бы его, чтобы поговорить о старых проблемах со здоровьем.
– В городе наверняка найдется травник с мазью для разогрева крови.
– Верно. И он покупает ее у нас, у брата Зевара. Но радости старости ждут всякого.
Вор проглотил быстрый и злой ответ: мол, странно, что при стольких-то стариках в монастыре у Зевара еще есть чем торговать, – или что другое, настолько же глупое. Правда, что большинство монахов здесь могли бы оказаться его дедами, правда и то, что суровые правила и расположение на краю мира не привлекали в стены монастыря молодежь, как, наконец, правда и то, что в беседах со старшими братьями преобладали темы болезней, проблем с пищеварением, газами, сыпью и геморроем. Но правда и то, что приор уважал его уединенность и не навязывался со своими проблемами. А только глупец отвечает грубостью на вежливость.
Некоторое время они шли в молчании.
– «Черная Чайка» отплыла.
Проклятие, старик что, читает у него в мыслях?
– Брат Найвир пришел ко мне где-то час тому назад и вспомнил, что произнес один из напавших на вас. Я сразу же послал людей в порт. Там не оказалось жалобы на монахов, напавших на моряков. – Приор легонько улыбнулся. – Что только подтверждает его и мое подозрение, что миттарцы предпочли не обращать на себя внимания. Галера вышла в море затемно с грузом янтаря и шкур. Только это нам и сообщили.
Оставался открытым вопрос, что из этого следует.
– Что из этого следует? – спросил Энрох.
Похоже, приор и правда читал его мысли.
– Я уже сообщил Совету о том, что вы нашли, – продолжил тот. – Девушка в моей комнате и… – улыбка приора сделалась злой, – если ты начнешь воображать похотливого старика и безоружную красотку, привязанную к кровати, то прекрати, брат Альтсин.
Вор прекратил, хотя пытался изо всех сил спрятать глуповатую гримасу, пытающуюся вылезти ему на лицо. Старый монах продолжил:
– Они очень просили проявить сдержанность в разговорах о случившемся.
– Да?
Больше он ничего не сказал. Бывал за стенами и знал ситуацию в городе. Совет формально не обладал никакой властью над монастырем, а Храм Баэльта’Матран был слишком силен, чтобы с ним конфликтовать, даже учитывая, что на западе континента богиня не имела стольких верных, как, скажем, Близнецы Моря или Владыка Битв. К тому же по непонятным причинам сеехийцы за стенами города привечали только слуг Великой Матери, потому монахи часто оказывались посредниками в решении конфликтов и занимались, как это назвал один из братьев, тем, что «мочились на горячие угли».
Потому Совет Каманы мог лишь выражать вежливые просьбы.
– Они даже обещали – скажу между нами, – что позитивно рассмотрят нашу просьбу насчет того клочка земли под восточной стеной.
Ну-у-у… это было неожиданно. Как если бы вечно недовольный и скупой дядюшка пообещал, что сделает тебя наследником сельского имения. Это значило, что у тебя есть информация, которая может его скомпрометировать и полностью уничтожить.
И становилось понятно, зачем приор тратит время на него, Альтсина.
– А братья…
– Брат Домах как раз принес обет Мертвых Уст. На месяц. Брат Найвир… – Старик послал Альтсину понимающий взгляд. – Несмотря на то что говорят, я не настолько уж и суров. А потому он вызвался на работу при кухне и в подвалах. Некоторое время он не выйдет за стены монастыря.
Да, обет молчания для Найвира настолько же ужасен, как если лишить рыбу воды.
– Я не много помню о той ночи, приор. Был я слишком уставшим.
Они обменялись заговорщицкими взглядами.
– Я так и подумал, – кивнул приор. – Если бы кто-то спросил, пусть я и не думаю, чтобы до этого дошло бы, но если… Вы нашли вчера умирающую нищенку. Принесли ее в монастырь, где несчастная отдала душу в руки нашей Госпожи. Погребли мы ее в море.
Очень удобно, что в Камане не было привычных кладбищ. Мертвая беднота попадала в море.
Они добрались до небольшого окошка, откуда открывался вид на подворье, где уже крутились монахи. Альтсин отвел взгляд от сморщенного лица Энроха и уставился куда-то за окно.
– Известно, почему Совет стал настолько щедр?
– Милосердие Матери порой отворяет самые черствые сердца.
– Да. А кусок сыра, закопанный под порогом, превращается в золото, орущий кот, привязанный к мачте, отпугивает акул, а лучшее средство от икоты – зубок чеснока, воткнутый в задницу.
– Ты когда-нибудь испытывал на себе какие-то из этих вещей, Альтсин? – В голосе приора не было ничего, кроме искреннего интереса.
Вор вспомнил свое детство на улицах Понкее-Лаа.
– Все, кроме чеснока. – Он невольно улыбнулся и сразу сделался серьезен. – Знаю, что ты имеешь в виду, приор, но не станем играть в глупую болтовню. Совет, похоже, готовит новый договор с сеехийцами, а такая весть могла бы уничтожить все, чего они пока что добились. Непросто было б объяснить тем варварам, что мы ничего не знали о похищении девушки. Я буду молчать. Но переговоры могут закончиться в любой момент, а потому советую дожать их насчет той земли побыстрее.
Развеселившийся Энрох фыркнул:
– Учила селедка треску плавать.
Альтсин тихо вздохнул и взглянул на старого монаха:
– И то верно. Не мое дело, а тот, кто является приором этого места с момента, как Праматерь произнесла над миром первое слово, наверняка справится с бандой, готовой спустить с человека шкуру за последний медяк. Но ты ведь посвящаешь мне свое драгоценное время не только ради этого, верно, почтенный?
На лице Энроха появилось нечто вроде издевательской ухмылочки:
– Ах, гляньте, люди, как элегантно можно сказать «отвали, старикан».
Вор выдержал его взгляд, не моргнув.
– Я слышал, что ты сегодня встречаешься с определенными людьми. – Приор вдруг чихнул, раз и другой, а потом медленно почесал нос, словно желая дать Альтсину время, чтобы прикрыть рот. – С опасными людьми, которые правда обладают честью, пусть даже эта их честь и имеет некую цену.
Вор прищурился и процедил:
– Кто-то уже ее перекупил?
Если Райя его предал…
– О таком я ничего не слышал, – успокоил его монах. – А у кого-то есть причина ее перекупать?
«Хороший вопрос, клянусь всеми девками Понкее-Лаа».
– Полагаю, что нет, приор.
И правда, если бы некто, знающий проблему Альтсина, желал его достать, он не стал бы платить местной гильдии воров, а прислал бы в Каману гребаный флот вторжения с сотней колдунов на борту. Разве что это была бы та странная парочка с мола. Убийца с черными мечами и девушка, в глазах которой тлело истинное безумие.
Но они не казались теми, кто станет нанимать чужие ножи.
– Среди местных много людей, верных Матери. Как и среди тех, кто… как бы это сказать… ищет другого пути к богатству. Встреча одного из наших гостей с их главарем обеспокоила этих людей настолько, что они сообщили об этом мне. И двигала ими забота не о самочувствии гостя, но о будущем нашей общины. Совет полагает, что монастырь занимает слишком много места, и многие годы ищет весло, которым мог бы нас ударить, если понимаешь, о чем я. Нынче он щедр, но, если окажется, что один из нас влип в подозрительные делишки, милость их испарится, словно утренняя роса.
– Я не один из вас.
Старик улыбнулся, словно извиняясь.
– Ты уже полгода носишь одежды нашего ордена, – напомнил он ласково. – Ты ходишь в них по улицам, а люди не обращают внимания на такие мелочи, как то, принес ты клятвы или нет. Кроме того, как приор я отвечаю и за своих гостей.
– Понимаю. Если это проблема, то я не стану больше злоупотреблять гостеприимством монас…
– Ну вот. Гордость и чувство собственного достоинства. Хотя кто-то менее наблюдательный мог бы сказать: гордыня и наглость молокососа. Знаю, знаю, тебе уже больше двадцати, но, с моей точки зрения, даже твой отец – всего лишь мальчишка. Я не выгоняю тебя, наша Госпожа никого не гонит из-под своей опеки, но я должен знать: эти твои… дела за стенами, не принесут ли они нам проблемы?
Вор задумался. Сколько можно сказать?
– Не думаю…
И вдруг понял, что если приор в курсе его встречи с Райей, то может знать и о цели его поисков.
– Я ищу кое-кого, кто должен мне услугу. Сеехийскую ведьму. По важному делу. Прибывая сюда, я не думал, что это так затянется, но этот остров… Сеехийцы…
– Сеехийцы, – повторил эхом приор. – Варвары и дикари. Примитивные, грубые и безжалостные племена, которые вознесли понятия гордости, чести и верности роду и клану на верх человеческой глупости. Трейвикс  управляет здесь всем: от того, дает ли щербатая миска, врученная гостю, право перерезать горло любимому коню хозяина, – до поведения, способного привести к оскорблению всего племени.
Да, трейвикс  – слово, которое в Камане слышали слишком часто, стоило разговору коснуться аборигенов. Набор правил и обычаев, нигде окончательно не описанных, но говорящих о том, что, где и когда может стать смертельным оскорблением для сеехийцев или сколько нужно крови, чтобы смыть позор. К счастью, островитяне использовали эти правила почти исключительно в отношении земляков, воспринимая пришельцев на остров со снисходительным высокомерием, как людей, что не ведают, что значит настоящая честь. Будь все иначе, в город не вернулся бы ни один караван.
Что не означало, что их нельзя было смертельно оскорбить. И заплатить за это обычной для этого острова монетой.
– Они сражаются друг с другом вот уже сотни лет, порой по причинам таким абсурдным, как похищение коровы во времена, когда и Империя была лишь младенцем. – Энрох, казалось, не замечал, что вор мыслями далеко. – Сто племен, тысячи кланов, сто тысяч клинков. Они так разделены, что даже не могут называть остров одним именем, принятым всеми племенами. Даже странно, что их до сих пор никто не покорил, используя взаимную нелюбовь и враждебность. Это кажется таким простым.
Да. Кости тех, кому это показалось простым, танцуют с волнами, к радости Близнецов Моря.
– Камелуури , – тихо продолжил приор. – Одно Дыхание. Это не просто местный закон – это еще и сила, из-за которой никому не удалось захватить остров. Из-за которой сотни племен, ссорящихся и жрущих друг друга без устали, безнадежно запутанных в свои дикие обычаи, мгновенно забывают об этих ссорах и, как один человек, встают к бою. Сила, которая приводит к тому, что местные не поклоняются никому из известных нам Бессмертных, а чтят лишь своего племенного божка и – ох, слово это горько в моих устах – принимают Прамать. Знаешь ли ты, что если бы жрец Близнецов или Агара-от-Огня покинул Каману, то не прошел бы и мили? Сеехийцы убили бы его и отослали безголовое тело в город. Лишь нашим братьям позволяют находиться между ними.
– Я знаю об этом. – Альтсин порой встречал в городе жрецов иных богов, а их взгляды выжигали дыры в его рясе. – Все знают.
– Ох, парень, тебе стоит научиться не прерывать стариков, которые хотят лишь продлить радость беседы. Вы, молодые, находите время для нашей компании, лишь когда чего-то хотите или когда мы вас к такому принуждаем.
Энрох вздохнул, раскашлялся и продолжил:
– Мы их не понимаем. Не понимаем того, что дает им силу, чтобы чувствовать себя едиными по отношению к остальному миру и одновременно марать ножи кровью воинов в бесконечном хороводе мести. Они закрыты для чужаков, а проникнуть в их ряды… – Монах покачал головой.
– Я тоже был удивлен, что дела здесь обстоят так, как обстоят, – пробормотал вор. – На континенте сеехийцы считаются варварами. Мстительными, жестокими и гордыми, но мало кто из людей знает, что Камана – как осажденный город.
– Ну, все не так уж и плохо. Пока обе стороны соблюдают условия, у нас мир. И, между нами говоря, парень, узнай ты место жительства своей приятельницы – как ты намереваешься до нее добраться? Сеехийцы позволяют ходить караванам, но любой чужак, который удалится более чем на сотню шагов от повозок, может погибнуть.
– Я бы что-то придумал, приор.
Да. Глупый вопрос и глупый ответ. Единственные люди в Камане, которые могли более-менее свободно двигаться по острову, были Братья Бесконечного Милосердия. Их ряса давала определенную… нет, вовсе не неприкосновенность или защиту. Просто давала шанс не получить стрелу сразу.
Альтсин сделался «ожидающим», когда до него дошло, насколько сложное это дело. Найти ведьму, которую он видел лишь в свете факела, известную только по имени, на острове, где местные варвары могут убить чужого, если посчитают его поведение оскорбительным – или по другой какой-то из бесконечных причин.
Они обменялись взглядами.
– Не сомневаюсь. – Улыбка старика была таинственной, как океанские глубины. – А сейчас ты пойдешь на встречу?
– Да. Опаздывать было бы невежливо.
– Удачи.

Интерлюдия

Метла метет каменный пол равномерными, гипнотическими движениями. Пепел. Всегда пепел, хотя, казалось бы, в этом месте, под гранитным куполом, в ста, а может, и тысяче футах под землей, эти черные хлопья не имеют права существовать. Но они есть. Рождаются из воздуха, где-то под почерневшим потолком, и медленно падают на каменные шестиугольники плит. Трофеи бога.
Мужчина вытер лоб рукавом, размазав несколько хлопьев в серые полосы, и улыбнулся последней мысли. Слуга, который произнес те слова, уже ушел в Дом Сна, а имя его оказалось позабыто сотни лет назад; и все же он оттиснул свой след в истории, даже если было это лишь короткое, бунтарское определение.
Забавно. Мы существуем лишь постольку, поскольку в нас остается нечто, достойное пребывать в памяти.
Он старательно обмел основу одного из тронов. Одиннадцать сидений, холодных и неудобных, выполненных из того самого камня, что и пол. Одиннадцать в честь – о чем многие уже забыли – количества авендери , между которыми делил свое существование Владыка Огня, когда выжигал несовершенство мира. Только нескольким другим богам, из самых сильных, приходилось делить свою душу на столько частей.
Да. Многое забыто. Но не всё.
Шелест одежд, заметающих пол, не заставил его поднять голову. Он был слугой. Слуги не таращатся на приглашенных гостей.
Глянул, лишь когда закончил обметать очередной трон. Закутанная в черное фигура сидела на одном из них. Рукава одежды стекали из-под ее скромно сложенных на коленях ладоней, стопы прятались под складками черного шелка, лицо закрывала вуаль, но то, как она сидела и держала голову, выдавало ее пол. Женщина.
Он наклонился и продолжил работу.
Чуть не столкнулся со следующим гостем. Гостями. Мужчина в багровом плаще, багровой кольчуге и в багровой маске, представляющей демона, пыхающего огнем, стоял между двумя бледными девицами в одеждах, ни тоном оттенка не отличающихся от серого пепла, слетающего из-под куполообразного потолка. Маска демона выполнена так, что в ней нельзя было заметить отверстия для глаз, а потому – не понять, знает ли пришелец о присутствии женщины в черном, потому что ни единым жестом он не дал понять, что ее увидел. Она, впрочем, тоже абсолютно его игнорировала.
Метла, пепел, еще один трон.
Молчание.
Смех ворвался в тяжелую тишину, словно стайка разыгравшихся котят. И впервые вызвал какую-то реакцию. Женщина на троне вздрогнула, мужчина в красном чуть повернул голову в поисках источника звука. И только сопровождавшие его девицы вели себя как ни в чем не бывало.
Смеющаяся вышла из-за одного из тронов, и цвета ее одежд казались насмешкой над здешней серостью и чернотой. Синева, кобальт, желчь, алость, розовость, каждый из цветов в нескольких оттенках, всякий элемент ее одежды дополнительно прошит золотой и серебряной нитью и украшен цехинами. Женщина исполнила пируэт, взмахивая подолом. Несколько косичек затанцевали вокруг ее головы, а маленькие колокольчики, которыми они были украшены, зазвенели отчаянно.
– Такого серьезного собрания я не видела уже долгие годы. Особенно здесь.
Улыбка делала ее моложе, а голос мог принадлежать как двадцатилетней, так и сорокалетней. Как, впрочем, и лицо.
Одна из девушек, сопровождавших мужчину в алом доспехе, подала ему руку и отозвалась голосом матовым и серым, как ее одежды:
– Китчи. Я полагала, что прибудет твоя сестра.
– Она занята. – Новоприбывшая совершенно проигнорировала говорившую и обратилась непосредственно к воину: – Я была ближе. Кроме того, Э’мнекос, ты ведь знаешь, что это не имеет значения.
– Может, и так. Но с ней мне проще разговаривать. Ты пришла увидеть мой триумф?
– Твой триумф еще не решен. – Сидящая на троне женщина махнула рукой, рукав ее затрепетал.
– Мой триумф откован из стали, которая перерезала горло одному брату и отберет жизнь у другого, если он не выкажет рассудительности. Что еще можно сделать?
Слуга опустил глаза. Метла. Серый пепел. Что еще можно сделать?
Женщина, названная Китчи, вскочила на один из тронов и расселась на нем с наглостью, характерной для безумцев или бунтующих подростков.
– Игра еще идет, дорогой. Ты уверен, что судьба тебе благоволит?
Мужчина вздрогнул, а маска его – хотя, возможно, это была лишь игра света – искривилась в гневной гримасе. Девица, державшая его за руку, прошептала:
– Ты нам угрожаешь? Эйфра намерена нарушить уговор? Объявить нам войну?
– Никто не нарушил договора, солнышко, это не время, чтобы их нарушать. Моя госпожа играет всегда согласно правилам. Но скажем, что один из верблюдов наступил на шип и яшма не доехала в оазис вовремя, а потому один караван отправился в дорогу раньше, чем собирался. И все. Один маленький – ну, может, и не такой уж маленький, но все же – по сравнению с планами низвержения династии и выстраивания империй, совершенно несущественный шип.
Установилась тишина.
– Империй? – Одетая в черное женщина зашелестела шелками. – На чем вы намерены строить империю? На грязи, жидкой от крови? Кто будет ее строить?
Девушка, бывшая голосом воина в алом, взглянула на нее равнодушным взором. Пальцы в багровой перчатке, охватывавшие ее запястье, затанцевали, словно мужчина играл на каком-то струнном инструменте.
– Разве не вы учите, что роли господина и слуги всегда… спорны? – пробормотала она. – Так оспорим же их снова. После всего.
Женщина в черном склонилась на своем троне, словно собираясь прыгнуть на замаскированного.
Китчи энергично хлопнула в ладони, прервав зарождающийся скандал и привлекая к себе внимание:
– Мои дорогие. Вы просили меня о… посредничестве в вашей подзатянувшейся войне, верно? А потому позвольте мне быть посредником.
Красная перчатка затанцевала на бледной коже девушки.
– Ты не должна была стать арбитром – лишь игроком. Должна была помочь ей в споре, чтобы гарантировать нейтралитет Владыки Огня. Или ты предпочитаешь выйти из договора? Делая вид, что его никогда не было? Что ты не собираешься играть?
– Отчего же? – Колокольчики на косичках звонко рассмеялись, когда Китчи-от-Улыбки качнула головой. – Я собираюсь. Разве шип не воткнулся в копыто верблюда? А кроме того… отчего никто из вас не спрашивает, где наш хозяин?
Два лица: закрытое маской демона и спрятанное за вуалью – повернулись в ее сторону.
Слуга опустил взгляд. Метла. Пепел. Потолок плакал серыми хлопьями сажи.

Глава 9

Утром изменилась погода. Сперва небо заволокло синей дымкой, потом поднялся ветер, дикий и пустынный, для которого скальный лабиринт Пальца Трупа сделался местом потехи и развлечения. Он приветственно засвистел, запел поверху, словно желая объявить: «Я иду», а после ворвался в путаницу серо-красных скал и показал, на что способен. Подхватил в танце лежащую на земле пыль, рванул сухие травы, загрохотал мелкими камешками. А потом…
Два дня и две ночи они провели в пещерах, вход куда заслонили пледами. Два дня и две ночи Деана то сидела, то лежала на земле, с нее сняли бóльшую часть пут, оставляя связанными лишь колени и лодыжки. Все знали, что выйти наружу означает смерть. В их небольшой пещере теперь сидел атаман со своим рабом и еще четыре бандита. Похоже, предводитель решил лично следить за безопасностью своих узников, не слишком доверяя остальным.
Это были два длинных дня, наполненных тяжелой тишиной и мрачными взглядами, с едва тлеющим на каменном полу огнем да с напряженными шепотками, ползущими по углам. А когда ветер стих и все вышли наружу, Деана не поняла внезапной перемены в настроении бандитов. Мир не слишком-то изменился. Правда, там, где недавно вставали песчаные, в рост человека, холмы, была голая скала, а проход, которым они шли пару дней назад, исчез, засыпанный мелкими камешками и сухими ветками, но ведь вихрь не изменил расположение каменных стен. Только под вечер, когда после дня пути они разбили лагерь в одной маленькой долинке, а атаман разослал бóльшую часть людей во все стороны, лишь тогда Деана, следя, как они возвращаются по одному, по двое, качая головами и разводя руки, поняла, что сделал ветер.
Какие бы знаки ни оставили бандиты среди скал, какие бы следы ни должны были направлять их к новым укрытиям с припасами, ветер их уничтожил. Рассыпал с умыслом разложенные кучки камешков, стер с красноватых скал легчайшие знаки, смел умело разложенные ветки, указывающие на нужные проходы. Словом, у них были проблемы. Особенно у Деаны и переводчика.
В данной ситуации их стоимость как товара резко упала. Бандиты еще этого не сообразили, в бурдюках пока плескалась вода, но, когда они выжмут из козьих шкур последние капли, окажется, что иссарская невольница стоит меньше лошади и меньше князя, который пьет мало, но за которого все еще можно получить королевский выкуп. В глазах разбойников еще не появилось обещание смерти и того, что можно сделать с девушкой перед тем, как ее убить, но это был вопрос ближайших дней, а может, и часов.
Глядя, как они садятся в круг и начинают советоваться на своем языке, она склонила голову и произнесла онаэв  – молитву одного удара.
Владычица, оружие мое сломано, а рука слаба, но враг мой должен умереть, чтобы мои дети и дети моих детей могли прославлять Твое имя до самого дня Прощения. Я не прошу о жизни или конце страдания – прошу о шансе одного удара, что отошлет его душу в Твои Руки. 
Молитва тех, кому уже нечего терять и кто рассчитывает на чудо.
Посовещавшись, бандиты затолкали Деану в какую-то расщелину, настолько тесную, что она не могла даже развернуться, а слыша, как они начинают рассаживаться по лошадям, Деана едва не закричала. Даже нож был милосердней, чем оставлять ее здесь, чтобы она умерла от жажды. Но нет, скоро она услышала потрескивание огня и звон посуды. Они поставили лагерь, а часть вновь отправилась на поиски. Проваливаясь в полный дрожи и видений сон, Деана впервые искренне желала им удачи.

* * *

Утро принесло благословенное тепло, разогнавшее ночной холод. Деана вся задеревенела и замерзла, горло и язык ее пересохли, словно мочало. Естественно, вечером она не получила и глотка воды, но, к ее удивлению, прежде чем ее вскинули в седло, старый невольник подошел, поднял, зажмурившись, ее экхаар  и приложил к губам Деаны глиняный кубок.
– Пей, – пробормотал он тихо – как ни странно, на меекхе. – Потихоньку, потому что больше ты сегодня не получишь.
Вода была теплой и отдавала горечью. Деана после первого глотка отдернула голову.
– Что это?
Старик улыбнулся:
– Я добавил трав, что уменьшат жажду и удержат воду внутри. – Он сделал большой глоток из кубка. – Видишь, это не яд. Но больше ты не получишь до самого вечера, а потому – пей.
Она выпила и, когда он вернул ее повязку на место, поблагодарила его кивком. Старик не ответил.
Палец Трупа поглотил их на долгие часы. Скальные стены плыли вокруг отряда со скоростью идущих шагом лошадей. Похоже, бандиты не хотели мучить животных, разве что по двое-трое отрывались от главной колонны, чтобы галопом исчезнуть в одном из боковых ходов.
Продолжали искать свои спрятанные припасы. И что хуже – дорогу.
Ближе к полудню они сделали остановку, поскольку, несмотря на лежащую между скалами тень, путешествие стало мучительным для людей и лошадей. И Деана впервые заметила изменение в том, как смотрели на нее бандиты. Началось. Один или двое даже подошли к молодому атаману и заговорили, указывая на нее красноречивыми жестами. Он отослал их прочь, но она знала, что утром их придет пятеро, а послезавтра – все.
Жажда – самый безжалостный советчик.
Как и было обещано, до самого вечера она больше не получила воды, и лишь в сумерках слепой переводчик напоил ее половиной кубка горького отвара. Они не говорили, потому что двое бандитов сразу же оттащили его, а потом быстро и грубо проверили ее путы, не отказав себе в удовольствии пощупать и пощипать Деану.
Цена ее уменьшалась с каждым часом.
На следующий день она получила только четверть кубка отвара, горького, словно братоубийственный удар в спину, а перед тем как отправиться в путь, бандиты зарезали всех заводных лошадей вместе с той, на которой ехала и Деана. Ее привязали к лошади невольника и погнали вперед.
Если бы они не продолжали двигаться шагом, она, вероятно, не дожила бы и до полудня.
Потом на нее пожалели даже столько воды, чтобы она могла хотя бы смочить губы, зато стянули путы тщательней, чем обычно, снова завязали ей глаза и вбросили вместе с князем и его слугой в небольшую пещерку. Снаружи Деана слышала суету и перекрикивания.
А потом там сделалось тихо.
– Ищут.
Шепот Оменара прозвучал хрипло, сухо. Она не повернула головы, не желая расходовать силы.
– Они почти уверены, что их укрытие где-то поблизости, нашли нечто, что выглядит как остатки знака… но неверное, затертое… Знаешь, что это значит?
Думать ей было сейчас непросто, но эта загадка оказалась легкой:
– Не они оставили эти припасы… кто-то другой… они просто знали, как читать знаки.
– Да. Много людей впутано в это безумие. Но… Если они найдут воду, мы спасены.
– А если нет?
Тишина. Он даже не шевельнулся.
– Князь стоит столько, чтобы сохранять ему жизнь любой ценой. Остальные – нет.
– Завтра… – прохрипела она. – Завтра утром, а может, даже нынче вечером они придут за мной.
– Верно. Мне не дали для тебя воды. И запретили приближаться.
– Вас не связали?
Он тихо, с мрачный отчаянием, рассмеялся:
– Слепец не опасен, ребенок не сбежит один. Они лишь тебе выказывают уважение.
Она бы сплюнула, если б было чем.
– Уважение. Будь у меня свободны руки…
– И что тогда? – Молчание сделалось невыносимым. – Со сколькими бы ты справилась? Если тебя развязать и дать шанс?
У нее не было сил даже смеяться:
– Развязать? Ты видел эти узлы? Будешь распутывать их половину дня.
– Ответь.
Она сделала несколько глубоких вдохов, отыскала внутреннее пламя. Сани  все еще ярился в ней, довольно просто было потянуться за ним.
– Голыми руками… одного. Потом у меня уже будет оружие.
Услышала, как он шевельнулся.
– А потом? Когда добудешь оружие, а то и коня? Что сделаешь?
Деана поняла, о чем он спрашивает:
– Я не оставлю вас. Клянусь.
Он глубоко вздохнул:
– Знаю… верю тебе… Но еще рано. Близятся самые жаркие часы… они скоро вернутся.
Он был прав: не прошло и получаса, а в лагере забили копыта, заорали дикие голоса. Бандиты вернулись радостные и возбужденные. Она не знала, радоваться или бояться.
– Они нашли след второго знака. – Оменар пробормотал слова осторожно, будто полагая, что их кто-то подслушивает. – Но проход замел ветер. Теперь слишком жарко, чтобы его откапывать, сделают это через несколько часов.
Он замолчал на минутку:
– Они довольны… и уверены… и… – Он вдруг замолчал, колеблясь.
Ну конечно. Рискнем ли мы бежать, если вечером у нас снова появятся запасы воды, а мы опять станем ценны для бандитов? А у тех будет вода, без которой мы не выживем. Она сжала зубы. Нет уж, ни один козлиный говнюк к ней больше не притронется.
– Насколько быстро сумеешь меня развязать?
– За несколько минут.
Удивил: ремни, ее связавшие, походили на железные кандалы. Но если уж он так говорит…
– Хорошо, я тебе верю. Но они связали меня крепко. Ладони затекли. Мне понадобится время…
– Мы дадим тебе время и разомнем тебе ладони… Ты уверена?
– Да. А ты? Рискнешь жизнью своего князя?
– Да. Кровь Огня не станет… Нет, скажу иначе. Такова его воля. И все. А теперь постарайся уснуть.
Она хотела насмешливо фыркнуть, но вдруг почувствовала, как покидает ее напряжение. Решение принято, и это оказалось словно бальзам, снимающий любую боль. Что бы ни случилось, у нее появится шанс. Деана прикрыла глаза.

* * *

Она почувствовала прикосновение: легкое, словно крылышки бабочки. Маленькие руки сняли повязку с ее глаз. Переводчик и мальчик уже сидели рядом, и ей показалось, что оба напряженно в нее всматриваются, хотя у одного глаза были прикрыты бельмом.
– Время. Сейчас или никогда, – прошептал слепец.
– Сколько их осталось?
– Двое. Прочие выехали час назад. Если я правильно понял, будут заняты до самой ночи.
– Ты правда сумеешь развязать меня так быстро?
Она перевернулась на бок, показывая стянутые руки. Ременные узлы стали похожи на камень.
А мальчишка открыл рот и сплюнул на землю нечто похожее на черную стеклянную чешуйку в два пальца шириной. Откашлялся, сплюнул снова, кровью, сунул палец в рот и, кривясь, ощупал щеки. Обронил несколько коротких злых слов.
– Мы нашли это на вчерашней стоянке и спрятали – и, как видишь, спрятали хорошо. Князь утверждает, что это был самый длинный день в его жизни и что ты должна ему серьезную услугу. – Оменар мигом нащупал кусочек стекла и приступил к перерезанию пут. – Но, говоря по правде, он впервые в жизни так долго просидел тихо.
– И все это он сказал в одной фразе?
– Верно. Помни, что он князь, а потому ему нет нужды тратить столько слов, сколько тратит простой смертный.
Она засмеялась бы, если б сумела, но как раз в этот момент ремни, стягивающие ее запястья, сдались, и впервые за много часов кровь беспрепятственно начала поступать к ладоням. Словно кто-то сунул ее руки в муравейник.
– Все-все. – Слепец разрезал оставшиеся веревки и аккуратно взял ее за руки. – Постарайся не кричать. По крайней мере не громко.
Массаж был как поливание рук жидким свинцом. Пылающие волны текли вдоль предплечий до локтей, а каждое прикосновение напоминало тыканье раскаленным прутом прямо в кость.
– Потише… да… хорошая девочка… попытайся шевельнуть пальцами… еще раз… одновременно двигай ногами, пусть кровь циркулирует.
Это продолжалось долго, но в конце концов мурашки в теле сделались сносными. Деана попыталась сжать кулак. Саблю еще не удержать, но, по крайней мере, она уже ощущала каждый палец отдельно и могла ими шевелить.
– Кто остался в лагере?
– Ну что ж… Полагаю, наиболее доверенные люди нашего хозяина. Он бы не оставил абы кого. Мы должны приманить их сюда по одному и убить. Правда?
– Ты опять боишься?
– Извини. – Он улыбнулся странной гримасой, не переставая массировать ее руки. – Я изучал языки, культуры и обычаи разных народов, но их способы взаимного уничтожения как-то прошли мимо меня.
– К тому же твои шутки становятся дурными. – Мурашки уже ушли, но она не отдергивала рук. То, как он к ней притрагивался, было… приятным. Им осталось еще несколько минут, а такая ласка – как капли дождя в пустыне, важна каждая.
Она осторожно села, но голова все равно закружилась. Она получила свободу. Слабая, словно младенец, жажда крутила ей кишки, не хватало оружия, а товарищами ее были слепец и ребенок, но несмотря на это Деана чувствовала себя превосходно. Возможно, свобода ее сводилась к праву выбора, от чьей руки она умрет, но это все равно свобода, свобода человека, который перестал быть связанным куском мяса, бессильным против чужого прикосновения, злых слов. Она легонько улыбнулась и аккуратно вынула руку из хватки Оменара:
– Скажи князю, чтобы он крепко зажмурился. И не открывал глаз, пока я не позволю.
– Но…
– Скажи.
Несколько слов шепотом – и парень напротив нее зажмурился и заслонился руками так отчаянно крепко, что она почти рассмеялась. Ослабила экхаар  и сняла его с лица.
– Скажи ему, что он не должен двигаться.
Слепец пробормотал короткую фразу, а Деана наклонилась и запечатлела на щеках и губах молодого князя три быстрых сестринских поцелуя.
Тот скривился, и на миг казалось, что он вот-вот расплачется, а потом машинально вытер щеки рукавом. Она тихонько хихикнула:
– Знаю, это мерзко, мои кузены реагировали точно так же, когда были в твоем возрасте. Теперь – ты.
Оменара она поцеловала медленней, неспешно. Теперь, когда ее уже не бросало в дрожь от его слепых глаз, он выглядел даже симпатично. И прикосновения его были чрезвычайно ласковы. Он казался более оробевшим, чем удивленным.
– Значит ли это то, о чем я подумал?
Она не ответила, занятая надеванием экхаара . Закончила и низко поклонилась одному и второму:
– Я была голодна – вы накормили меня, я страдала от жажды – вы напоили меня. Теперь один из вас пролил кровь, чтобы меня освободить. Вы мои лаагвара  – товарищи по сражению. Никто не приблизится к вашей спине, пока я буду стоять позади.
Она села и еще раз внимательно на них посмотрела. Слепец и ребенок. Если бы кто-то сказал ей, что она именно перед ними произнесет подобные слова, Деана посчитала бы такого человека дураком. Но судьба любит шутки.
– Князь уже может открыть глаза.
Он послушался, подгоняемый тихим шепотом. Что-то негромко произнес и еще раз вытер рукавом щеки.
– Князь говорит, что ты первая девушка, которая его поцеловала. И что это было хуже, чем он мог полагать, но он прощает тебе. Спрашивает еще – что теперь?
Она взглянула на узкий вход в пещеру:
– Теперь мы начнем убивать.
Деана привлекла первого бандита криком и катанием по земле в притворном безумии. Когда он наклонился над ней, освободила руки из неплотно наложенных пут и убила его – быстро, вспоров горло обсидиановым лезвием так умело, словно это был ее собственный тальхер . Второй стражник заглянул в пещеру через минуту, обеспокоенный внезапной тишиной, но у нее в руках уже была сабля. И несмотря на то что она себе обещала, умер он быстро, с оружием, которое так и не успел вытащить из ножен.
В конце концов, она не была мстительна.
В лагере они не нашли лошадей, на что она рассчитывала: бандиты забрали всех их на поиски, зато ей удалось, судорожно обыскивая шатры, обнаружить мешочек муки и еще один, наполненный сухофруктами, а также посуду для готовки и даже немаленький запас конского навоза, огниво и сухую пальмовую листву для растопки. Но всего лишь половину баклаги воды. Затхлой и горькой.
И ни капли больше.

* * *

Пещера походила на сотни окрестных дыр, столь привычных для Пальца Трупа. Словно кто-то воткнул в живую скалу широкий клинок, а потом подвигал им вправо-влево, создавая узкий проход и довольно широкую яму: достаточно удобную, чтобы они сумели разместиться там втроем. Вход она заслонила несколькими засохшими кустами, которых полно было вокруг, и потом вновь попятилась в тенистое прохладное нутро.
Убегали они весь вечер и половину ночи. Используя свет луны и звезд, она пыталась отвести их троицу подальше от лагеря, а паутина узких проходов, тропинок, расщелин и яров поглотила и спрятала их. Деана сомневалась, сумели бы даже лучшие следопыты иссарам пойти за ними: каменная почва хорошо скрывала отпечатки ног, затрудняя погоню. И все же она на всякий случай оставила несколько фальшивых следов, а если им повезет и ветер вновь задует между скалами, то и десятитысячная армия не поможет бандитам. Калед Он Берс не отпускает добычу из своих каменных лап.
Она попыталась избавиться от этих мыслей.
Позже они остановились. Были слишком ослаблены, чтобы идти всю ночь, отдых позволил бы им накопить силы. Деана пыталась держать на запад, сама не зная почему: единственной причиной, пожалуй, оставалось то, что с запада три дня назад прилетел ветер, а судя по количеству песка, который он принес, зародился он над барханами открытой пустыни. Естественно, ветер мог миновать и сотни миль, прежде чем ворвался между скалами Пальца Трупа, но направление это было настолько же хорошим, как и любое другое, а кроме того, поставить перед собой хоть какую-то цель гарантировало, что они не будут ходить кругами и не попадут в руки похитителей вновь. Лучше уж поджариться на скалистой сковородке пустыни.
Потому что именно это их и ожидало, если они каким-то чудом не найдут питья. У них была еда, запас топлива и одеяла на ночь, но в баклаге осталось, может, полкварты воды. После короткого отдыха они шли почти до рассвета, потом сделали еще одну передышку, съели часть припасов, выпили по половине кубка воды и отправились дальше. Только рассветное солнце заставило их искать убежище. А поскольку даже глубокие яры не гарантировали укрытия от льющегося с неба жара, они спрятались в пещере.
Деана легла на холодном камне, закуталась в плед и кисло улыбнулась. Возможно, уже скоро они пожалеют, что сбежали. Если бандиты и правда нашли тайник с припасами, в их лагере было бы больше шансов выжить. Единственный шанс. Но если бы не нашли – она и Оменар оказались бы уже мертвы. Как бы там ни было, они получили свободу, она же знала наверняка, что никогда больше не позволит себя связать.
– Спишь? – Шепот мужчины вырвал ее из задумчивости.
– Нет. Думаю. Ты слышал что-нибудь ночью?
– И что я должен был слышать?
– Погоню. Крики, свист, топот лошадей.
Он фыркнул:
– Они бы так не поступили. Будь я на месте главаря, наверняка не послал бы людей бегать ночью вслепую в этом лабиринте. Осмотрев тела, он легко мог понять, как давно мы сбежали. Знал бы: единственное, чего он добьется, – затопчет все следы. Нет, я бы подождал рассвета и тогда бы выступил. Они верхом, мы – пешком, легко наверстают потерянное время. Кроме того, наверняка пришлось бы сперва навести порядок: люди любят бунтовать, когда атаман в чем-то ошибется. Но сейчас… Как далеко мы ушли?
– Восемь – десять миль.
– Всего? За всю ночь?
– Мы шли медленно, петляли. Я выбирала такую дорогу, где под ногами была бы только голая скала. А кроме того…
– А кроме того, – оборвал он с гневом, – ты ведешь слепца и ребенка, верно. Как далеко ты ушла бы одна?
– Восемь – десять миль. Не больше.
Он не стал насмешливо шипеть.
– Ты странная, Деана д’Кллеан, – проворчал он вместо этого. – Большинство из тех, кого я знаю, бросили бы меня и князя и удрали, забрав всю воду.
– Ты рос в странном месте, Оменар Камуйарех, и я бы, пожалуй, не захотела там оказаться. Сложно быть слугой князя?
– Сложней быть князем из крови авендери , рожденным благодаря знаниям, столетия передаваемым в книгах, по которым отслеживают мужских потомков родов, носящих в себе хотя бы каплю крови Агара. Потому что традиция гласит, что авендери  Владыки Огня всегда были мужчинами, все время его пребывания средь людей он никогда не одаривал Объятием женщин. А потому в Белом Коноверине нет княжон Крови Огня, а женщины ничего не значат в его политике. Может, за исключением тех, что занимают высокое место в Библиотеке и, – вздохнул он тяжело, – Королевы Невольников. Мать князя прибыла во дворец с закрытым лицом и постоянно носила вуаль, даже во время… акта зачатия и позже, при беременности. Как видишь, не только иссарам скрывают лица. А когда – в счастье иль несчастье – родила мальчика, ей вручили плату и выставили из города. Потому что наша традиция гласит, что князья рождены из огня и крови Агара, а не вытолкнуты в мир между бедрами вопящих и ругающихся смертных, а потому ни одна женщина в мире не может носить титула матери Наследника Огня. Впрочем, попытайся кто из них, ее ожидает встреча с Оком, как сперва и делали с ними, пока триста лет тому не оказалось, что линия крови слабеет. Нужно было изменить… подход, поскольку Око отвергало новых кандидатов. Тогда вспыхнула гражданская война, начатая Соловьями, – и она расколола королевство Даэльтр’эд на несколько княжеств и смела с лица земли несколько Родов Войны. Я… прости, что говорю так хаотически… Князь никогда не жаловался на свою судьбу.
– А если рождается девочка?
– Ее отсылают в провинцию, а Храм и Библиотека вписывают ребенка в Книги Крови. Может, через пару поколений ее дочка или внучка приедет во дворец с закрытым лицом.
Деана не выдержала:
– Я слышала, что на севере, в Меекхане, таким образом разводят лошадей.
Он рассмеялся:
– Да. Ты права. Именно поэтому лучше быть слугой князя, а не им самим. Нынче Лавенерес второй в очереди на трон, роль его сводится к поездкам улицами города на спине слона и в приветствии толп, остальное время он проводит в попытках не влипнуть в паутину, которую выплетают Храм Огня, аф’гемиды  Соловьев, Буйволов и Тростников, или в дворцовые ссоры, связанные с купеческими гильдиями, ремесленными цехами и старой аристократией. И даже – с Великой Библиотекой.
– Многовато занятий для такого юного мальчишки.
– Верно. Но это еще ничего, поскольку, если брат его не будет благословен потомком мужского рода, а пока что все так и есть, князю придется совершить… придется спариться с какой-то испуганной девушкой, чье лицо он не увидит и с которой не будет иметь права заговорить. И тогда он станет официально признан Благословенным, а проблемы его – лишь начнутся. Двор в Белом Коноверине – клубок намасленных змей.
– И потому он решил, что лучше рискнуть смертью в пустыне?
Переводчик засмеялся:
– Да. Ты наверняка права. Ты ведь нас не бросишь? – спросил он внезапно.
– Нет. Вы мои лаагвара . А это кое-что да значит.
– А что значит то, что ты спишь с саблей у бока?
Она ласково коснулась ножен трофейного оружия:
– Что всегда есть еще один путь бегства из этой пустыни.
– Но…
– Спи уже, неумолчный. Ты говорлив, словно старая женщина.
Оменар замолчал, а когда пришел вечер, она разбудила их и повела дальше.

Глава 10

Север Райя резиденцию свою устроил на Черном рынке. Его мастерские занимали весь пятиэтажный доходный дом, отличавшийся тем, что был он решительно ниже прислонившихся к нему братьев. Главе местных преступников не требовалось приумножать богатства, провоцируя здоровый рассудок и местного патрона каменщиков. Пяти этажей ему хватало полностью, в конце концов, большинство его людей работали, главным образом, снаружи.
Черный рынок получил название из-за сажи, что покрывала брусчатку, лавки и стены домов. А сажу порождали десятки горнов, что пылали здесь от рассвета до заката и выплевывали из своего чрева раскаленные добела куски стали, которые сразу же попадали на наковальни, под лупящие без устали молоты, чтобы придавать форму ножей, мечей, секир, топоров, шлемов и всякого подобного добра, необходимого для повседневного сеехийского хозяйствования.
Тут бил источник – один из источников – успеха Каманы, успеха, который опирался на новый способ восприятия торговли. Вместо того чтобы везти с континента готовые изделия, что утраивало бы цену каждого, город импортировал материалы: шерсть, которую местные прядильни, ткацкие мастерские и красильни превращали в штуки материи, сталь и железо – для оружия и инструментов, песок и соду – для вытапливания стекла, цветные глины – для изготовления знаменитого каманского фарфора. И множество других вещей, которые в таких местах, как Черный рынок, улица Суконщиков или Пуговичный переулок, превращались в товары.
Дом Райи имел внизу три горна и семь наковален, что обслуживались десятком-полутора ремесленников, в том числе парой мастеров-оружейников, привезенных из Понкее-Лаа, а выше – мастерские: на втором этаже занимались шлифовкой, заточкой и полировкой тех изделий, а на следующем – доведением до ума, изготовлением ножен, украшением рукоятей и гравировкой. Последний этаж занимали узенькие комнатки с двухъярусными кроватями. Такая себе местная традиция.
Это было мудрое вложение капитала, поскольку, если Райя хотел чувствовать пульс города, он не мог сосредотачиваться исключительно на припортовых тавернах и девках. Истинное богатство находилось как раз здесь, в таких местах, как Черный рынок, а кресло в Совете оружейников, одном из сильнейших в Камане, давало еще и дополнительную пользу. В конце концов, и в Понкее-Лаа, например, Цетрон тоже изображал солидного, средней руки, купца.
Альтсин прикидывал, сколькие из работающих ремесленников имеют хотя бы тень подозрения относительно реальных источников дохода своего принципала. А ими были контрабанда, кражи, присмотр за портовыми шлюхами и решение проблем местных богачей. Хотя, честно говоря, большинство этих проблем, скорее, решались, уплывая в море связанными, с камнем на шее.
Но кому-то нужно это делать, а борьба за удержание монополии на торговлю с Амонерией состояла не только в вежливых беседах с хрустальными бокалами в руках.
Эта последняя мысль наполнила Альтсина внезапным отвращением к миру, в котором честь и честность ничего не значат, а человеческая жизнь оценивается конкретными суммами золота и серебра, к тому же – уменьшавшимися из года в год.
Вор заколебался, стоя перед входом в доходный дом Райи, с головой, наполненной громыханием молотов, бьющих в раскаленное железо, и шипением мехов, что звучали как дыхание огненного чудовища.
Отвращение и гнев. Гнев и омерзение. Омерзение и разгорающаяся где-то внутри дикая ярость.
Уклонение.
Глубокий вдох, сжать зубы: сильно, до боли, вспомнить город и храм, методично наполняемый трупами, пламя, пожирающее живые тела, пленников, которых зарезали будто животных. И холод, глубокий и жесткий, словно сердце Андай’йи.
Даже не пытайся нас оценить. Никогда не пытайся нас оценить, дружище.
Альтсин вздохнул и вошел внутрь.
Райя принимал в комнатке в мансарде, над спальнями работников. Настоящая роскошь: в других домах мансарды были превращены в склады, там выделяли дополнительные места под спальни, тут же царили полки с книгами, большой стол с чернильницей из инкрустированной золотом раковины морского моллюска, два резных стула и лавка, обитая синим сукном. Вся мебель светилась бледно-розовым, показывая, что название «красный анухийский дуб» несколько расходилось с истиной. Что не меняло факта, что это было самое дорогое дерево на острове.
Альтсин встал перед бюро и ждал. Молча и спокойно. Уже при первой встрече у него сложилось впечатление, что главарь здешних бандитов любит выводить людей из равновесия мнимым игнорированием их – как сейчас, когда он казался занятым заполнением ровным, элегантным почерком очередных страниц в одной из своих книг.
– Хм… – Райя откашлялся, прервав тишину, хотя все еще не поднял взгляда. – Прошу, садись, брат Альтсин.
Вор пришел в сутане, чтобы не бросаться в глаза. В Камане монахи проведывали каждого, от богача до нищего, и никого не удивил бы еще один брат, стучащий в дверь уважаемого члена цеха – наверняка ради сбора милостыни. Собственно, как сам Альтсин быстро убедился, в таком месте на человека в подобном одеянии никто не обращал внимания. Это была идеальная маскировка.
Альтсин сел на стул, откинулся поудобней и обвел хозяина внимательным взглядом. Север был худощав, бледен, а реденькие волосы носил зачесанными набок, будто пытаясь неумело прикрыть растущую лысину. Он почти никогда не смотрел собеседнику в глаза, блестящая кожа его постоянно была потной, а если не держал он пера или книги, то и дело потирал ладони.
Понадобись кому модель для портрета обычного городского чиновника, писаря из низов управленческой лестницы или помощника юриста, то Райя, с пальцами, испачканными в чернилах, со сморщенным от усилия лбом, подошел бы идеально. Интересно, сколько людей обманулись этой видимостью? Предводителем гильдии воров в таком месте, как Камана, не становятся, если под внешностью перепуганного чиновника не спрятана истинная сталь. Причем – покрытая ядом.
– Некоторое время назад, – перо даже не дрогнуло в своем танце по пергаменту, а потому Альтсину потребовалось немного времени, чтобы понять: они переходят к сути, – ты попросил меня о некоторой услуге.
Вор криво улыбнулся. Если Райя начинает с таких слов, значит, он попытается изменить условия договора. С одной стороны, это злило, с другой – обещало, что у него есть информация, которая важна для Альтсина. Иначе он не пытался бы поднять цену.
– Не об услуге, но о выполнении мелкой работенки, – поправил он вежливо. – За солидную плату.
– Двести оргов за такое… – перо нырнуло в чернильницу, убрало излишек и вернулось на пергамент, – это не слишком много.
– За эти деньги можно купить стадо коров, несколько хороших лошадей или бóльшую часть торгового судна.
– Правда? Не знал, что на континенте все так подешевело этим летом.
– Не все. Но я понял, порасспросив стражников караванов и купцов, выезжающих за стены, что это хорошая цена.
Райя кашлянул, закончил последнее предложение размашистым завитком, посыпал страницу мелким песком и – явно довольный – отложил перо. А потом послал вору робкую улыбку. Альтсин не дал себя обмануть ни извиняющемуся лицу, ни выражению искреннего беспокойства в глазах хозяина. Были они настолько же правдивы, как и поза загнанного писарчука, едва способного заработать на кусок хлеба.
– Эти расспросы, – пальцы Севера переплелись в нервном танце, – были дорогими. Сам понимаешь, ты не сообщил нам лишних подробностей. Какая-то Аонэль, скорее всего, ведьма, которая несколько лет назад покинула остров и поплыла на континент на поиски матери. Даже неизвестно, вернулась ли она. Теперь ей – где-то двадцать два или двадцать пять, ну и – что оказалось самым полезным – выглядит она как сеехийка.
Райя улыбнулся, дав понять, что это – шутка.
– Мои люди, – продолжил он, не дождавшись реакции, – искали хотя бы полслова, а это было не так просто. Поверь, куда легче найти беглецов или спрятанное сокровище. Как купцы, так и стражники караванов, о которых ты уже вспоминал, – просто банда занятых людишек, у них нет времени выслушивать местные истории, даже если сеехийцы решили бы такими поделиться.
Альтсин не изменил позы или выражения лица, но зевнул, прикрывая рот ладонью.
– Прости, вчера я служил Нашей Госпоже в порту. – Он сложил ладони, словно для молитвы, и чуть поклонился, извиняясь. – А когда мало спишь, начинаются проблемы с памятью, однако я готов поспорить, что в весточке, которую ты мне вчера прислал, писалось, будто у тебя для меня важные новости. И чтобы я готовил остаток денег. Должно быть, я плохо тебя понял.
– Ладно, ладно. У меня есть информация, которую ты ищешь.
– Тогда в чем проблема? Считаешь меня дураком? Толстому не понравится, что ты без причины пытаешься поднять цену.
Улыбка Райи исчезла, руки его замерли, а глаза утратили выражение легкого раскаяния. Наконец-то он стал похож на человека, к которому можно обратиться за помощью для решения своих проблем. Потому что кого-то с таким взглядом бессмысленно молить о милосердии.
– Толстый… хорошо, что ты о нем вспомнил. Я послал ему весточку о твоей скромной персоне. Он подтвердил, что знает тебя, приказал помогать в границах разумного, написал не доверять. Что ты на это скажешь?
Вор послал ему вежливую улыбку:
– Я бы тоже написал не доверять мне, что же в этом странного?
– Верно. А то, бывает, человек поддастся порыву сердца, просьбе женщины, слезам ребенка – и вдруг пытается дышать сквозь тугой пеньковый воротник. Но я о другом. Цетрон-бен-Горон, наш новый анвалар , написал еще, чтобы я передал тебе, что один ваш общий знакомый, чьи пальцы однажды ночью отрубили, зализал раны и вернул силы. И что Лига острит ножи. Все, какие только может найти.
Что ж, новости были важными. Лига Шапки уже однажды столкнулась с культом Владыки Битв и выиграла, хотя удачи там оказалось больше, чем можно бы подумать. К тому же в игру тогда вмешались силы, которых никто не ждал. Альтсин очень хотел бы знать, подозревает ли Цетрон о его участии в уничтожении всех Праведных, сопоставил ли он его внезапное исчезновение с резней на крышах и на речном моле. Но в этом случае Райя наверняка получил бы письмо не с загадочным предупреждением, а с конкретным приказом. Воспоминание о моле и реке вызвало в памяти и порождающую дрожь картинку девушки, и ее убийственного товарища. Эта парочка казалась осью, вокруг которой в тот миг вертелся весь мир. А он смотрел им в глаза и видел бездну…
А теперь? Цетрон пишет, что граф Терлеах вернул влияние и власть в Храме? А Лига идет на войну, еще бóльшую, чем та, что едва ее не уничтожила? И просит его вернуться?
«Нет, дружище. Пока этот сукин сын в моей голове – возвращаться мне нельзя».
Райя кашлянул снова, прервав его размышления и пробудив настороженность. Голос Севера теперь сделался другим: скользким, липким и холодным.
– Камана, – произнес мужчина, которого сейчас даже пьяный до полусмерти моряк не посчитал бы робким чиновником, – всегда была независимым городом. Мы уважаем Лигу и ее право управлять нашим братством, но в местных делах мы руководствуемся собственными обычаями.
Альтсин вдруг понял, откуда взялось прозвище Севера. Райя – незаметная рыбка, которая, лежа на дне, сливается с ним, и человек может невзначай на нее наступить. И тогда – хысть! – и ядовитый шип втыкается в ногу.
– Я слышал, – ответил вор, откидываясь поудобней и положив ладонь на колено, – что именно Лига выдвинула тебя на роль здешнего предводителя.
– Верно. Но это было при прошлом анваларе . Нет, – испещренные чернилами ладони поднялись в защитном жесте. – Не думай, что у меня есть какое-то чувство преданности к тому мертвому кабану. Я уважаю Цетрона за то, что он сделал, но Понкее-Лаа – далеко. А ты, дружище, кажешься мне потенциальным источником проблем.
– Я? Странник, ожидающий освящения Великой Матерью? Если ты полагаешь меня проблемой, то что делать с остальным орденом? Братьям стоит начинать бояться?
С нахмуренными бровями Север Райя выглядел человеком, страдающим от запора. Но Альтсин сомневался, решился бы хоть кто-то, посмотрев в тот момент в эти бледные, водянистые глаза, на ироническую усмешку.
– Странно, – голос предводителя воров сделался бархатным и гладким, словно шелковая гаррота, – я мог бы поклясться, что ты надо мной шутишь. Цетрон-бен-Горон написал также, чтобы я был с тобой внимателен. Что с тобой что-то не в порядке. Вспоминал, что вокруг тебя могут происходить странные дела. Подтверждаешь?
Они миг-другой мерились взглядами.
– Отчего же не подтвердить? Я храплю, когда сплю на правом боку, а когда наемся капусты – пускаю исключительно вонючие ветры, а порой, когда делаю тесто в монастырской кухне, напеваю себе под нос неприличные песенки. Для монаха это удивительно странное поведение, но приор пока что не решился на экзорцизмы.
Север потер руки и принялся внимательно разглядывать собственные ногти.
– Эти новости я получил где-то месяц назад. Корабли плывут на континент довольно долго, как тебе известно, но с того времени я приказал за тобой следить. Ты работаешь в монастыре, лазишь по городу и по Белому пляжу, разносишь суп и хлеб беднякам и рассказываешь о благотворительности миттарским морякам.
Они одновременно улыбнулись. Райя тоже родом из Понкее-Лаа, и нелюбовь к жителям Ар-Миттара была у него в крови. А поскольку бóльшая часть портовых нищих работала на него, вести о вчерашнем скоро станут рассказывать в любом закоулке.
– Анвалар  не говорил ничего прямо, но в его письме было предупреждение. Он просил, если ты начнешь вести себя странно, облегчить твои мучения. Так он сказал. Облегчить мучения. Странно, тебе не кажется? И чтобы в этом случае я послал за тобой лучших людей. Проблема в том, что у меня нет причин так поступать, а я приказывал проверять тебя даже моим колдунам. Ты не используешь Силу, аспектированную или нет, не привлекаешь внимания никаких духов или демонов, не плюешься огнем, а ночью не превращаешься в прекрасную деву, чтобы танцевать голым в свете луны. А выпускаемые тобой ветры воняют не настолько, как ты хвалишься. Ты не кажешься кем-то важным или необычным. Вчера, если бы не присутствие того монастырского великана, тебя наверняка побили бы и ограбили. Правда, я могу приказать тебя убить и запросто убедить Цетрона, что это было необходимо, но мне кажется, приор монастыря тебя любит и наверняка поднял бы шум вокруг твоего исчезновения. А это сделало бы меня обычным убийцей. – Север перестал заинтересованно поглядывать на ногти и принялся открыто рассматривать Альтсина. – Возможно, самое странное в тебе – то, что ты так спокойно сидишь здесь, с лицом словно медитируешь о милости Владычицы. На этом стуле перебывало немало гостей, и большинство из них после моей речи заплевали бы меня, уверяя в собственной невиновности и в том, что они понятия не имеют, о чем тут речь.
– А ты бы мне поверил?
– Нет. Но было бы славно, если бы ты постарался меня убедить.
– Цетрон и я разошлись относительно пары проблем. Некогда я для него работал, потом откупился и отошел от дел, а наша последняя встреча не была приязненной.
– Но вы и не враги. – Райя приподнял бровь, что придало ему вид бледной каменной горгульи.
– Разумеется. В конце концов, я ведь до сих пор жив. Анвалар  не уверен, не стану ли я действовать против него. Не попытаюсь ли влезть в его штаны, если понимаешь, о чем я. У меня нет таких амбиций, но Цетрон не сделался бы первой шапкой в Лиге, если бы не подозревал всех и каждого. – Ложь текла плавно, а одно слово тянуло за собой следующее, словно ряд идущих гуськом крыс. – Не все в городе довольны его властью, особенно тем, что вместо мира с Храмом Владыки Битв он прет к войне. Несколько человек обратились ко мне насчет этого, он узнал – так я и оказался в черном списке. Пришлось убегать. Возможно, он предполагал, что в Камане я стану искать союзников.
– А ты ищешь?
Вопрос был задан спокойным, равнодушным тоном, который мог означать что угодно.
– Я уже говорил, что нет. Я ищу одну племенную ведьму, которая у меня в долгу. Благодаря ей, возможно, мне удастся заработать немного деньжат и вернуться на континент с полным кошельком. Может, даже с несколькими кошельками.
– Значит, тебя привели сюда дела?
– Скорее, надежда на них. И на толику счастья. В Понкее-Лаа для меня нет места, потому… как бы это сказать? Жду, пока мне улыбнется Госпожа Удачи.
Взгляд Севера прилип к его лицу, словно кусочек подпорченной рыбы, брошенный уличным хулиганом.
– Цетрон и правда подозревает тебя беспочвенно?
– Правда-правда. – Альтсин истово закивал, как тот, чья совесть не до конца чиста. – Ну уж таков он. Будь он другим, протянул бы как анвалар  лишь несколько дней. Полагаю, что со временем мы как-то, но придем к договоренности, но пока что я предпочитаю не мелькать у него перед глазами. Что на самом деле происходит на континенте?
– Информация стоит. – Север Райя удобней устроился в кресле, поджал губы и впервые стал выглядеть расслабленно. – И чем дальше – тем больше.
– А сплетни?
– Сплетни – даром. Что тебя интересует?
– Сплетни – нормально. Прежде чем возвращусь, бóльшая часть их станет историей.
– Хорошо. – Райя откинулся назад и сплел руки на животе. – Моряки рассказывают, что Храмом Меча в Понкее-Лаа теперь руководит какой-то дворянин, не то барон, не то граф. Какой-то… Тиреш…
Граф Терлеах. Хм. Стало быть, сплетни подтверждают информацию от Цетрона. Альтсин надеялся, что, потеряв Праведных, этот фанатичный сукин сын уже не восстанет. Но ему хватило всего нескольких месяцев.
– Бендорет Терлеах? С ним были проблемы, когда я уезжал из города, но Толстый говорил, что справится.
– Вроде бы он даже справился, но потом граф залил город золотом, получил помощь друзей из Совета и встал на ноги. Говорят, будто несколько монахов умерли при таинственных обстоятельствах или отправились в далекие паломничества, и теперь этот граф истинный владыка Храма. Что, вместо того чтобы подлизываться к дворянству, богатым купцам и старшине цехов, слуги Владыки Битв вербуют… хм… да, это правильное слово… вербуют верных среди бедноты. Мелких ремесленников, портовых рабочих, тружеников верфей, моряков и даже нищих, преступников и девок. Каждый, кто принимает благословение Храма и его знак, может рассчитывать на помощь, милостыню, теплую еду, койку в одном из приютов, устроенных монахами, место в храмовой школе для детей, помощь при болезни и всякое такое. Выглядит так, будто Храм Реагвира начал соревноваться с матриархистами в благотворительности.
Два слова выбились из этого словотока и зазвенели у него в голове, словно противотуманный гонг. Благословение и знак.
– Какой знак?
– Дурвон, знак Сломанного Меча. Татуируют его верным на левом предплечье. Примерно, – главарь воров расставил пальцы, – вот такой величины.
Звон переродился в грохот. Мерный, становящийся сильнее с каждым ударом сердца. Вор прищурился и с усилием улыбнулся:
– Люди позволяют, чтобы им делали нечто подобное?
– Татуировку? – пожал плечами Север. – Ее многие носят. Меч Владыки Битв якобы приносит удачу в битве, как ладони Матери хранят в болезни, а Песочные Часы Эйфры помогают при игре в кости. Такой знак – это пустяк, но притом позволяет наполнить пустое брюхо, согреться в ночи и вылечиться даром. Конечно же, вербуя людей среди бедняков, Храм вырывает их из-под власти Лиги. Естественно, если верить слухам.
Альтсин сообразил, что Райя внимательно к нему присматривается. Со странным выражением на лице.
– Слухи стоят не много, – откашлялся он и прохрипел: – А информация? Та, за которую я уже заплатил?
– Я нашел твою ведьму. Аонэль. Вернее – Аонэль Тамарэ из клана Вырхх племени гхамлаков. Несколько лет назад ее мать-колдунья исчезла при странных обстоятельствах, а потому, как говорят в племени, девушка взяла с собой несколько родственников и поплыла на континент. Якобы, когда вернулась, душа ее матери появилась в родовой усадьбе и повелела дочке стать своей наследницей. Рассказ этот подтвердили несколько человек, в том числе из племени сивхеров, а те испытывают к гхамлакам по-настоящему сеехийские чувства. Делают себе четки из зубов врагов, – добавил Север не пойми зачем.
– Что-то непохоже, будто у тебя были проблемы с тем, чтобы добыть информацию.
– Напротив. – Север поерзал на стуле, наклонился, упер локти в стол. Похоже, они переходили к делам. – Все это произошло несколько лет назад, а с того времени гхамлаки, сивхеры, оомны, к’вараси, шаваари и полдюжины прочих племен, занимающих северную часть острова, провели шесть больших и с пару дюжин малых войн. Можно было бы написать сто книг толщиной с эту вот, – он махнул в сторону томины на столе, – рассказами об их геройстве, отваге, ловкости и чести, как и о том, какой подлой, коварной, трусливой и лживой была вторая, третья и четвертая стороны. История какой-то там девки, поплывшей на континент искать собственную мать, не может и сравниться с рассказами о Гангоре из логгов, который собственными руками поймал, обезоружил и связал десятерых гхамлакских воинов, после чего вырвал у каждого из них по два передних зуба и отпустил на свободу, чтобы каждый кусок пищи напоминал им об их позоре.
– И как же ты ее нашел?
– Благодаря истории о парне, который поплыл со своей сестрой по крови в какой-то далекий город и украл там большой меч. В городе была башня высотой в сто человек, которая пылала ночью. Этот случайный рассказ оказался услышан в корчме от пьяного молодого воина. А на побережье есть лишь один город, в котором почитают Меч Владыки Битв и в котором стоит самый большой приморский маяк. А потом все пошло быстро. Один кувшин вина. Аонэль? Да, Аонэль. Второй кувшин. Она искала кого-то из своих? Искала мать. Третий кувшин. Вернулась в Амонерию? Да, она в…
Райя хищно улыбнулся:
– Остальные деньги. Сейчас.
Альтсин вынул пузатый кошель и молча смотрел, как лысеющий книжный червь высыпает монеты, пересчитывает их, проверяет каждую отдельно. Альтсин не чувствовал себя оскорбленным. Предводитель гильдии воров, который доверяет своим клиентам, не стоил бы и обрезанного медяка.
– Получается, ты получил информацию благодаря удаче? – спросил вор, пока Райя считал.
– Госпожа Судьбы помогает тем, кто сам себе помогает. Если бы я не разослал так много людей на поиски, тот молодой воин мог бы вернуться к себе и уже никогда не появиться в Камане. Но да, Слепая Девица показала мне пальцем. – Север улыбнулся зло, сгреб золотые монеты в кошель и добавил: – Хотя и не уверен, была ли она благосклонна и к тебе.
– Говори.
– Твоя Аонэль стала Черной Ведьмой гхамлаков в долине Дхавии. Она служит Древу Предназначения и является Голосом Оума. Ты никогда не доберешься до нее, даже в монашеской рясе.
Указал на дверь:
– Рад был работать с тобой, но мое время бесценно. Если захочешь найти еще кого-нибудь – ты знаешь, где меня искать.

Интерлюдия

Метла. Пепел. Работа.
С предыдущего собрания в этой комнатке миновал день, а может, три, а может, и десять. Мужчина этого не знал. Никогда он не был хорош в подсчете времени. На этот раз первой появилась Китчи, пестрая, непокорная, вечно радостная и раздражающая Китчи. У Владычицы Судьбы, пожалуй, был нелучший день, когда она выбрала в качестве слуги именно Китчи.
Она ворвалась в круг перед одиннадцатью каменными тронами и закружила, шумя юбками и шалями да рассеивая вокруг перезвон колокольчиков. Пепел, который слуга уже успел смести в несколько кучек, подлетел вверх и затанцевал вместе с нею.
Раздражающая.
Она уселась на одном из каменных тронов, поджав ноги и выставив на обозрение щиколотки, увешанные серебряными цепочками.
Улыбнулась.
Ему.
Он озабоченно опустил взгляд. Порой он забывал, что, хотя комната охраняет его от взглядов смертных, некто такой, как Китчи, умеет проницать иллюзию. Служба у Владычицы Судьбы давала определенные выгоды.
Метла. Пепел. Работа.
Мужчина и женщина появились почти одновременно. На этот раз воин в алом носил маску, казавшуюся склеенной из битого фарфора, с кривыми отверстиями для глаз, а сопровождал его мальчик лет двенадцати, одетый в свободную тунику до колен и сандалии. Песочный цвет туники лишь подчеркивал его светлую кожу.
На женщине были темно-синие одежды, лицо же она заслонила несколькими слоями тюля, надетого в манере пустынных племен.
Без слов все заняли места на противоположных сторонах круга, так, чтобы разделяло их максимальное расстояние.
Мужчина взялся за запястье мальчика.
– Мы посоветовались и не находим попыток обмана в том, что делает твоя госпожа, Китчи-от-Улыбки. – Слова, произносимые устами мальчишки, голос которого еще не огрубел, звучали странно. – Судьба может нам не способствовать, однако смерть другого князя все равно подарит нам победу.
– Естественно. – Служанка Владычицы Судьбы кивнула. – Что-то еще?
– Однако поведение Агара нам не нравится. Он должен быть здесь и смотреть.
– То, что некогда он дал обещание, которого намерен придерживаться, не означает, что он позволит вам все, мой золотой. В конце концов, речь идет о его любимом царстве. Он может признать твоего кандидата на трон соответствующим условиям, но не должен его поддерживать.
– Но не может и вмешиваться.
– А он вмешался? Хоть раз использовал свою Силу? Когда же?
Мальчик чуть шевельнулся:
– Нам об этом не известно.
– Тогда и не плачь здесь. Правила совершенно ясны. В этой игре могут принимать участие либо люди, либо кровь от крови, а у последнего из линии ни здесь ни там нет никого из семьи. Он в одиночестве.
– Но…
Женщина в синих одеяниях шевельнулась нетерпеливо:
– Ты глупец, Э’мнекос. Он – Владыка Пламени. Вратами его царства является любой костер и всякий огонек светильника, который разгоняет тьму. Агару нет необходимости быть здесь лично, поведение его – всего лишь демонстрация, чтобы мы знали: то, что происходит, ему не нравится. И что он наготове.
Мальчик посмотрел на говорившую, а пальцы его господина прочертили на бледном предплечье сложный аккорд.
– И что это знание тебе дает? Он умрет, если не завтра, то через пару дней. И тогда…
– И тогда Владыка Огня соблюдет клятву. – Китчи странно улыбнулась. – И я тоже. А вы получите, что хотите.
– Что нам принадлежит. Что у нас украли и отобрали.
– Существуют различные пути. – Служанка Владычицы Судьбы указала на женщину с закрытым лицом. – Вы тоже можете их выбирать.
– Нет, – хотя слова раздавались из уст мальчишки, покачал головой мужчина. – Мы не можем. Не теперь. И ты об этом знаешь.
– Нет. Я ничего не знаю. Впрочем, как и ты. Но вы уже выбрали собственную дорогу и судорожно придерживаетесь ее, будто безумец, вцепившийся в обрывки постромков.
– Мы справимся, если Судьба не станет нас обманывать.
– Ох, – Китчи драматичным жестом схватилась за сердце. – Вы меня поразили в самое сердце. Судьба бывает изменчивой, злой или жестокой, но никогда не обманывает.
– По крайней мере так думают глупцы, пытаясь сыграть с ней в кости, – донеслось из тени под стеною.
Те слова на миг заключили всю сцену в пузырь безвременья, и даже серые хлопья, что беспрестанно сыпались вниз, замерли на миг в воздухе. А когда время снова пошло, одновременно случилось несколько вещей.
Мужчина вскочил и развернулся так быстро, что плащ его распахнулся, словно птичьи крылья, а парень, неожиданно дернутый за руку, потерял равновесие и упал на колени. Женщина, скрывающая лицо, обронила какое-то слово, гортанное и шелестящее одновременно, а хлопья пепла вокруг нее разлетелись во все стороны, словно их оттолкнул невидимый для глаз взрыв. Воздух на краю барьера легко заморгал.
Только Китчи осталась невозмутимой. Цветная, пестрая, раздражающая Китчи.
Мальчик поднялся с колен и прохрипел с лицом, искаженным странной гримасой:
– Уничтожительница.
Тихий смех, который ответил этому… имени? оскорблению? – пробуждал большее беспокойство, чем если бы из тени раздалась брань и угрозы. Воитель в алом отпустил руку мальчика и потянулся за спину, под плащ.
Пламень рыкнул из центра зала, погружая все в красный свет, и собравшиеся замерли.
Вот ведь. Теперь придется заметать еще больше.
Служанка Владычицы Судьбы встала с трона и танцующим шагом – она что, не умеет двигаться иначе? – обходя колонну огня, подошла к стоящим под стеной трем фигурам. Улыбнулась самой низкой из них.
Огонь медленно угас, а с потолка посыпалось в три раза больше пепла, чем раньше.
Метла. Работа.
– Ты прибыла.
– Если уж мы заключили договор.
Китчи оглянулась назад, через плечо:
– Сядь, Э’мнекос! Сейчас же!
Ну вот. И где же та легкая на ногу ветреница? Голос ее звучал железом и до белизны раскаленной сталью. Мужчина медленно убрал руку из-за спины и так же медленно, словно заставляя слушаться каждую часть своего тела отдельно, занял место на троне.
– Ты принес сюда оружие, нарушая все правила. Ты осмелился потянуться за ним, и я все еще удивляюсь, отчего Агар не превратил тебя в горсточку пепла. Ты идешь по острию божественного гнева.
– Не я один. – Рука мальчика снова оказалась в хватке мужчины. – Ты тоже, если пригласила ее сюда.
– Но ты же знаешь, что я не вошла бы в это место, имей Владыка Огня что-либо против. – Самая низкая из прибывших выступила вперед, с виду четырнадцати или пятнадцати лет, с черными, как ночь, волосами и глазами, которые в этом свете выглядели словно озерца, наполненные ночным небом.
Спутники ее остались в тени. Несущественные, как камни стены.
– А значит, отстраненность нашего хозяина кажется сомнительной. – Голос мальчика сделался ниже на тон.
Китчи громко рассмеялась, словно услышала лучшую в жизни шутку:
– Хочешь войти в дом, чей владелец тебя не приглашал, украсть у него все, что он создал за последние тысячу лет, изнасиловать его жену и дочерей, убить сыновей – а еще имеешь наглость требовать от него отстраненности?
– Он нам кое-что обещал.
– И он соблюдет обет. Она прибыла сюда по приглашению моей госпожи. Как ее гость.
– Нельзя вводить новых игроков.
– Это не игрок, а всего лишь… наблюдатель.
Мужчина замер, и только пальцы его пробежались по руке мальчишки.
– Согласен. Но правила остаются правилами. В то, что происходит с Наследником Огня, вмешиваться напрямую могут лишь люди. Кровь от крови.
– Естественно. – Китчи-от-Улыбки дала понять, откуда взялось ее прозвище. – А теперь смотрите. Владыка Огня покажет нам, как выглядят дела там. В пустыне.
Стена бледных огней вспыхнула посредине комнаты.

Глава 11

Деана подкралась к выходу из пещеры, которая день и половину ночи давала им укрытие. Голоса снаружи звучали отчетливо, а потом снова стихли. Пять, а может, шесть людей прошли шагах в двадцати от входа. Но миновали его, не обратив внимания на темную щель. Снова.
Деана сжала рукоять сабли, облизала губы. В голосах бандитов не было слышно ни спешки, ни отчаяния, а это могло означать лишь одно: они нашли воду. Уже много часов не покидали окрестностей пещеры. Знали уже, что преследуемые должны быть где-то поблизости. А потому спокойно, без спешки прочесывали территорию, уверенные, что если не тщательность этих поисков, то безумие, вызванное жаждой, в конце концов отдаст князя и его спутников в их руки.
Вход в пещеру был едва в шаг шириной и скрывался за осыпью острых камней, а потому бандиты до сих пор не обратили на него внимания – но в третий раз проходили поблизости. А когда наступит день, кто-то его да заметит и попытается проверить, могли ли проскользнуть в такую расселину женщина, ребенок и худощавый мужчина.
Ночное путешествие закончилось быстрее, чем Деана предполагала, поскольку луна скрылась за тучами, и им пришлось останавливаться. Когда серебряный диск не сиял в небесах, тьма, царившая в пустыне, становилась… липкой. Густая, словно расплавленная смола, она поглощала каждый отблеск света. Вытянув перед собой руку, человек едва мог различить собственную ладонь. А Деана слишком хорошо помнила о нескольких расселинах и ярах, которые они миновали по пути, чтобы рисковать.
Беглецы провели бóльшую часть ночи, лежа в какой-то дыре, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить под одеялами хотя бы частичку тепла, которая там каким-то чудом оставалась. Ночи были холодны, даже холоднее, чем в ее родной стороне, словно пустыне нравилось мучить странников не только жаждой, но и холодом. Разведение огня – привилегия, которой беглецы пользоваться не могли.
И тогда, перед самым рассветом, когда – как сказал однажды поэт из ее племени – небо облачается в одежды рождающегося дня, молодой князь легонько толкнул Деану в бок и указал за скалы, в точку примерно в полумиле позади. Она же почувствовала себя так, словно к ней подползла и внезапно укусила в сердце легендарная ледяная змея.
Огни.
На скалах появились факелы. Один, два, пять. Двигались не быстро, но уверенно, словно вел их опытный проводник. Бандиты были близко.
Беглецы вскочили на ноги и, воспользовавшись светлеющим небом, двинулись вперед, едва не влетев в расставленную ловушку. Это было ловко: окружить какой-то участок и выгнать преследуемых, как загонщики – дичь. Деана не знала, что ее предупредило: внезапный запах, звук или, напротив, подозрительная тишина, но в последний момент она оттолкнула в сторону парня, подбила ноги слепцу и, вырвав из ножен саблю, схватилась с двумя бандитами, выскочившими на них из тени. Транс разгорелся в ней через несколько мгновений, довольно оказалось пары блоков и контратак, которые раскрасили стены скал черной в утреннем свете кровью, – а потом все закончилось.
Осталось два трупа, ее спутники, встающие с земли, и понимание, что в ночной тишине звон стали прозвучал как тысячи бьющих тревогу колоколов. Эхо разнесло между камнями далекие крики, а у нее оставалось немного времени, чтобы обыскать трупы, а потом броситься вперед, в лабиринт узких проходов и щелей в скалах, с Оменаром, вцепившимся в ее плечо, и с сердцем, выскакивающим из горла; ладонь ее была судорожно сжата на снятой с убитого фляге, в которой хлюпало немного воды.
Они бежали вслепую, только бы подальше и побыстрее, когда – благодаря изменчивому счастью – Деана приметила за небольшой кучкой камней расщелину в скале, за которой таился мрак, обещающий укрытие. Они ворвались – нет, втиснулись внутрь и принялись, успокаивая колотящиеся сердца, прислушиваться.
Погоня миновала их пещеру где-то через четверть часа, а потом начался самый длинный день в жизни Деаны. Бандиты не сумели их найти, но уже знали, что добыча затаилась где-то поблизости. Несколько раз они слышали далекие крики, один раз вопли прозвучали с триумфом, который вдруг сменился полной разочарования тишиной.
Естественно, на следующую ночь луна сияла на небе, словно свежеотчеканенная монета. Выйти наружу было бы самоубийством.
Скрываясь столько-то времени, Деана имела достаточно возможностей подумать над тем, что случилось. Она не сомневалась, что хорошо скрыла следы, а несколько ложных петель должны были рассеять силы бандитов, но те шли за ними, как по шнурку. Но их еще не обнаружили, просто чересчур точно сумели разобраться с направлением и расстоянием. А значит, банда пользовалась помощью кого-то, кто обладает Силой, колдуна, возможно не слишком могущественного, но способного выследить того, рядом с кем провел некоторое время. Такое случалось, подобный аспект не превращал владеющего им в богатого и великого мага, но для следопыта он был бесценен. Деана искренне жалела, что этот слабенький колдунишка не оказался одним из тех, кто их охранял. Она скривилась в темноте. Судьба плетет, как хочет, а жизнь чародея-следопыта, похоже, была в руках кого-то другого, не ее, а потому – что жалеть, что она его не убила.
«Не отчаивайся над тем, над чем ты не имела никакой власти, такие горькие мысли убивают душу», – повторила она одну из любимых поговорок тетки Вегрелы. Это правда, она не могла повлиять на появление в афраагре  Ленганы х’Леннис, не могла повлиять на ее дикую ненависть или на последствия этой ненависти. Не имела влияния на приговор старейшин или на планы бандитов или безумие их отчаянного бегства через пустыню.
Услыхала позади шелест. Оменар. Уже успел исследовать каждый уголок их малого убежища и передвигался внутри со свободой того, для кого тьма – родная сестра и спутник всякого мига его жизни. Подсунул ей трофейную флягу:
– Пей.
– Мне не нужно.
– Закопай я тебя живьем в земле, ты бы и тогда утверждала, что тебе не нужно дышать, – проворчал он. – Не переоценивай собственные силы. Пей.
Она хлюпнула водой, приложила сосуд к губам и демонстративно наклонила его. Услышала покашливание:
– Не притворяйся. Слепца нельзя обмануть. Твои – два глотка. Если ты ослабнешь, то не сумеешь нас защитить.
Она сделала два небольших глотка, почти не чувствуя вкуса жидкости, и сунула флягу назад ему в руки.
– Это не твоя вина, что нас нашли. – Она едва видела овал его лица, но, казалось, он внимательно в нее всматривается, а белые его зеницы светятся в темноте. – Никто не может предвидеть всех ходов врага, – закончил он неловко.
Они отступили в глубь пещеры. Она была стоп шесть высотой в самом узком месте, где-то пятнадцать шириной, мрак едва рассеивали отсветы со стороны входа, пока же он оставался черен, как сон слепца. Деана вздрогнула, поймав себя на этом сравнении, но переводчик уверенно держал ее за руку и провел туда, где на скале были расстелены одеяла.
– Князь спит? – спросила она тихо.
– Как камень. В его возрасте существуют два состояния: или энергия готова его взорвать, и он бегает по стенам, или проваливается в подобный коме сон, из которого не выведет его даже землетрясение.
– Это хорошо. – Она села, а Оменер без слова устроился на корточках рядом. – Ему потребуются силы.
Он не спросил, для чего именно, что свидетельствовало о его мудрости и такте. Вместо этого он набросил на них двоих одеяло.
– Через день мы будем слабее, через два – еще больше, через три – не найдем сил, чтобы отсюда выйти, – начал он тихо.
– Знаю.
Она потянулась за экхааром  и с некоторым облегчением сняла его. В пещере было душно, а материал не облегчал дыхание. Переводчик, похоже, верно проинтерпретировал это движение, потому что через миг она почувствовала легкое прикосновение к голове:
– Как рана? Не открылась?
– Нет. Хорошо заживает.
– Замечательно.
Пальцы его коснулись ее шеи, зацепили за ушной завиток, замерли, словно напуганные. Она услышала, как мужчина задерживает дыхание.
– Я… – начал он неуверенно.
Проклятие, отчего бы и нет? Возможно, это последняя ночь в ее жизни.
– Я хотел…
Она прервала, коснувшись его, ладонь на ладонь, привалившись к его боку. Не хотела сейчас слушать мудрых речей, которые придавали форму ее чувству бессилия. Нашла в темноте его губы, поцеловала, потом позволила поцеловать ему, легко, чуть несмело. На вкус он оказался… пахнул… как мужчина. Как мужчина, который был рядом, был ее сотоварищем в битве, был…
«Ты многовато думаешь», – услыхала она в голове смех тетки, нет, не только тетки, но целых поколений теток, кузин, сестер, женщин иссарам, берущих дело в свои руки, выбирающих себе мужчин и позволяющих тем верить, что выбирают – сами. А тут и теперь выбирала именно она, а потому потянула его на землю, позволила его рукам двигаться по ее телу, легко, мягко, и прикосновение это отогнало дурные воспоминания, поскольку оно было именно таким, каким нужно, где-то между робостью и немым вопросом, а потому она ответила на этот вопрос, позволяя ладоням его приникнуть к голой коже, коснуться груди, живота, обнять за плечи, почувствовала его губы на глазах, губах, шее, он шептал нечто на своем языке, но не слова шли в расчет – лишь то, что было под ними: перехваченное горло, нетерпеливость, она подогнала его, царапая ногтями затылок, напряглась…
Темнота под ее веками вспыхнула звездным сиянием.

* * *

Китчи-от-Улыбки радостно захлопала в ладони и даже подскочила на троне.
Йатех смотрел и слушал. Таков был приказ Канайонесс. Смотри и слушай. А если это засада, то сражайся, так хорошо, как только сумеешь. Иавва тебе поможет. Теперь они стояли под стеной за каменным сиденьем их госпожи, заняв такие позиции, чтобы иметь перед глазами обоих ее оппонентов. Мужчину в багровой кольчуге и маске – и женщину в темных одеждах, с лицом, спрятанным под вуалью. Выглядело так, что заслонять лица было здесь распространенным обычаем.
Йатех стоял, смотрел и слушал. С момента, когда Малышка Канна забрала его в то место, во Мрак, как она его назвала, и он – да хранит его Мать – не имел причин ей не верить. За те месяцы, которые они провели вместе, она показала ему сотни своих лиц, но никогда он не ловил ее на лжи.
У него шумело в голове всякий раз, когда возвращался мыслями к тому, что случилось в последнее время.
Та девочка в лесу… он пытался ее спасти, а принес лишь смерть. Если бы он все еще был иссарам, пошел бы с этой тяжестью к старейшинам афраагры , и, возможно, вместе с Песенником Памяти для него нашлась бы тропка искупления. Серия молитв, постов и заданий для исполнения. Потому что именно это и есть искупление: не кара, но дорога, на которой ты снимаешь со спины груз дурных поступков. Но он уже не принадлежал к тому народу, а потому приходилось ему нести грех самому. До конца жизни.
И сам Мрак… Он тогда заткнул уши и приказал ей замолчать, но было в том столько же смысла, сколько в попытке восстановить криком упавшую стену. А если Мрак – что-то иное, чем верили иссарам, если общая душа не существовала, а искупление могло никогда и не наступить…
Его вера – нет, не его, вера народа, среди которого он воспитывался, была ничего не стоящим потоком ерунды, суеверий и сказочек, повторяемых так долго, что они превратились в бессмысленные традиции и сборник обычаев, ведущих в никуда. Лишь бы еще одно поколение прожило свои дни так же, как его отцы и деды, мимоходом заражая и собственных детей.
Харуда оказался глупцом или безумцем – или святым, что так на так и выходит. Он пытался «спасти» для иссарам часть старых, идущих из периода до Войн Богов верований, но заковал их в кандалы религиозных повинностей, в реликт прошлого, застывший во времени, словно насекомое, пойманное в янтаре.
А потому разорвать связи с теми, кого Йатех считал своими побратимами, не могло быть проблемой.
И все же…
Все, что казалось таким простым, изменилось в один момент, когда в пылающем в центре комнаты огне, в середине каменного круга сидений он увидел ее.
Деану.
Как она туда попала? Какая сила впутала ее в самый центр этих игрищ Бессмертных?
Потому что Йатех знал как минимум одно.
В такой схватке человек значит меньше, чем пыль меж вращающимися жерновами.

Глава 12

Деана выбралась перед самым рассветом. Оставила им всю воду и все припасы. Если ей не удастся вернуться, это даст им еще немного времени. Оменар был прав. Без воды они выдержат день, два, может, три. А потом? Похитители желали получить князя живым-здоровым, а мальчик мог бы вы… она кисло улыбнулась… вымолить жизнь для своего слуги.
Ей же не следовало рассчитывать на милосердие бандитов. Не после того, как она пролила кровь их побратимов. Что бы там ни говорили о чести головорезов, но за кровь они всегда платили кровью.
Но теперь… Прежде чем солнце согреет мир своей улыбкой, прежде чем ночной холод вползет под камни, будет время охоты. Бандиты наверняка продолжают их выслеживать, по двое-трое прочесывают околицы, и у них наверняка есть с собой вода. А полупустая баклага была бы ценнее всех сокровищ всех царств мира. Если удастся найти кого-то из охотников…
Она остановилась в глубокой тени, внимательно осматривая окрестности. Время помогало ей, предрассветный час всегда делал охранников ленивыми, притуплял внимательность охотников. Те, кто прочесывал окрестности, уже наверняка собирались возвращаться в лагерь и отдыхать. Знали, что их добыча не рискнет идти днем. К тому же, если с ними и правда был одаренный магическим талантом следопыт, возможно, он только и ждал такого шага беглецов.
Деана прикрыла глаза.
Великая Госпожа, я пыль на лице мира, но руки мои держат не только мою судьбу. Дай мне силу, чтобы я подняла эту тяжесть, если не к жизни, то хотя бы к Твоим рукам. Дай мне мудрость, чтобы я распознала, какой тропой… 
Колдовство поймало ее врасплох и ударило в бок, вырывая из укрытия. Она покатилась по камню. Чувствовала, как заклинание вцепляется ледяными пальцами ей в глаза, уши и нос, как давит готовый вырваться из горла крик, как вырывает саблю из руки. Она резко ударилась о булыжник, чары прижали ее к шершавой поверхности, сильно, еще сильнее, словно пытаясь расплющить тело о скалу. Потом внезапно ослабли, и в тот же миг вокруг возникли люди с оружием, один пинком отбросил ее саблю, это был единственный пинок, которого она не почувствовала. Остальные обрушились на нее вместе с кулаками и палками, словно каменная лавина.
Они били раз за разом, в ударах их были страх и ненависть, пока в боку ее что-то не хрупнуло. Ребра. А потом они бросились на нее втроем или вчетвером, прижали к земле, выкрутили руки, захлестнули ремни.
Затем посадили ее под валун, рывком вздернули голову.
Только тогда подошел маг: медленно, словно слегка испуганный. Свободные одежды хлопали вокруг него, дергаемые ветром, который не мог пошевелить даже зерна песка. Из кончиков пальцев, словно седой дым, стекали чары.
– Ты удивлена?
Она не ответила, обведя равнодушным взглядом серые лохмотья и невольничий ошейник. Он улыбнулся, обнажив пеньки зубов:
– Ты была ловкой. Очень ловкой и умной. Но этого не хватит, чтобы обмануть меня.
– Я сбежала.
– А я тебя поймал. – Мужчина поднял руку в жесте, которого она не знала.
Появился тот, кого Деана до сих пор считала предводителем бандитов. Теперь уже и сомнения не было, кто тут слуга, а кто господин. Тот, кого она полагала атаманом, не осмелился подойти ближе чем на три шага к оборванцу, замер со взглядом, направленным на его ноги, ведя себя словно коза в компании льва.
Страх из него струился с той же силой, с какой струилась магия из руки колдуна.
– Что прикажешь, хозяин? – спросил он тихо, бросая на Деану полный ненависти взгляд. Наверняка даже если его не наказали за их бегство, то наказание всего лишь отложено. – Мы легко можем выпытать у нее…
Нон непроизвольно положил руку на рукоять ножа.
– Нет, – старик ухмыльнулся еще шире. – Взгляни на нее. Она не пила пару дней, они – наверняка тоже, а значит, ослабли. Не могли уйти далеко. Но я знаю иссарам, она их не выдаст, по крайней мере не слишком быстро. Попытаемся иначе.
Он присел подле Деаны. Она внезапно почувствовала на языке соль, а туманные ленты, струящиеся из его пальцев, коснулись ее ноги. Холод был почти приятен.
– Я сделал ошибку, оставив тебя в живых – впрочем, как и оставив в живых его слугу, но пойми, я не мог противиться. Способен ли камень стать листьями? На моей арене уже долгие годы не сражалась ни одна убийца-иссар. – Он прищурился, а вокруг ее ноги сомкнулись ледяные клыки. – А на самом-то деле – не сражалась никогда. Ты была бы хорошим подарком для любви моего сердца, а она наверняка оценила бы тебя больше чем кого бы то ни было. Но увы, это в прошлом. – Он прищелкнул языком, дохнув ей в лицо запахом чеснока. – Я горд, что встретил в твоем лице врага, воительница. Будь у нас больше времени и иди речь только о тебе, я бы с радостью даровал тебе медленную, болезненную смерть, растянутую на много дней.
Он вздохнул, и Деана готова была поклясться Слезами Матери, что он искренне расстроен.
– Я не обещаю тебе жизни, золота, драгоценностей или свободы – обещаю только правду, потому что говорят, что с умирающим надлежит оставаться искренним, чтобы тот не забрал ложь по ту сторону Мрака. А потому я останусь искренним. Могу выдать тебя своим людям, и поверь мне, пройдет немало часов, прежде чем ты им надоешь. Могу также причинить тебе боль, которая сломает и величайшего из героев…
Ледяные клыки вгрызлись глубже, до самой кости. Она застонала.
– Но тут дело не в тебе, а в князе. Мы оба знаем: если мы его не найдем, он умрет вместе со своим слугой. Он не пил так же долго, как и ты, а потому еще день, максимум два, – и оба будут мертвы. В этом лабиринте мы можем искать их долго. Я единственный их шанс на то, чтобы выжить. Но… не твой. Ты доставила мне слишком много хлопот, а потому, если ты скажешь, где они прячутся, я подарю тебе быструю смерть и… – он вдруг выбросил руку в сторону ее экхаара , а она отдернулась, ударившись затылком о камень, – не стану смотреть на твое лицо до того, как ты умрешь.
Несколько бандитов засмеялись. Колдун наклонился ниже, снова дохнул чесноком:
– Это – хорошее время, не думаешь? Я знаю ваши суеверия. Если кто-то увидит твое лицо, ты либо он должны умереть до ближайшего восхода солнца. И порой у тебя есть на решение этой проблемы целый день и ночь, порой, – он указал на розовеющий горизонт, – три четверти часа, а может, и меньше. Так как? Скажешь мне?
Она покачала головой, впервые жалея, что не может сплюнуть ему под ноги.
Он ударил чарами: внезапно, парализуя ее холодом, после чего потянулся к экхаару . Тот поддался только после третьего рывка, и внезапно она оказалась с голым лицом перед всеми. Это была единственная вещь, о которой она могла думать. Ее лицо – голое, а чужаки могут на нее смотреть.
Как из-за стен, услышала она свисты, покрикивания и громкий смех. Бандиты стояли вокруг нее, показывали друг на друга пальцами, делали неприличные жесты.
– Видишь? – кивнул старик. – Так спадают завесы. Вы, иссарам, дурите мир своими закрытыми лицами, репутацией безжалостных убийц, умением убивать. Люди вас боятся, а это приводит к тому, что во время битвы слабеют и дают себя победить, добавляя очередной камешек к легенде вокруг вас. Но, если содрать маску, мы увидим молодую, перепуганную девушку, которая мало чем отличается от других женщин.
Он поднял руку – и смешки замерли.
– Итак – как оно будет? Ты сохранишь свою душу и жизнь князя или обречешь себя на проклятие, а его – на смерть? Мы сейчас отойдем в сторону и оставим тебя на четверть часа. Говорят, что важнейшие решения человек должен принимать в одиночестве. – Он прорычал несколько слов, и двое бандитов, подойдя, заткнули ей рот остатками экхаара . – Это чтобы ты случайно не откусила себе язык.
Он встал и исчез где-то за ее спиной.
– Четверть часа. Если не примешь правильного решения, остаток дня проведешь в компании с моими людьми. Со всеми.
Она осталась одна.

* * *

Метла. Пепел. Работа.
Пламя в середине комнаты раскрывало чужие тайны, словно для группки старых сплетников. События в пустыне, в сотнях миль от Коноверина, должны были потрясти Юг, отразиться в судьбах целых народов, а они глядели туда, словно в сказку, сотканную умелым чародеем из огня. И мрачный, тяжелый конец этой сказки известен всем. И хотя не раздалось ни слова, от мужчины в красном веяло таким ощущением триумфа, что даже дождь божественных трофеев, казалось, кружил вокруг него спиралью.
«Победа, – говорило то, как воин сидел на каменном троне. – Блистательная, несомненная победа. Пришло время трофеев и пиров триумфаторов. И… никакой милости побежденным».
Это не та игра.
Женщина в синих одеждах сидела на своем месте неподвижно, словно некое волшебство превратило ее в скульптуру. Казалось, она даже не дышала.
Он же тщательно обмел фундамент одного из пустых тронов, прежде чем взглянуть на картинку в глубине пламени. Девушка сидела под скалой, небо на востоке уже утратило румянец, золотясь обещанием рассвета.
Если он правильно понимал, последнее солнце в ее жизни.
Варвары и их суеверия.
Поработали бы несколько столетий метлой – тогда бы поняли, что важнее всего.
Что ж. Казалось, что и там и тут все замерло, ожидая неминуемого финала.
Внимание его привлекло какое-то движение. Китчи-от-Улыбки лениво обмахивалась ладонью, глядя на приглашенную тем взглядом, каким рыбак окидывает пляшущий на волнах поплавок.
Слуга видел девушку-подростка со стороны, а потому не знал, какой взгляд служанка Владычицы Судьбы получила назад.
Потом решил, что не было никакого ответного взгляда, поскольку пестрая, раздражающая Китчи смотрела не на нее, а на тень за ее спиной.
И в миг, когда тень ожила и выплюнула из себя молодого мужчину в пустынной одежде, с рукоятями мечей, торчащими из-за плеч, стало понятно: игра не закончена.
А может, она только-только начинается.
Они были интересной парой: он высокий, жилистый, с лицом, украшенным шрамом, и с носом, не один раз сломанным, – и она, мелкая, худощавая, почти по-детски хрупкая. Он склонялся над нею и говорил шепотом, резко выталкивая из себя слова на каком-то диком диалекте, и хотя не жестикулировал и не корчил никаких суровых мин, что-то в его стойке притягивало внимание всех присутствующих. Словно чувствовалось обещание пролитой крови.
Мужчина вдруг наклонился ниже, и шепот его стих, хотя удалось заметить, что он продолжает шевелить губами. Черноволосая наконец развернулась в сторону молодого человека и положила ему палец на губы. Обронила вопрос, короткий, всего в несколько слов, и от лица воина отлила кровь. Но он ответил без следа колебания, кивком и тем, что приложил руку к сердцу. Эти варвары и их первобытные в своей простоте жесты… Некоторым образом это было даже красивым.
Девушка встала и сделала несколько шагов, остановившись перед стеной пламени.
– Кровь призывает, кровь идет, – сказала она звучно, словно была княжьим герольдом, оглашающим волю владыки. А потом добавила, с вызовом глядя на Китчи-от-Улыбки: – Кости катятся.
Раздалось шипение, и сопровождавший ее воин исчез.

* * *

Тишина. Лишь каменные стены вокруг, всех оттенков серого и грязно-коричневого, медленно насыщавшиеся цветом по мере того, как подступал рассвет. С того места, где ее оставили связанной, Деана видела розовеющий горизонт. Еще полчаса, может, чуть больше – и солнце выглянет из-за него, поцелует ее лицо, и тогда… Она… она почувствует то же самое, что чувствовал Йатех, когда вырубал в стене дыру в том месте, где было написано его имя? Когда отбрасывал прочь все, что связывало его с существованием как иссарам, чтобы стать гаанех  – скорлупой, лишенной души. А когда он умирал в пустыне, его тело сдалось без боя, потому что в нем не осталось духа, который наполнял его силой, или наоборот – он метался и вопил, проклиная людей, богов и демонов, поскольку у него не было души, и он знал, что после смерти у него больше ничего не будет?
Или же, когда умрет она – пусть тело ее все еще продолжит дышать, – останется ли ей какое-то дело до того, что именно сотворят с ее телом?
Пустынный тушканчик проскочил в нескольких шагах от нее, наверняка спеша спрятаться до рассвета в нору.
Ей было негде спрятаться.
– Мне интересно, Деана, хотя бы на миг ты раздумывала над тем, чтобы послушаться его? Чтобы выдать своих спутников в обмен на легкую смерть и спасение души? Помни, что ты ослабляешь племя.
Она подскочила, ткнувшись головой в камень и тараща глаза. Рядом стоял он, странно одетый, без закрытого лица, только мечи носил, как и раньше, на спине. Неудивительно, что она не услышала, как он приближается: он всегда умел поймать ее врасплох.
Он наклонился и вытащил кляп:
– Ты подумала?
Она не ответила, меряя его взглядом. Казалось, в нем все было чуждым: одежда, речь, жесты. Прошедшие месяцы изменили его сильнее, чем… Нет! Она отвела взгляд. Это не Йатех! А лишь пустая скорлупа, бездушное тело или – что хуже – тело, заселенное кем-то иным. Его глаза… «Да охранит меня Харуда своим мечом», – подумала она. Брат же смотрел на нее, словно столетний старик.
– Наверняка нет. В этом ты вся, Деана. Пожертвовала даже собственной душой ради кого-то, кто тебе доверился. Ты уверена, что – стоит? Потому что я – не уверен. Но я иду следом за ней, потому что порой слышу, как она плачет, иногда же вижу, как разгорается в ней огонь. Знаешь, что я уже ни во что не верю? В общую душу, в кендет’х , в Законы Харуды. Она показала мне вещи… Мы странствовали, убегали, преследовали, бросали вызов людям и богам. Она показала мне, как много мы позабыли, как сильно ошибаемся.
Он говорил тихо, равнодушным тоном кого-то, кто слишком долго оставался наедине лишь с собственными безумными мыслями. Кому не было дела до ответов.
– Она говорит, что близится буря, что падут стены, а мир вывернется наизнанку. Что нужно сжечь старые долги и покарать лгунов. Слова и только, болботание, ничем не отличающееся от бреда любого безумца. Но я видел… она показала мне… черные горы, седое небо… плач… словно плакал… Когда услышишь такой плач, ничто другое значения уже не имеет. Я только раз спросил ее, слышит ли его и она, а она взглянула на меня и ответила: «Все время». Понимаешь? Все время. Скажи что-нибудь, прошу.
Она опустила взгляд. «Нет. Тебя здесь нет. Ты не мой брат».
– Срок договора оставался совсем коротким, но теперь мы составили новый. Знаешь, Деана… Иной раз мне кажется, что я схожу с ума, но когда она показала мне тебя… Это хороший обмен. Знаешь, что я – учусь? Беспрестанно. Синяки, раны, вывихи, порой удается удерживать пламя внутри многие часы. Часы… И я чувствую, как оно меня выжигает. Иной раз мне даже удается выиграть. Прошу, скажи мне хоть слово.
Он вдруг присел на корточки перед ней, лицом к лицу, а она, хотя и очень этого не хотела, утонула в его глазах. Вот только… Это была не боль, но нечто большее и меньшее, то, что остается, когда человек понимает, что страдание – всего лишь черный сосуд, а куда важнее то, что находится внутри сосуда. И когда обнаруживает в себе достаточно смелости, чтобы в него заглянуть.
Деана не могла отвести глаза от того, что светилось в глубине его зрачков.
– Помнишь, как ты меня учила? Большинству того, что умею, я научился у тебя. У старшей сестры. Ты выправляла мой хват на рукояти меча, показывала, как ставить ноги, как дышать. Некоторые смеялись, что я сражаюсь, как девушка… Говори со мной, прошу.
Она закрыла глаза, с усилием, стеной век отрезав вход в крепость своего разума.
«Нет… ты не мой брат».
Он фыркнул сухим, близким к безумию хохотком. Словно в черепе постукивали битые кости.
– Она сказала, что так и будет. Ненавижу, когда она оказывается права. Знаешь, ты могла меня победить – тогда, на плацу, когда я убивал сыновей Ленганы? Но не сейчас, сейчас – уже нет. Я уже перешел… Ха, огонь – это банально. Реку пепла: горячего, липкого, вонючего… Меня выжгли. Не тогда… подле стены… не в пустыне, когда меня целовал скорпион, не в месте над морем и не в лесу… сейчас… понимаешь, меня выжгло сейчас…
Йатех… 
Он, конечно же, не услышал.
– Мы – лишь куклы на веревочках обычаев, веры, предрассудков, традиций. Нужно перейти через реку пепла, сказала она, омыться в нем… пока все это не опадет с тебя, словно горсть пыли. И тогда покажешься истинный ты.
Он встал.
– Ты задумывалась, как сложилось бы, если бы наша мать вышла за кого-то из меекханцев и родила нас в обычной северной семье?
Она испугалась перемены в его голосе: словно заговорил бывший Йатех, всегда спокойный и всегда чуть несмелый. Будто ничего и не изменилось за последние месяцы.
– Вернеан наверняка остался бы жив. Была бы у него жена и дети, ты наверняка тоже уже сделала бы меня дядей, может, имелись бы у нас и другие братья или сестры, может, они с испугом и восхищением смотрели бы на Юг, на горы, где обитают дикие, закрывающие лица воители. А может, нас бы и не было совсем. Одно решение, порыв сердца одной женщины – и вот мы здесь. Ты и я. Так далеко от дома. Скверное место, чтобы обрезать то, что нас спутывает.
Она услышала, как он вытягивает меч из ножен. Нечто похожее на дыхание – нет, даже меньше, чем дыхание воздуха, и стягивающие ее ремни распустились.
Он вздохнул, и этот вздох воткнул нож в ее сердце.
Ох, Йатех… 
– Если бы мы родились в Империи, я бы порой приносил тебе цветы, порой же – какую-нибудь ленточку или маленького зверька, все то, что вроде бы любят девушки Севера. Но мы те, кто мы есть. А потому я дам тебе свой подарок, Деана, на прощание. Единственный, какой некто, рожденный в горах, может дать своей сестре. А когда мы встретимся в следующий раз… прошу, не поднимай на меня оружие. Я убью тебя, если мне придется. А теперь…
Она открыла глаза в последний момент, чтобы увидеть, как он шагает к щели, в которой исчезли бандиты.
Йатех… 
Она не отозвалась, не скривилась, ледяной обруч, сжимавший ее горло, поднялся выше, превращая лицо в маску. Брат вошел между скал.
Она попыталась встать, но согнулась от боли. Сквозь пульсацию крови в висках, сквозь громы и молнии, прокатывающиеся в ее голове, она сперва услышала далекий крик, потом второй, третий и четвертый… Каждый из них обрывался внезапно, прежде чем кричащий успевал выпустить воздух из груди. Потом что-то глухо ударило, рот ее наполнился слюной, а из щели подул резкий ветер. А затем осталась лишь какофония звуков, воплей, звона стали, глухих стонов, хрипов.
Она поползла к сабле, лежавшей в нескольких шагах от нее. Девушка осторожно поднялась – словно была ребенком, учащимся нелегкому искусству ходьбы. Топот ног где-то там, в расселине, один из бандитов, выбегающий прямо на нее. Рефлекторный, быстрее сознательной мысли шаг вперед и движение рукой. Боль, взрывающаяся в боку, и мужчина, хватающийся за горло, хрипя, падая на землю. Ей не было нужды бить, лицо его уже было разрублено почти пополам, и вперед его нес лишь ужасный испуг.
Он упал – и наступила тишина.
Из расселины не вышел никто, хотя она ждала четверть часа, потом еще столько же, до того момента, когда солнце приветствовало ее светом. Потом надела экхаар  и, опираясь на саблю, словно на трость, вошла внутрь.
Короткая расселина открывалась в скальный закуток, овальный, как внутренности большого яйца, и мертвый, будто та тварь, что яйцо когда-то снесла. Первый труп, второй и третий, кожаный кубок и шесть костей между ними. Дротики и топорики, за которыми они не успели потянуться. Чуть дальше колдун, разрубленный от левого плеча по правое бедро; с каменной стены вокруг него, казалось, вытекало нечто ледяное и липкое.
Еще двое бандитов воспользовались полученным временем и достали оружие: сабля в смертной хватке ровно отрубленной руки была как знак, подпись, она лично учила его такому удару. Последних двоих, в том числе и юношу, изображавшего главаря, Йатех загнал в угол, где они отчаянно пытались защититься. Стальной клинок того, что повыше, разломился от страшного удара, из-за которого, промазав, сабля попала в один из лежащих тут камней. Она начала считать.
Сначала трое стражников, пойманных врасплох, потом колдун, самый опасный из всей банды, затем остальные и тот, который сумел выскочить наружу, уже мертвым, хотя ноги его об этом еще не знали. Девятеро. И все – чисто и быстро. Так чисто и быстро, словно Йатех не сражался за жизнь, а прибирался, равнодушно заметал мусор.
Кем ты стал, брат?
Его уже не было здесь – да она, если честно, на такое и не надеялась. Полагала, что его не будет, в этом состоянии она бы не справилась… не сумела… теперь, когда избита…
Сражаться с ним? Убить его?
Сами эти мысли прошили ее внезапной вспышкой белой боли. Даже если законы племени говорили о гаанех : «Когда найдешь его, принеси телу покой», – она не была уверена… не хотела…
Нет! Она отбросила эти мысли.
Нынче у нее были другие обязательства.
Голова ее закружилась, а очередной приступ боли лишил дыхания, так что ей пришлось опереться о скалу. И тогда она увидела то, от чего сердце ее сжалось такой болью, что поломанные ребра рядом с этим могли показаться неловкой лаской.
На камне посредине площадки, в беспорядке, но старательно уложенные в кучку, лежали четыре баклаги, немного припасов и две легкие сабли, скрещенные так, как она всегда вешала на стену тальхеры .
Ох, братец.
Она села под скалой, не в силах удержаться на ногах.

* * *

Метла. Пепел. Работа.
И наклонить голову, пониже, чтобы никто не заметил танцующую на губах улыбку, чтобы не уловил блеска в глазах. А особенно – он. Мужчина в маске, который впервые издал хоть какой-то звук, пусть даже хрип, вырвавшийся из его горла, похожий на кашель утопленника, непросто было воспринимать как веселый. Когда охранник черноволосой попал в пустыню, воин в алом вскочил на ноги и стиснул бронированным кулаком запястье мальчика.
– Обман! Измена!
Китчи-от-Улыбки потянулась на своем сиденье, словно кошка, провоцирующая пса на атаку.
– Правда? И кто же обманывает и изменяет?
– Она! Она! Она! – Казалось, что пальцы мужчины потеряли способность передавать хоть какое-то другое сообщение.
По лицу мальчишки стали пробегать спазмы боли.
– Но она здесь. Туда отправился лишь ее слуга.
На пару ударов сердца мужчина замер. Грудь его приподнялась в глубоком вздохе.
– Только смертные могут вмешиваться. – Голос мальчика стих, а лицо разгладилось. – Причем – только родственники по крови.
– Естественно. – Пестрая ветреница склонила голову в пародии согласия. – А там ты как раз видишь брата и сестру. А еще ты имел возможность узреть результат того, что я бы назвала демонстрацией искусства иссарского убийцы. Кстати, если хочешь меня спросить, то я рада, что Владыка Огня не показал нам его в процессе работы. Такое насилие могло бы подействовать мне на нервы.
Огонь в середине зала замигал и приугас, картины в нем исчезли.
– Ну, – служанка Владычицы Судьбы с вызовом огляделась вокруг, – на сегодня хватит представлений.

* * *

Деану приветствовал легкий, полный недоверия шепот. Молодой князь выстреливал слова со скоростью песчинок, бьющих в шатер во время песчаной бури. Оменар встал: осторожно, выставив перед собой руки, подошел к ней. Она не позволила себя обнять, вместо этого ткнула ему в руку баклагу:
– Я встретила двух…
Ложь, сложенная по пути в укрытие, теперь казалась ей плоской и банальной. Я встретила двух, мы сражались, я убила, несу воду и пищу, которую они имели при себе. Но все лучше, чем: «Я повстречала своего умершего брата, которого у меня никогда не было, и он избавил меня от уз, поубивал всех бандитов и исчез».
О некоторых вещах не разговаривают с чужаками. Даже с теми, кто сделался твоими лаагвара , даже с теми, с кем ты…
Она уклонилась от прикосновения слепца, уселась в углу и смотрела, как переводчик осторожно откупоривает баклагу и подает ее мальчику. Ну да, господин и слуга. Боль в груди росла, наверное, у нее что-то посерьезней, чем сломанные ребра, потому что она чувствовала головокружение и тошноту. При одной мысли о подтухшей воде ее желудок подкатывал к горлу.
Она взглянула на свои ладони. Они тряслись, каждая в своем ритме, словно принадлежа двум разным людям. Вдруг они сделались полупрозрачными, а ее охватило чувство полета, удивительно легкого, чудесной свободы.
Она провалилась во тьму.

* * *

Ее поили и кормили. Она помнила. Пропитанная вкусом козьей шкуры влага на губах, размоченные в кашицу сухари, расползающиеся по языку. Она быстро их проглатывала, и только потому, что чья-то рука зажимала ей рот и не позволяла выплюнуть. Кто-то ее раздел, она этого не хотела, но слабые протесты исчезли в треске разрываемых на бинты шелковых одежд – и те охватывали ее ребра стальным коконом.
Она пыталась сопротивляться, потому что теперь не могла свободно дышать. А свободное дыхание важно, без него невозможно достичь боевого транса. Боевой транс важен, потому что без него она не победит… не осилит…
Она сбегала от этих мыслей в теплые объятия новой любовницы. Тьмы.
Она помнила одну ночь, полную взволнованных голосов, когда молодой князь ворчал на своего слугу, подчеркивая слова дикой, хотя и бессмысленной экспрессией танцующих рук и гневных выражений лица. Переводчик все равно этого не видел. Зато отвечал спокойно, тихо, решительно. Наконец указал в сторону выхода из пещеры, странно улыбаясь.
Мальчик выбросил вверх обе руки в странном жесте раздражения.
Она снова уснула.

* * *

Огонь танцевал у входа в их укрытие. Теплый желтый свет сражался в танце с тенями – в том танце, что был у начал истории, а закончится, когда угаснет последняя искра. Кто-то разжег костер. Кто-то бросал в него новые ветки из высохших пустынных кустов, так, что пламя выстреливало высоко, в рост взрослого мужчины.
Кто-то кричал.
Издалека.

Глава 13

Оум. Древний Оратай, Первое Копье, Мудрейшее Семя. Как и всякий племенной божок, этот тоже носил множество прозвищ, некоторые – довольно идиотские. Его храм, если он вообще таковой имел, находился якобы в долине Дхавии, укрытой среди вечно затянутых туманом вершин холмов Онлоат, что занимали немалую часть западной стороны острова.
Это оттуда Черные Ведьмы рассылали по острову призывы к камелуури , объявляли начало и конец важнейших праздников, это туда отправлялись вожди племен и кланов – за советом, когда взаимные ссоры и вендетты грозили выйти за рамки обычной, контролируемой резни. Сеехийцы поступали согласно своим обычаям и собственным законам, но вместе их спаяла воля, скрытая в полумистической долине, охраняемой отрядом сильнейших племенных ведьм.
По крайней мере так говорили.
Альтсин довольно неплохо знал историю религий, господствующих на континенте, поскольку Цетрон посылал его в школу, считая, что образование молодого вора должно быть бóльшим, чем просто умение срезать кошели и проскальзывать в окна. Оум не принадлежал к признаваемому в Меекхане пантеону, но таких божков было немало. Каждое племя за границами Империи имело собственных, а во время завоеваний меекханцы обычно применяли в их отношении два подхода. Первым было признание, что местные боги воинов, огня, очага или семейного счастья – это Реагвир, Агар, Лавейра или Леелиан, а местные просто перевирают их имена, но теперь, к счастью, они охвачены милостью Империи и могут почитать Бессмертных, как надлежит. Меекханский пантеон был широк и глубок, а святые книги позволяли «открывать» позабытых Братьев и Сестер, если только этого требовали интересы Меекхана. Второй способ – когда местное божество было чужим, странным или диким – состоял в том, чтобы провозгласить, будто оно – не что иное, как ложный бог, помет Нежеланных, высланный в мир, чтобы соблазнять и пожирать души людей. Тех, кто не отворачивался от такого, немедленно называли Пометниками и вырезали.
В таких делах Великий Кодекс бывал безжалостным.
Но Оум оставался величиной неизвестной. Божок с далекого острова вне зоны влияния Империи, известный лишь по имени или прозвищам, он оставался одной из загадок Амонерии. Ни один чужак никогда не входил в его часовню, храм, или как там называли его местные, сеехийцы же не говорили о том, что находится в долине. Никто в Камане не знал, как именно они представляют своего бога, какие приносят ему жертвы и какими словами ему молятся. Оум оставался загадкой, а о присутствии его можно было лишь догадываться, как при взгляде на пловца, размахивающего руками, кричащего и исчезающего под водой в фонтане крови, можно догадываться о десятиметровой акуле, скрытой под волнами.
Любой пришелец на острове, оказавшийся в окрестностях долины Дхавии, принимал смерть. Любой жрец, кроме тех, кто принадлежал к слугам Баэльта’Матран, умирал за то, что покидал Каману. А всякий налетчик внезапно понимал, что эти постоянно воюющие кланы поклоняются силе, что заставляет воина гхамлаков собственным щитом и телом прикрывать лучника сивхеров.
Учитывая их взаимную нелюбовь, и нужен был суровый бог, чтобы это сделать.
Что не меняло того, что перед вором теперь стояла проблема.
Казалось, добраться до Аонэль невозможно. Черные Ведьмы покидали долину редко, а просить кого-то из местных, чтобы он доставил весточку, смысла не имело. Воин любого племени предпочел бы всадить ему нож между ребер, чем беспокоить одну из Служанок Оума. Да и что Альтсин мог ей передать? «Привет, это я, помнишь? Я отравил твою мать. Можешь посвятить мне немного времени, потому что у меня есть небольшая проблема? Я одержим кусочком души Реагвира, а потому было бы славно, если бы ты помогла мне?»
Местный бог приказывал убивать жрецов Владыки Битв. Так что бы они сделали, если бы узнали, что на острове пребывает его авендери ? Альтсин хотел встретиться с Аонэль и поговорить, а не развязывать войну.
Он раздумывал об этом половину ночи и впервые после приезда в Каману чувствовал отчаяние. Убегая из Понкее-Лаа, он нарушил одно из собственных правил, которое гласило: из всякой ситуации должен оставаться более чем один выход. Приплыв сюда, он поставил все на один бросок кости, а теперь слышал злобное хихиканье Судьбы.
У него еще оставалось немало денег. Он мог уехать и поискать помощи где-то в другом месте, он мог вернуться в Понкее-Лаа и принять участие в войне Толстого, мог… мог остаться в монастыре, ища бегства в рутине монашеской жизни. Присматривать за садом, доить коз, убирать, готовить, принимать участие в молитвах, сборах милостыни и опеке над убогими. И уклоняться. Все время уклоняться, сражаться с мыслями, дергать узду эмоций и настроений, не зная, какие из них его собственные, а какие подсовывает безумный сукин сын. И зачем. А это приводило Альтсина в ярость. Даже конь, подгоняемый шпорами, понимает, куда всадник желает его направить. Но уклонений в один прекрасный момент могло и не хватить, а он скорее сгорит, чем позволит Объять себя по-настоящему. Кулак Битвы Реагвира не станет властвовать над его телом.
Утром, через день после встречи с Райей, Альтсин проснулся невыспавшимся, с болью в голове и мышцах. При мысли об ожидающих его обязанностях ощутил тошноту. Понимание, что так он будет чувствовать себя весь день, привело к тому, что желудок завязался в узел. И речь шла не о нежелании принимать участие в монастырской жизни, которую он даже полюбил, но о чувстве, что у него может не оказаться выбора. А останься он здесь по принуждению, возненавидел бы монастырь в несколько дней.
Это было неправильно.
Проснуться, помыться, общая молитва, завтрак. Потом работа в саду, прополка грядок с луком и морковкой, вырывание сорной травы и крапивы, облюбовавших эту часть сада… Сосредоточиться на простейших занятиях. Ему это было нужно. Чем больше рыба рвется с крючка, тем крючок сильнее врезается ей в пасть. Дела, которые он не в силах контролировать, могут сломать человека, уничтожить, привести к тому, что он сгниет изнутри.
Такой путь был бы хуже всего.
Альтсин заскрежетал зубами, а потом ухмыльнулся, сражаясь с особенно упорным хвощем. Он не уступит и не отступит. Знал, где Аонэль находится. Уже кое-что. У него достаточно денег, и он знаком с людьми, которые готовы за деньги сделать почти все. Наверняка сумеет что-то придумать.
Если не сегодня, то завтра обязательно найдет способ встретиться с той ведьмой и заставить ее помочь избавиться от фрагмента божественной души в его голове.
Земля почти затряслась под ударами гигантских ног. Что бы ни говорили о брате Домахе, но мастером скрытности он не был.
– Что случилось? – Альтсин выпрямился во все свои шесть футов, а потом еще и задрал голову, чтобы не смотреть в густую бороду монаха. – Отчего ты ничего не… а-а, точно, обет молчания. Так мне что, угадывать, что ты желаешь мне сказать, и делать это благодаря недавно открытому магическому таланту?
Во взгляде Домаха промелькнули искорки веселья.
– Ладно, давай-ка я подумаю. Кто-то прислал тебя с вестью, а поскольку все в курсе, что ты ничего не можешь говорить, этот кто-то решил, что я обо всем догадаюсь сам? Не подскажешь? – Вор приподнял руку, растопырив ладонь. – Два-три слова?
Вместо веселости появилось сочувствие. Альтсин вздохнул.
– Ладно-ладно, я понял. Приор? Где он? Только у него такое чувство юмора. У нас сейчас полдень? Значит, он у себя.
Великан вздохнул, развернулся на пятке и ушел, а Альтсин собрал инструменты и направился в монастырь.
Комната приора была светлой и просторной – окна здесь располагались на обеих стенах, – но лишенной любых удобств. Если не считать кровати и, что Альтсин отметил с некоторым весельем, дополнительного матраца, лежащего под стеной, единственными предметами обстановки были два табурета и маленький стол. Из-за белых стен все здесь казалось холодным и аскетичным даже для мужского монастыря.
Почти мужского. Вора приветствовал взгляд пары светлейших глаз, какие он видел в жизни. Только вошел, а бледно-серые радужки едва ли не пришпилили его к стене.
– Милости на добрый день, – обронил он обычное сеехийское приветствие.
Сидящая на кровати девушка промолчала, лишь подтянула колени к подбородку, тщательней закуталась в плед и нахмурилась. Но смотрела внимательно и удивительно умно.
– Твой сеехийский сносен, брат Альтсин, но у тебя все еще силен северный акцент. И это ее, похоже, беспокоит.
Альтсин с первого дня в монастыре обучался нескольким местным наречиям. Монахи странствовали по острову как переводчики, и из того, что он знал, неплохо на этом зарабатывали. Он тоже посчитал знание местного языка необходимым.
– Она не кажется обеспокоенной, – перешел он на меекхан. – Скорее, той, кто прячет под этим одеялом нож.
– Потому что – прячет. Два. Я дал их, чтобы она ощущала себя защищенной.
Вор посмотрел на Энроха с искренним удивлением, но встретил только ласковый, раздражающе невозмутимый взгляд спрятавшихся в сетке морщинок глаз.
– Ты не всерьез… э-э… я хотел сказать, что вы, похоже, шутите, приор.
– Нет. Я знаю обычаи. Если бы у нее не было оружия, она могла бы считать меня своим стражником, а себя – узником. А это обещало бы кровавые плоды в будущем. Даже слуга Нашей Госпожи не оставался бы в безопасности перед сеехийской родовой местью. Потому вчера вечером я оставил ей у кровати два ножа. Теперь они исчезли, а значит – наверняка при ней. Хочешь проверить?
– Я не дурак…
– Пусть говорят языком людей. – У девушки был красивый голос, мягкий и ласковый. – Или пусть этот молодой уходит.
– Прости слепцу. – Альтсин вернулся к сеехийскому. – Я не хотел тебя оскорбить, но мое знание твоего языка – слабо. Это я нашел тебя вчера в порту и принес в монастырь.
Взгляд девушки не смягчился, но словно бы слегка расслабился:
– Я сбежала. С большого корабля с длинными веслами.
– Мы догадались. Когда тебя похитили?
Она сделала странное движение головой.
– Несколько дней назад. Заперли меня в ящике внизу, было темно, я не понимала, день или ночь. Не знаю точно. Больше пяти дней. Мы ловили рыбу далеко от берега. Я махала рукой, когда мы их увидели, но они не повернули. Разбили нашу лодку, поймали меня петлей на палке, втянули на борт. Не знаю, что с моим братом.
Альтсин вдруг понял, что на местном языке ему очень не хватает выражения – или хотя бы заменителя – «Мне жаль».
– Это печально.
– Да. – Она не изменила выражения лица. – Но Угий хорошо плавает. Справится. У этого корабля на парусе была черная птица. А моряки говорили на том самом языке, что и ты только что.
– Эти люди – не моя кровь, – заявил он быстро, потому что это был самый разумный ответ, какой он мог дать. – А меекх – язык половины мира. Из какого ты племени?
– Уверунков. Белых, – ответил вместо девушки Энрох.
Название это сказало вору не много. Он вопросительно посмотрел на приора.
– Южный конец острова, Конхтийский полуостров. Где-то сто миль по прямой от Каманы, за холмами Онлоат и тамошними лесами. Она с юга, брат.
Можно было и не подчеркивать, поскольку Альтсин находился на острове достаточно долго, чтобы понимать, что это означает. На Амонерии одна большая река, Малуарина, которая вытекала из лежащих на востоке гор Кавирох и следовала на запад, низинами центральной части острова, прогрызала каньон в холмах Онлоат, чтобы влиться в океан. Река разделяла остров напополам, и если что-то и могло прерывать войны между отдельными племенами, то только война юга и севера.
Северные племена были более многочисленны и богаты, отчасти благодаря близости к Камане, зато южные компенсировали это дикостью и отчаянностью. Купцы заезжали и к ним, поскольку город выторговал себе право получать товары со всего острова, но бóльшая их часть оставалась на севере. Это порождало зависть и недовольство, а в результате приводило к неприятию и презрению, которые подталкивали южные роды, что были не в силах отыскать иной выход, к войне. Впрочем, вор подозревал, что торговля становилась лишь поводом, поскольку на самом деле людям для ненависти хватило бы и того, что некто обитает за условной границей. Только камелуури  могло соединить ненадолго две части острова, но в последний раз такое случалось двадцать лет назад. А теперь девушка из южного племени оказалась на севере. Одна, без побратимов, для защиты имея два кухонных ножа.
Такова была ситуация, если чуть упрощать. Альтсин почувствовал на себе взгляд приора.
– Мы можем отослать ее с караваном, который перебирается через реку, – пробормотал вор на меекхе. – Через пару десятков дней окажется дома.
– Не проживет и пары дней, если гхамлаки или оомны узнают о ней. Уверунки некогда выбили несколько их поселений. Кроме того, ни один проводник каравана не возьмет ее в повозку. Слишком велик риск, что его обвинят в пособничестве шпионке.
– Его могла бы убедить соответствующая сумма.
– Если бы мы заплатили сумму, равную ее весу в золоте, и то могло бы не хватить.
– Говорите языком людей, – с гневом зашипела девушка. – Языком людей – или молчите.
– Мы обдумываем, как лучше отослать тебя домой. – Монах успокаивающе махнул рукой. – Твои родственники наверняка о тебе беспокоятся.
Она шире открыла глаза:
– Ты это сделаешь для чужой по крови?
– Я ведь уже говорил: сделаю. Мы хотим, чтобы ты вернулась к своим. Но дорога – опасна. Враги твоего клана обрадовались бы, попади ты в их руки.
Она впервые улыбнулась: хищно, воистину по-сеехийски. Фатализм смешивался здесь с жестокостью.
– Они обрадовались бы, – призналась она. – А радость их длилась бы много дней. Как и моя смерть.
Выглядела она молодо, почти как ребенок, а потому Альтсин не выдержал:
– Правда? Сколько тебе лет?
– Шестнадцать. Я достаточно взрослая, чтобы взять себе мужа или любовника перед его первой битвой.
Воткнула в него взгляд, словно надеясь, что он обрадует ее румянцем смущения. А это значило, что… Вор приподнял бровь:
– Ты не говорила, что наши братья добрались и до земель вашего народа.
– Появляются каждый год. Если не с купцами, то в одиночку. Мы принимаем их из-за уважения к Матери и воле Оума, слушаем, что они говорят, и отправляем на север. Вы единственное, что приходит из-за Малуарины и не воняет за тысячу шагов.
– Не считая оружия, инструментов, тканей, приправ, вина и прочих ценных вещей.
– Нет, эти вещи тоже воняют, но если лесные скоты их покупают, то и нам приходится. Мы не можем быть хуже.
– Конечно, – он не улыбнулся, хотя и с трудом, – кто захотел бы оказаться худшим?
Она прищурилась:
– Смеешься надо мной? Хочешь оскорбить? И мой клан тоже? Желаешь узнать цену своей глупости? Цена…
– Хватит, девка!
Альтсин подпрыгнул и чуть было не встал по стойке смирно. Голос приора утратил всю ласковость и спокойствие, сделался резким и скрипучим, а слова его походили на солдат, лупящих подкованными сапогами в брусчатку:
– Забываешь, что такое ваши законы, особенно те, данные Оумом. Трейвикс . Гордость, стойкость и преданность клану и племени. Но еще честность и честь. Ему, – он ткнул пальцем, и вор снова чуть было не вытянулся в струнку с подобранным животом, – ты должна быть благодарна жизнью, потому что он встал против тех, кто тебя искал, а затем принес тебя в монастырь и предложил помощь. А ты пытаешься угрожать ему родовой местью. Души твоих предков посыпают от стыда головы пеплом.
Девушка покраснела и спрятала лицо в ладонях.
– Мы не твои враги и никогда ими не станем, но ты должна дважды подумать, прежде чем позволишь своим словам покинуть рот. Потому что сказанное падет в мир и оттиснется на его лице.
Он указал Альтсину на дверь, и они вышли. В коридоре приор оперся о стену.
– Она испугана, – вздохнул приор. – Ей нужна встряска, пока не сделала какую-нибудь глупость.
– Например?
– Пока не наложит проклятия ножа на твою голову – или не сделает нечто настолько же глупое. Тогда ее клан будет обязан мстить, невзирая на то, была ли она права, или нет. Их божок утверждает, что каждое слово обладает весом камня и что ничто не может его отозвать, а трейвикс  это лишь подтверждает. А он – самое большое проклятие острова и главная причина, по которой сеехийцы высылают как послов лишь самых опытных, флегматичных и неразговорчивых воинов, потому что всего одна необдуманная шутка может начать затягивающийся на поколения кровавый танец.
По мере того как Энрох говорил, исчезал офицер, муштрующий рекрутов, и возвращался ласковый, любящий людей монах. Словно старик перевоплощался в другого человека. Альтсин с немалым усилием удержал вопрос, распиравший его: о прошлом Энроха. А история, похоже, могла оказаться той еще.
– Что теперь?
– Дадим ей время, чтобы остыла и обдумала ситуацию. Я не надеюсь на извинения, но ей следовало бы сделаться чуть помягче. Ты должен понять, насколько она напугана: ее вырвали из объятий клана и бросили на другой конец мира, в самый центр враждебных племен.
– Другой конец мира?
– Для нее. Она может корчить из себя кого угодно, но она – лишь испуганный ребенок.
– И все же выпустила бы нам кишки за предполагаемое оскорбление? И – несмотря на то что может взять себе любовника?
– Я не покраснел тогда – не покраснею и сейчас. – Энрох с сожалением глянул на вора. – Как видишь, ситуация непростая.
Приор зашагал по коридору, а Альтсину, хочешь не хочешь, пришлось пойти следом.
Он молча ждал объяснений.
– Когда Совет узнал, откуда она, то развел руками так, словно я пытался вложить в них раскаленные угли. Кажется, они начинают жалеть, что не позволили девушке помереть в порту. Тело попало бы в море – и все проблемы долой. – Монах замолчал, словно ожидая комментария, искоса глянул на Альтсина, вздохнул и продолжил: – Договор между племенами и Каманой гласит, что южные кланы не могут присылать сюда своих людей. Ненависть слишком разделяет остров, и оттого всякое появление воинов из-за реки напоминает военный поход. И не имеет значения, что она всего лишь молодая девушка и что попала сюда не по собственной воле. Она с юга, а потому договор считается нарушенным.
Вор остановился и с интересом принялся рассматривать носки своих сандалий. И молчал, поскольку как раз начинал понимать, куда такой разговор может привести.
– Кто-нибудь уже говорил тебе, что ты злой? – Приор смотрел на него с легким раздражением. Наконец-то.
– Как тот, кто посылает не могущего говорить с известием?
– Наверняка не как тот, кто не желает, чтобы все знали, зачем я посылаю за одним из наших гостей. Кроме того, ты и Домах прекрасно понимаете друг друга, оттого я знал, что до тебя все дойдет и без слов.
– Ага. Но я не дурак. Если Совет не желает этого… раскаленного угля, значит, нам придется им заняться. И вот ты посылаешь за мной, приор. Отчего же я чувствую себя как тот, кому вручают корзину со змеей внутри?
Улыбка приора была радостной и искренней, словно морда акулы перед нападением:
– Мы должны отослать ее к своим, причем так, чтобы об этом не узнали наши соседи. Если гхамлаки или оомни проведают о Йнао – а таково ее имя, Йнао из клана Удрих из племени белых уверунков, – потребуют ее выдачи. Город может отказаться, но тогда два крупных племени посчитают это оскорблением. А они оба контролируют торговлю янтарем и анухийским дубом. Потери будут огромными. – Улыбка старика угасла, превратившись в презрительную гримасу. – Повторяю тебе то, что я услышал на Совете, где у всех моих собеседников в глазах то и дело мелькали измеряющие золото весы. Но если мы согласимся ее выдать, тогда утратим юг. Кланы из-за реки могут ненавидеть нас сколь угодно сильно, но если они узнают – а они узнают, уверяю тебя, причем узнают быстро, – что Камана выдала одну из их женщин северным племенам, каждый из них почувствует себя оскорбленным. И наши купцы поплатятся, потому что с этого момента ни один караван не сможет торговать с югом в безопасности. И тамошние месторождения олова и агатов окажутся утраченными.
– Выглядит так, что девушке лучше всего внезапно умереть.
Энрох взглянул на вора мрачно и холодно, с глазами как наполненные льдом ямы.
– А знаешь, что несколько советников расспрашивали меня о ее здоровье? Не смертельно ли она измучена или не ранена ли? Вспоминали при этом, что Совет подумывает, не подарить ли монастырю кусок земли, который еще недавно они хотели нам продать, – старик, не замечая того, сжимал и разжимал кулаки, – чтобы отплатить за милость Владычицы, проливаемую на город. Я подумываю… Наша Госпожа сказала, что мы должны оставаться терпеливыми и презирать человеческие слабости, но я порой подумываю, что мы должны делать, когда слабость превращается в подлость и в самое скверное крысятничество. И не прав ли был брат Домах, цитируя свою еретическую книгу в те моменты, когда разбивает кому-то голову.
– В армии проще, – рискнул вор.
– Намного. Пока тебя не повысят до звания, когда твои командиры перестают казаться полубогами и становятся просто людьми – то есть бандой проклятущих дураков, а солдаты еще не превращаются в безымянную массу, потому что бóльшую часть их ты уже успел узнать, и потеря их причиняет тебе боль. И не обходи меня так, сыне, потому что в монастыре не только ты имеешь право на секреты. А некоторые из советников расспрашивали, кто еще знает о ее присутствии среди нас. Кроме меня, ясное дело.
Перед внутренним взором Альтсина возник Райя, тщательно пересчитывающий деньги, полученные за горсть информации. Интересно, сколько в здешнем ценнике стоило бы избавиться от местного приора и нескольких монахов? А все из-за девушки, которая, ловя рыбу, оказалась не в то время не в том месте.
Нет. Все из-за того, что она могла стать той соломинкой, что разрушит местное равновесие. А для некоторых это могло бы означать тысячи, десятки тысяч имперских оргов потерь. Средства куда большие, чем наем убийц.
Горькая, словно желчь, слюна заполнила рот Альтсина – вместе с залившим разум презрением. Если бы в этот момент он стоял перед Советом Каманы, держа в руках одно из алхимических изобретений, которыми пользовались в Понкее-Лаа… лучше всего таким, что растворяет тело и кости…
Уклонение. Глубокий вздох, расслабить стиснутые кулаки.
«Перестань. Немедленно».
– И что… ты ответил?
– Ничего. Ушел со встречи. Я слишком стар, чтобы обращать внимание на такие угрозы, а они, полагаю, это поняли. А тот способ, каким ты отталкиваешь от себя дикие мысли и эмоции, интересен, ты в курсе?
Альтсин заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд на приоре.
– Но это – твой секрет, верно, сыне? И как я не стану разбираться, что там за демоны – в переносном, естественно, смысле, поскольку, будь ты одержим, наши инквизиторы наверняка бы это выяснили, – тебя сюда пригнали, так и ты не будешь спрашивать о моем прошлом. Уверяю, что оно куда банальнее, чем могло бы показаться.
Улыбка Энроха была спокойной, приятной и вежливой. Но дискуссию обрезала моментально, словно хороший клинок.
– Понимаю, ваше святейшество.
– О. Вот таким я тебя люблю, эту смесь насмешки и нахальства. А теперь вопрос, которого я жду не дождусь. Спрашивай.
Вор вздохнул:
– Почему я?
– О… Хорошо, что ты спросил. – Старик воздел вверх палец, словно как раз вспомнил нечто важное. – Мы должны как можно быстрее выпроводить отсюда нашу гостью. Лучше раньше, чем в Совете решатся на какую-то глупость, а Север даст себя ослепить золотом.
Альтсин решил, что лучше не спрашивать, как давно приор знает о предводителе воров. И хорошо ли он развлекся, делая вид, что не имеет о нем понятия.
– Как мы уже установили, путешествие сушей отпадает, но ведь мы на острове. А наши братья постоянно странствуют в лодках в самые неприступные его районы. Обычно мы нанимаем какого-нибудь местного рыбака, но сейчас я бы предпочел этого избежать, а потому в голову мою пришла одна идея. Ты ведь – из Понкее-Лаа, побывал моряком, как сам мне признавался. А потому лодку наймем мы сами, и вы поплывете с нашей небольшой проблемой вокруг острова. Вместо двадцати дорога займет у вас четыре-пять дней, в зависимости от ветров и волн. Когда доставите ее клану, вернетесь.
– Вернемся?
– Ты, брат Домах и брат Найвир. Таким образом Йнао быстро и безопасно доберется до своих, что в будущем может привести к тому, что родственники ее шире отворят сердца для слов Нашей Госпожи. А вы одновременно исчезнете из города на некоторое время, достаточное, чтобы горячие головы поостыли. И все вернется к норме.
– А монастырь получит землю.
– Мы не вправе отказываться от даров, предлагаемых нашей Матери в искреннем порыве сердца. – Приор покорно склонил голову. – Это было бы проявление гордыни.
Некоторое время они молчали, прогуливаясь по коридору. Альтсин любил Энроха и большинство монахов, хорошо чувствовал себя в монастыре, однако…
– А если я откажусь? У меня в городе есть еще несколько дел…
– Я слышал кое-что другое.
Старик вынул из рукава кошель и демонстративно высыпал на ладонь горсть монет. Вор глянул и кисло скривился. В этом самом мешочке он вчера отдал плату Райе.
– Насколько высоко было предложение?
– Пятьдесят оргов. Весьма щедро для города, где даже советники раскошеливаются на горсть медяков. Но возвращаясь к теме, – кошель исчез во втором рукаве, – я уже говорил, что среди людей, с которыми ты встречался, есть верные сыны нашей Госпожи. Потому я знаю, что твои поиски увенчались успехом, пусть и не таким, какого ты желал. У меня есть сомнения, мальчик, серьезные сомнения, действительно ли все дело в том, чтобы провернуть удачную операцию при посредничестве сеехийской ведьмы. Но, как я и вспоминал, наши инквизиторы и помогающие нам верные вне стен не нашли ни в тебе, ни вокруг тебя ничего подозрительного, а потому я не стану выяснять, отчего ты желаешь с ней встретиться.
Альтсин глянул в глаза приора.
«А если бы ты узнал, старик, – что тогда? Упал бы предо мной на колени или призвал бы всех своих друзей, чтобы постараться меня убить? Явиндер, проклятущий бог реки, боялся со мной сражаться и сделал все, чтобы выставить меня из города. Выстояла бы Камана, когда бы Кулак Битвы Реагвира, безумный фрагмент его души, захотел меня Объять – или если бы ему пришлось это сделать? Проклятие, да выстоял бы сам остров?»
– Ох, – кивнул приор. – Много бы я отдал, чтобы понять, что скрывается за таким взглядом. Я смотрел в глаза людей, которые шли на смерть, и в зеницы демонам, что пылали в глубине взоров одержимых, но ты… – Он вздохнул. – Я в этом монастыре уже четверть века и бóльшую часть времени посвятил укреплению нашей позиции среди местных. Я лично знаю всех вождей в радиусе пятидесяти миль от Каманы, с некоторыми мы даже дружны. Я беседовал с большинством племенных ведьм и заключил с ними что-то вроде договора: мы не пытаемся обратить их слишком истово, они не накладывают проклятий на наши головы. – Монах послал ему ироничную гримасу. – И я единственный чужак, который за последние пятьдесят лет видел долину Дхавии.
У Альтсина отпала челюсть.
– Я не был внутри, нет, но меня приводили на ее край. Она длиной в несколько десятков ярдов, шириной – почти в триста, может, и больше, и всю ее заполняет туман. Густой, словно сон слепца. – Казалось, Энрох не замечает выражения лица вора. – Я выжил, потому что мне известны несколько Черных Ведьм, и я очень сильно просил об этой чести, а теперь я мог бы попросить их согласиться на встречу с тобой.
Альтсин закрыл рот. С трудом.
– Что находится в той долине? – Вопрос вырвался у него сам по себе.
– Я не видел. Но чувствовал. Сила. Не какая-то там сила, дикий аспект или хаотическая магия, но истинная, особенная Сила – как бы неловко это ни звучало. Но ты ведь хотел говорить не о том, верно?
– Нет. Но я должен спросить… почему? Почему ты хочешь мне помочь?
– А разве это не очевидно? Потому что Великая Мать приказывает нам помогать и поддерживать, а… ох, этот взгляд выжжет во мне дыру, парень. – Монах добродушно улыбнулся. – А если я скажу тебе, что по-своему понимаю Ее слова, как, впрочем, и всякий, и что я просто-напросто пытаюсь помогать людям, которых полагаю хорошими? А ты – и, например, брат Север, – вы хорошие люди.
Вор прищурился и проглотил вертящуюся на языке язвительную отповедь.
– Потому-то я и хочу тебе помочь. Ты здесь вот уже несколько месяцев, а потому у меня было достаточно времени, чтобы к тебе присмотреться. Ты ходил ночами в каманский порт с едой, хотя как гость мог бы и отказаться. Твой кошель после тех визитов всегда заметно тощал. Ты противостоял злу, когда бандиты пытались вас ограбить, а потом отдавал их вещи несчастным в нужде.
– Мне они были без надобности.
– Ох, это весело: смотреть, как ты ведешь себя, словно старая дева на выданье. Я знаю, что ты убивал, такие вещи оставляют след во взгляде, и знаю, что это не доставляло тебе радости. И я вижу, что еще несколько похвал – и ты перемажешь сутану завтраком.
– Ага. И вчерашним ужином тоже.
– Ха. Тогда к делу. – Приор потер руки. – Ты доставишь нашу гостью домой, потому что ты единственный человек в монастыре, который плавал по морю, а когда ты вернешься, я попрошу Черных Ведьм об услуге.
– Попросишь? Всего лишь попросишь?
– Я не лгу и не даю обещаний, которые не сумею выполнить, мой мальчик. Если эта твоя знакомая откажется встречаться, я вежливо извинюсь за хлопоты и стану считать, что у меня нет перед тобой долга. Это твой риск. Ты согласен или нет?
Перед внутренним взглядом Альтсина встало лицо Аонэль, когда он давал яд ее матери. Риск? Он бы поставил на эту встречу все свои деньги.
– Хорошо. Я поплыву.

Интерлюдия

Коноверин был велик. Увиденный из этой перспективы, с высоты ста локтей, он выглядел словно гигантская тварь, присевшая над озером: не то попить, не то посмотреть на свое отражение. Очень красочная тварь.
Башня поднималась над восточным краем города, а поэтому тень ее нынче ложилась на путаницу улиц и переулков, словно грозящий палец великана. Солнце встало, и повсюду уже гасили газовые лампы. Начиналась ежедневная беготня.
Помост, идущий вокруг вершины башни, имел двадцать шагов диаметром и был настолько узок, что двое с трудом на нем разошлись бы. Йатех сжал руки на балюстраде. Казалось, белый камень истекает неестественным холодом. Позже, когда солнце встанет в зените, к помосту невозможно будет притронуться, но пока он сохранял воспоминание ночи.
Йатех не стал оборачиваться, когда она остановилась позади. Одна. Странно, он был уверен, что захватит с собой Иавву.
– Красивый город. – Должно быть, Канайонесс улыбалась, однако он не стал оглядываться, чтобы в том убедиться. – Богатый и гордый.
– Зачем ты приказала мне сюда подняться?
– Чтобы поговорить. В спокойствии. Тут, – она обвела пространство рукой, – нет чужих ушей.
Он колебался, задавая следующий вопрос:
– Ты жалеешь, что дала мне к ней пойти?
– Да. Нет. Не знаю. Я дала втянуть себя в интриги Эйфры. Приняла участие в ее игре, а это неразумно. Это наказание за мое отчаяние. Наша роль должна была стать другой.
– Другой?
– Другой. Я заключила с Лабайей другой договор: просто появиться тут и показаться им. И не более того. Якобы для другого я и не была нужна, лишь вывести из равновесия одного из игроков.
Йатех вспомнил воина в красной кольчуге, нащупывающего что-то за спиной.
– Тебе удалось.
– Мне? Нет. Не мне. Ей. Удалось Владычице Судьбы. Я полагала, что контролирую ситуацию, а оказалась ребенком, пытающимся играть с профессиональным шулером. Она нас обманула.
– Обманула?
– Ты дотронулся до служанки в том переулке, но тебя оберегает… мое присутствие. Как и я, ты невидим для Бессмертных. Господин Огня не может узреть тебя в пламени, Дресс не услышит твоих слов, несомых ветром, а Эйфра не в силах повлиять на твою судьбу. А поскольку она не могла дотянуться до тебя, то нашла твою сестру и вплела ее в эту историю. Из-за чего мы стали одной из ее пешек.
– Зачем?
– Зачем? Не знаю. Чтобы иметь еще одну игральную кость в рукаве? Фальшивую карту? Кто знает. Может, эта девушка должна была стать средством давления на тебя, а через тебя – на меня? Не знаю. Но Эйфра провернула все лучше, чем могла надеяться.
– Почему?
Малышка Канна обернулась к нему, протянула ладонь и легким, но решительным движением заставила его взглянуть на нее. Была смертельно серьезна.
– Я должна была оставаться наблюдателем, а сделалась игроком. Бросила кости на стол. И теперь тот, кого зовут Э’мнекосом, считает меня своим врагом.
– Тогда, возможно, женщина с закрытым лицом сочтет тебя своим союзником?
Кривая ухмылка девушки выглядела словно рана от иззубренного клинка.
– Она? Нет. Она никогда не признает меня союзником. Жалеешь? – спросила вдруг она.
– О чем?
– Ох, не будь дураком. Не о том, что я встретила тебя в пустыне, не о странствиях, о лесе или этом городе. Я спрашиваю, жалеешь ли ты о том, что я увидела в глазах твоей сестры… О том, как она на тебя смотрела. Она убьет тебя, если еще раз встретит. Жалеешь ли ты о цене, которую заплатил за такой взгляд?
Он улыбнулся, потому что, стоя здесь с самого рассвета, следил за поднимающимися в сердце эмоциями и, хотя они казались ему странными, должен был признать, что несли они чувство облегчения и освобождения. Теперь позади не осталось уже ничего. Никаких уз или долгов, которые следует уплатить.
Никакого возвращения.
– Служба, пока ты не скажешь, что освобождаешь меня от нее… Это хорошая плата за ее жизнь. А поскольку я уже и так с тобой связан в радости и беде, то скажи мне – только без выкрутасов, – ты и правда собиралась освободить меня через год? Или полагала, что я не доживу до конца службы? Если второе, то сейчас я для тебя еще важнее. Не пошлешь без раздумий на смерть того, кто может оказаться тебе полезен долгое время.
Малышка Канна прищурилась:
– А ты умненький.
– Ш-ш, не прерывай. И что мне было делать с собой, когда б год закончился? Куда идти? Чем заняться? Я не видел того дня, когда уходил от тебя, не видел своей дороги.
– Это слова труса.
– Возможно, – кивнул он, не ощущая гнева. – Но что я должен был делать? Ты помнишь девочку в лесу? Помнишь. Я подарил ей хороший, быстрый сон. А потом… я хотел убить себя. Сидел под деревом и упирался кончиком меча под дых. Достаточно было резко наклониться вперед. Сильно. Я боялся и одновременно хотел этого.
Она отвела взгляд, вдруг обнаружив в городе внизу куда более интересный вид.
– И что тебя удержало?
– Еще больший страх. Что я снова совершу плохой выбор. Моя жизнь – это череда плохих выборов и нарушенных обетов. Исанель, площадка для поединков, на которой мне нужно было просто отвернуться и уйти, не реагируя на подколки, пустыня, скорпион, ты. Я пообещал, что буду охранять одну семью, и нарушил обещание, решил, что вернусь домой и стану жить, как пристало иссарам, но не прошло и дня, как я пролил кровь соплеменников и оказался изгнан из собственного народа. Я клялся, что умру в пустыне, но встретил тебя и не сдержал слово. И то, что я видел в глазах той девочки, когда она уходила… Почему с ней это случилось, с ней и со всем ее миром? Я хочу знать ответ на этот вопрос. Каков смысл в рассказе, который мы выплетаем. Ты, я, Иавва.
– Возможно, в этом нет никакого смысла.
– Возможно, – согласился он. – Но вчера я сделал что-то хорошее, что-то стоящее. Я спас ее. Это может изменить мою судьбу. Кроме того… – Он заколебался, искоса глядя на Канайонесс: – Не знаю, как это сказать. Я встретил Лабайю из Биюка и Китчи-от-Улыбки, а слышал о них легенды, что возникли во времена, когда Меекхан был сельцом овечьих пастухов. Я стоял в Комнате Пепла – да, я знаю, что это за место, я слышал о нем… вход во владения Агара, место, где они касаются нашего мира. Я видел, как играют судьбами смертных, так, словно они просто стадо животных. И что бы я делал, уйдя от тебя? Спрятался бы в угол, зная, что кто-то сыплет песок в смазку оси, на которой вращается мир? Забыть? Делать вид, что все мне лишь пригрезилось, что было видением, настигшим меня в пустыне? Ты права, я слепец в стране слепцов, но помни, что некоторые виды слепоты – благо. Обостряют иные чувства. Потому я пойду с тобой. Не из-за гордыни или верности дикаря, но в надежде, что узнаю ответ. Ты скажешь мне, выполнила ли Владычица Судьбы свою часть уговора? Поможет ли тебе найти того, кого ты ищешь?
Малышка Канна кивнула:
– Поможет. Она рассказала мне, где он находится. И показала одну колдунью. А она откроет нам дорогу.
– Далеко?
– Очень далеко.

Глава 14

Ее несли, а паук удерживал сухую лапку у ее лица, прижимая что-то влажное и теплое к экхаару . Тот липнул и горько пах. Из-за этого горького аромата она проваливалась в безвольный сон-не-сон, чувствуя себя мухой, что тонет в смоле.
Она помнила, как ее раздевали, почти донага, но никто не осмелился открыть ее лица, помнила, как ей обмывали тело, помнила поцелуи губки, ласку пушистых полотенец. Помнила, что это делала женщина, почти девочка, худая и черноволосая. Собственно, Деана не имела бы ничего против, будь на месте той Оменар, который появлялся несколько раз в день, одетый в белое, снимал ей экхаар , кормил и поил. Его визиты сплетались с визитами паука, всего в черном, с худыми руками и ногами, пузатым туловищем, с большой головой. Паук дотрагивался до нее, ощупывал ребра и голову, причмокивал, фыркал, бормотал и насвистывал.
Она плыла, окруженная горькими парами, а где-то на границе зрения мелькала фигура, носящая на спине два меча. Йатех… Ее брат-не-брат. Дело, которое нельзя просто так оставить, но которому придется подождать.
Потому что сейчас она парила в облаке бессилия.
День за днем.

* * *

Проснулась она внезапно, словно вокруг нее раскололся стеклянный колпак. Паук прижимал к ее лицу нечто, пахнущее гнилыми яйцами, скалясь в ухмылке безумного демона. Едва она открыла глаза, он выпрямился и присел рядом с ее постелью.
– Хорошо, – пробормотал он успокаивающе на безукоризненном меекханском. – Ты сильнее, чем я думал. Как твое имя?
– Деана… д’Кллеан.
– Кто ты?
– Ависса  по дороге в Кан’нолет.
– Ты спасла жизнь князя Лавенереса из Белого Коноверина?
– Я… да… наверное… – Ей понадобилась минута, чтобы догнать и поймать ускользающие воспоминания. – Я помню. Мы убежали от бандитов, прятались. Кто ты?
Мужчина улыбнулся шире, так, что казалось, голова его вот-вот распадется надвое. Она впервые рассмотрела его внимательно. Над широким ртом кто-то, наверняка некое насмешливое божество, разместил кусок едва обработанного камня, изображающего нос, после чего абы как ковырнул глазницы и втиснул в них по кусочку синего стекла. И все это обернул снятой шкуркой некоего несчастного, колючего животного.
Туловище беременной женщины и ноги худого ребенка. Разве что одежда нынче была другой: исчезла чернота, появилась жилетка из атласа, белоснежные штаны и рубаха с золотыми манжетами.
Цвета паука, которого называют «солнечным поцелуем».
– Кто ты?
– Кое-кто, получивший задание спасти тебе жизнь и сделать так, чтобы ты не лежала до конца своих дней, слюнявясь и ходя под себя. Хотя я и слыхал о паре мужчин, для которых ты стала бы тогда воплощением их снов.
Она поймала его за руку движением, которое даже придавленной камнем улитке могло показаться неспешным. Он освободился, не переставая улыбаться, а она не могла отвести глаз от своей ладони. Скелет, обтянутый пергаментной кожей.
– Как? Сколько…
– Мы нашли вас пятнадцать дней назад. И четырнадцатый день мы едем на юг, к дому. У тебя было сотрясение, трещина в черепе, сломанные ребра. Но полагаю, что ты придешь в себя. Через месяц-другой. А пока что ты и ложки ко рту не донесешь.
Он говорил спокойно, короткими фразами, словно опасался, что фразы чуть длиннее ускользнут из ее внимания.
Она перевела взгляд на стены шатра. Вышитый серебряной и золотой нитью шелк чуть морщился, его словно окружал помаргивающий свет. Одна из стен освещалась чуть сильнее, значит, солнце должно было находиться там, но Деана не могла понять, утро нынче или вечер. Вокруг ее постели лежали коврики, чью цену она не могла прикинуть даже приблизительно. Порой ей приходилось видеть такие вещи в жилищах богатейших родов племени, но по сравнению с тем, что лежало теперь на полу…
Богатство это не столько резало глаз, сколько пыталось их вырвать.
– Это личный шатер князя. – Одетый в золото и белизну мужчина кивнул, показав, что умеет читать в мыслях. – Один из нескольких. Ты большая героиня, спасла наследника престола, Пламя Юга, Дыхание Агара и все такое прочее.
Он махнул рукой. Неважно.
– Вы нас искали?
– Мы и половина племен из северных пустынь. Иссары, кувийцы, маввийские воины, да и остальная странствующая голь – тоже. Ты ведь, полагаю, не думаешь, что похищение князя Белого Коноверина не аукнется? Награда, что назначили за спасение Лавенереса, наполнила бы золотом сокровищницу небольшого княжества. Чародеи скакали от оазиса к оазису, неся вести и разнюхивая, где удавалось, магией, на поиски отправились целые армии кочевников, а сколько совершенно безвинных бандитов были зарублены при оказии… Да что там говорить. Главную банду, часть ее сил, разбили только за пять дней до вашего спасения, но допрошенные, – лицо его свело странным тиком, – пленники почти ничего не знали. За исключением одного, который случайно услышал что-то о Пальце Трупа. Мы нашли вас благодаря огню, что лишь утвердило всех в уверенности, что князь – истинный избранник.
Она вспомнила огонь, пылающий перед входом в пещеру.
– Мы разожгли костер.
– Конечно. В пустыне, где нет ничего, кроме скал и камней.
– Там было полно…
Он сделал пальцем знак креста на губах, словно зашивал их дратвой.
– Ш-ш… Князю не нужны кусты, чтобы развести огонь. Он и сам – Огонь, Свет и Пламя Агара. И именно такой рассказ мы понесем в Коноверин, потому что так приказал Эвикиат, Великий Кохир Двора. Запомни – а лучше и забудь, – что ты видела, и говори, что ты лежала без сознания и что ничего не помнишь, но вблизи вашего укрытия были лишь камни и голая скала. А потому князь воззвал к пылающей в его венах силе Владыки Огня и поджег ее. Благодаря этому мы вас и нашли, ночью огонь виден на много миль.
– И к чему эта ложь?
– Ради политики, естественно. И ради религии, веры простого народа и поддержания верности всех Родов Войны. Чтобы никто не осмелился сомневаться в его правах. На что бы то ни было.
Мир слегка закружился, а мужчина кивнул, словно ожидая и понимая всю неизбежность такого.
– Ты должна отдыхать, много пить и мало двигаться. Ближайшие три дня мы проведем в оазисе, в последнем перед горами. Животные и люди должны отдохнуть, поскольку нас ждет немало дней пути через пустыню.
– Горами?
– Магархами. Стена Дикого Юга, за которой уже лежит Белый Коноверин. Прекраснейший город мира, как полагаю.
Она надеялась на это, но подтвержденное предположение было словно удар булавой в голову. Так далеко… Она оказалась так далеко от дома, на другом конце пустыни Травахен, в сотнях миль от родной стороны. А когда она покидала афраагру , все казалось таким простым. Совершить паломничество, раздумывая над своей жизнью, и поискать где-то место для себя, что не могло оказаться сложным, ведь всякая афраагра  примет мастера меча. У нее должны быть мечты, как у порядочной женщины с гор, желание найти мужа, родить дюжину детей, обучить их сражаться и оставаться хорошими иссарам, после чего умереть в доме, окруженной кучкой внуков и правнуков, – или на поле боя, в окружении горы мертвых врагов.
Вместо этого она теперь лежала, слабая, словно новорожденный козленок, на куче богатства, сотканного из шелка и шерсти, в обществе мужчины, который, похоже, как раз поднимался, собираясь ее оставить.
– Как, собственно, тебя зовут?
– Сухи. – Он остановился, рука его лежала на завесе шатра.
– Сухи?
– Сухи, – кивнул он.
Она вспомнила, как шагал он рядом с повозкой, прижимая к ее лицу нечто вонючее.
– Это ты меня лечил?
– Удерживал при жизни. Лечат врачи.
– А ты кто?
– Княжеский отравитель, – подмигнул он ей с издевкой.
– Отравитель?
Улыбка словно разорвала его лицо.
– Мы делаем то же самое, что и врачи, только быстрее и при этом не скрываемся.
Он вышел.

* * *

Вечером – это наверняка был вечер, поскольку стена шатра с одной стороны ярилась сиянием угасающего солнца, – пришел Оменар. Одетый в свободную белую рубаху и такие же штаны, выглядел он как обычный торговец или погонщик верблюдов, когда бы не то, что рубаха была шелковой и искрилась от серебряного шитья, украшенного жемчугом.
Он остановился у входа, прислушиваясь, и мгновение Деана сражалась с искушением обмануть его, притвориться спящей, чтобы он ушел. Было у нее достаточно времени, чтобы обдумать свое положение и разозлиться. Им следовало оставить ее на севере, в каком-нибудь оазисе под опекой нескольких людей. Если уж коноверинцы так ценили жизнь своего князя, чтобы искать его, если наделали шороха по всей пустыне, то могли в рамках благодарности нанять кого-нибудь, кто отвез бы ее домой. Когда бы сюда вошел тот сопляк, она накричала бы на него или перекинула через колено и набила бы ему задницу. Князь он там или нет.
Деана взглянула на стоящего у входа мужчину. Собственно, это не была его вина. Обычный переводчик караваном не командует.
– Я не сплю, можешь войти.
Он кивнул, но ничего не сказал. Осторожно подошел к ее постели и уселся на одном из бесценных ковров.
– У тебя закрыто лицо?
– Да.
Он хлопнул в ладони, и внутрь вошли две девушки в бурых одеждах. Невольницы, что подчеркивалось каждым их жестом, устремленным в землю взглядом, согнутой спиной и красными лентами, которые они носили на шее. Мигом расставили вокруг Деаны несколько подносов с посудой, наполненной ароматно пахнущей пищей, и, низко кланяясь, вышли. Одна сразу же вернулась, неся несколько простых, пусть и лучшего материала одежд. Положила их стопкой у постели и исчезла, так и не подняв взгляда.
– Отчего они так себя ведут?
Он заколебался, а затем улыбнулся:
– Это из-за князя. В его рассказах ты великая воительница, которая голыми руками убила десятерых бандитов. Спасла княжеский род. В определенном смысле спасла Белый Коноверин от братоубийственной войны. – Его рука нашла ближайшую к нему посудину и подняла крышку. – Суп из козлятины, есть еще из курицы, перепелки и голубя, поскольку я не знал, какой ты любишь. Холодный?
Она попыталась потянуться за ложкой, но пальцы ее не смогли ухватить украшенную перламутром рукоять. Она выругалась, а он тихонько рассмеялся и безошибочно повторил сказанное ею.
– Прости. У меня талант к языкам. Если позволишь, я тебе помогу.
Потянулся и аккуратно снял ее экхаар . Потом взял ложку, осторожно набрал золотистого, вкусно пахнущего бульона и, не уронив ни капли, приблизил ложку к ее губам. От чудесного аромата Деана почувствовала головокружение, а тепло, потекшее в желудок, казалось, наполнило ее по самые кончики пальцев. И почти сразу же она почувствовала прилив сил.
Некоторое время она позволяла себя кормить, а потом деликатно отобрала у него ложку.
– Гражданская война?
Он замер. Трудно прочесть что-то по лицу человека, который и забыл уже, как много можно передать мимикой, но то, как замерли его черты, указывало, что дело болезненно и деликатно.
– Самерес Третий, Великий Князь Белого Города, убит пятьдесят восемь дней назад.
Она переварила информацию:
– Это связано, правда? С нападением на ваш караван и с похищением.
– Да. Я ошибался. Дело было не в выкупе, а в чем-то большем. После смерти брата князь стал Наследником Огня… это непросто объяснить. Это звено, соединяющее людей с Агаром Красным. Я уже говорил тебе, княжеский род идет напрямую от Избранников, которых Агар одарял фрагментом собственной души, когда сражался с извечной тьмой.
Она помнила. Авендери . На Дальнем Юге всякий князь выводил свой род от авендери , божьих сосудов. Иссарам смеялись над этими легендами и над наполняющей их гордыней, говорили, что хотя обитатели царств Даэльтр’эд происходят от Агара, но за каждую щепоть корицы или перца торгуются так, словно Андай’я воткнула им в зад свой ледяной палец. Агар сражался в Войнах Богов, причем якобы даже на правой стороне, однако был богом слишком малоизвестным, далеким и не вписал в свою историю слишком много героических поступков. С другой стороны, учитывая, что эта часть мира бóльшую часть года плавится под огненным молотом солнца, Владыка Пламени казался подходящим патроном для местных жителей.
– Мне жаль. Этот… Самерес, он был хорошим князем?
– Да. – Лицо его смягчилось, голос зазвучал бархатисто. – Был лучшим из владык, что правили Коноверином за тысячу лет. Реформировал администрацию, установил мир с тремя другими княжествами, закончил тридцатилетнюю войну. Дал большие права рабам, вместе с правом выкупа. Перестроил Великую Библиотеку, основал госпитали, приюты для сирот и стариков.
Она набрала бульон, проглотила:
– Признайся, ты любил своего князя.
– Да. – Он уставился на нее своими безумными глазами. – Как брата. Я задолжал ему жизнь, благодаря ему я тот, кто я есть.
– Понимаю. – Она отложила ложку и подняла, устав черпать, миску, отпила прямо из нее. – У слепца не слишком много дорог в жизни. Или миска нищего и горсть брошенных из милосердия медяков, или шелк и жемчуга.
– Или нож, перерезающий ребенку горло, и холодные брюхи гадов, обитающих в болотах.
Бульон застрял в ее горле, она раскашлялась.
– Некоторые из наших законов жестоки, – продолжал Оменар, словно ничего не заметив. – Но дочери иссарам не стоит этому удивляться. Однако у князя есть достаточно власти, чтобы иной раз эти законы прогибать. Ты закончила?
– Да. – Она легла, сделавшись вдруг сонной и ужасно уставшей.
– Сухи говорит, что тебе нужно набраться сил. Самое большее через три дня мы отправляемся дальше.
Она подняла тяжелые веки:
– А если я не желаю ехать дальше? Если попрошу князя, чтобы он отослал меня на север?
Слепец тряхнул головой:
– Начинается период засухи, а вот уже несколько лет он приходит все раньше и тянется все дольше, а потому нам следует поспешить. Ближайшие четыре месяца караваны не будут ходить пустыней. Этот оазис скоро опустеет как минимум на сотню дней, уже сейчас в большинстве колодцев тут – только ил.
Она не ответила. Некоторое время он, казалось, вслушивался в ее молчание.
– Иной раз, Деана, выхода нет, и, чтобы не стоять на месте, приходится идти вперед. Князь не отослал тебя домой сразу, поскольку Сухи утверждал, что только он и его микстуры могут тебя спасти, а отравитель должен был ехать с нами. Ты могла умереть без необходимой опеки, а твоя смерть запятнала бы честь князя. Но я могу тебе обещать, что если ты захочешь, то, едва ты выздоровеешь, он лично проследит, чтобы ты в безопасности добралась до цели своего путешествия. Мы отошлем тебя на север, едва откроются торговые пути, с первым караваном – с сотней лошадей, груженных подарками. Но сейчас ты должна отдыхать и набираться сил. Последний этап пути порой самый сложный.
Деана смотрела на него внимательно, выискивая хотя бы след неискренности. Его аргументы были так логичны и прозрачны, что наверняка он составлял их часы напролет.
– Ты радуешься, что я еду с вами?
Он заморгал, будто пойманный врасплох непосредственностью вопроса. А потом, явно обеспокоенный, склонил голову.
– Да, – обронил он негромко. – Я радуюсь.
Она вспомнила ночь в пещере:
– Как тогда, когда мы думали, что умрем…
– Нет, – оборвал он ее тихо и решительно. – Этого не было. И оно не вернется. Понимаешь?
Она почувствовала себя так, словно ей отвесили пощечину, кровь бросилась в голову. А потом она поняла. Доверенный переводчик князя, придворный песик, воспитанный среди шелков и бархата, на каждый свой кивок имеющий десятки любовниц, пахнущих цветочной водой, искусился пустынной девицей с ладонями, жесткими от рукоятей мечей, и с кожей, исчерканной шрамами. Но здесь пустыни уже не было.
– Я не… – Он снова устремил на нее свои невероятные глазищи. Она смотрела в их гладкую, затуманенную поверхность. – Я не господин себе самому. Моя воля не всегда что-либо значит. Порой я полагаю, что значением обладает все что угодно, кроме того, что я желаю. Когда мы убегали, я на некоторое время стал… свободным. Теперь я снова служу роду и славе Белого Коноверина.
Это прозвучало бы ужасно глупо, когда бы последняя фраза не истекала такой горечью.
Но на нее это не повлияло.
– Выйди.
Он кивнул, медленно поднялся и направился к выходу. Деана лежала с закрытыми глазами, пока не зашелестела завеса и девушка не уверилась, что Оменара тут уже нет.
Вот мерзавец.

* * *

Следующие два дня были длинны, монотонны и одинаковы, словно близнецы.
Деана лежала и размышляла о своем спасении. Не сейчас, но о том, что случилось раньше, когда существо, которое некогда было ее братом, рассекло веревки и убило бандитов. Пыталась молиться, искать ответы в кендет’х , но на этот раз Дорога не рассеивала ее беспокойство. Йатех остался жив. Она могла это отрицать, могла утверждать, что у нее никогда не было брата с таким именем, но подобная ложь стала бы бегством от ответственности. Йатех жил и… служил? связался с кем-то? С какой-то силой, существом, демонической сущностью. Она не могла вспомнить всех его слов – только неясное впечатление отчаяния и напряжения в его голосе. В нем были боль и страдание.
Из рассказов, которые до нее доходили, Деана сделала вывод, что место резни, которую устроил бандитам брат, так и не нашли, – а впрочем, после спасения князя Палец Трупа они покинули как можно быстрее, поскольку дела, связанные с наследством, не терпели отлагательств. И прекрасно. Она не смогла бы им объяснить произошедшее, дело это оставалось делом иссарам. Когда она вернется на родину, ей придется поговорить со Знающими. Тело ее брата должно быть освобождено, а тот, кто связал его с собой, должен за это заплатить. Ее народ никогда не пренебрегал такими делами. Никогда.
В одном она была уверена. Если они повстречаются когда-нибудь снова, она убьет его, если только сумеет. Уж это-то она ему задолжала.
Несколько раз появлялся Сухи, одетый то в красное, то в яркую зелень, простреленную яростно-желтым, то – в другую смесь красок, бьющих в глаза. Всегда сначала останавливался перед шатром и громко спрашивал, может ли он войти. Приносил ей лекарства: вонючие мази, которыми она потом натирала себе ребра, и настолько же мерзкие отвары, отмеренные по капле, подаваемые в кубках то воды, то молока, а то и вина. После мазей у нее горела кожа, после отваров – кружилась голова и нападала жажда. Казалось, что отравитель удовлетворен этими симптомами.
– Для человека твоей профессии ты немало знаешь о лечении, – заговорила она с ним после очередной порции вина с чем-то, что обогатило его вкус легкой ноткой мускуса и старых ремней.
– Потому что это одно и то же, моя дорогая. Отравитель – наивысшая форма лекаря. Я знаю то же, что и придворные медики, но они понятия не имеют о самом малом из моих секретов.
– А не должен ли здесь быть и какой-то целитель? Владеющий Силой?
– Что? Тебе надоела моя компания? Княжеской крови не имеет права касаться никакая Сила, кроме Силы Огня. Потому чародеям, специализирующимся на лечении, доступ ко двору закрыт. Малейшее подозрение в том, что они использовали чары на ком-то из княжеской семьи, – и попадут в очищающие объятия Агара.
– Это как?
– На костер. Чародеев, что владеют боевыми аспектами, ты найдешь нескольких, но о здоровье князя забочусь я. Кроме того, – пояснил он, – я сумею различить вкус любого известного человечеству яда, даже если его будет капля на кварту жидкости. Сумею также различить симптомы других ядов, что проникают сквозь кожу или по воздуху. И конечно, знаю, как их лечить. Отравительство – искусство с древней и исключительно благородной родословной. И оно куда тоньше примитивной магии или алхимических фокусов. Опирается на принципы разума, опыта и железной причинно-следственной связи.
– Правда? – Она допила вино и содрогнулась. Самая сильная концентрация мускуса и старых ремней была на дне.
Он наполнил кубок водой:
– Выпей. Медленно, но не прерываясь.
Она пила. Вода была на вкус как… вода.
– Правда. Отравитель, который не станет опираться на разум, опыт и причинно-следственные связи, умрет быстро и молодым, убитый собственными ядами. Это искусство ошибок не прощает. Кроме того, – он глядел на нее глубоко посаженными глазами, – мы и доктора всегда употребляем одни и те же составляющие. Разница лишь в пропорциях. То, что служит лекарством в сотой части унции, в десятой становится отравой. Да что там: иной раз лекарство, поданное утром, усиливает тебя, а перед сном – убивает. Скажем, вот это, – он показал ей бутылочку из темно-зеленого стекла, украшенную черным цветком с тремя лепестками. – Это цманея . Сгущает кровь, приводит к тому, что раны быстрее заживают, а сердце бьется медленнее. Укрепляет сосуды. Я даю ее тебе, чтобы не было кровоизлияния в мозг. Но дай я тебе несколько капель ее вечером, и твое сердце, которое во время сна и так бьется медленнее, могло бы остановиться, не будучи в силах проталкивать загустевшую кровь.
Она допила воду, а он тотчас долил ей новую порцию:
– Медленно, непрерывно. В Коноверине говорят, что разница между отравителем и лекарем состоит в том, что первый никогда не убивает пациента случайно.
Она выпила:
– Зачем столько воды?
– Она не помешает, а когда ты пьешь – то не говоришь.
Она ткнула его выпрямленными пальцами под дых: быстро, куда быстрее, чем сумела бы сделать это еще пару дней назад. Он оскалился от уха до уха:
– Быстро восстанавливаешся. Это хорошо. Вы, иссары, живучи, словно самайи .
– Самайи ?
– Такой зверек, встречающийся у нас на границе лесов, эдакая смесь крысы и ласки. Я видел, как на одного наступил слон, а тот через миг поднялся, отряхнулся и пошел по своим делам. Кстати, слоны как раз прибыли. Четверо. Хочешь увидеть?
Словно в подтверждение его слов, воздух задрожал от далекого пронзительного рева.
Сухи отвернулся, пока она одевалась, и помог ей выйти из шатра.
Снаружи был оазис. Всюду под небом, которое выглядело синее и ярче, чем в ее краях, расставлены были шатры, между ними крутились люди, в большинстве своем одетые сказочно богато и вооруженные саблями. Уголком глаза Деана заметила трех воинов в высоких шишаках, с масками из кольчужной сетки на лицах и наброшенными на панцирь ярко-желтыми одеждами. Сабли их были почти прямыми, напоминая иссарские санквии , а в руках они держали короткие луки. Сразу же заметили ее и отравителя, она почувствовала три луча подозрительных взглядов и мгновенно пожалела, что у нее нет оружия. Безоружный человек, стоящий напротив вооруженного, жив лишь наполовину и свободен, потому что свобода его и жизнь находятся в руках того, второго.
Они подошли к ней быстро, проигнорировав разбегающихся во все стороны людей, а самый высокий из них проворчал несколько слов на языке, который она слышала впервые в жизни. Сухи сделал пару шагов вперед, выпрямился во все свои пять футов и восемь дюймов, одетые в режущие глаз краски, и ответил – тихо, добавляя к словам явственно пренебрежительное пожимание плечами.
Глядя на всю четверку, Деана решила, что нужно изменить мнение об отравителе. У воинов были луки с наложенными на тетиву стрелами, сабли, кинжалы и кольчуги, но когда отравитель сделал шаг в их сторону – они отступили, сохраняя дистанцию. Следующая фраза из уст предводителя раздалась тихо, извиняющимся тоном, после чего трое воинов развернулись в ее сторону, низко поклонились и исчезли между шатрами.
Отравитель проводил их взглядом, явно позабавившись:
– Наши птенчики. Перепугались, когда князя похитили, а теперь топорщат перышки и острят коготки. – Он глянул на Деану, иронично приподнимая брови. – Готов поспорить на сокровищницу Вендии, что ты понятия не имеешь, о чем это я.
– Ты выиграл. О чем это ты?
– Объясню по дороге. Ты не должна стоять на солнце.
Они пошли, Деану отравитель вел под руку, хотя она была выше его на пару дюймов. Она заметила, что люди сходят с их пути, иной раз непроизвольно, даже не глядя в ее сторону. Словно их окружало отталкивающее других людей колдовство. И что удивительней всего, вовсе не она находилась в его центре.
– Боятся тебя, – заявила она.
– Боятся? И отчего бы им… осторожно, яма… отчего бы им бояться княжеского отравителя? Того, кто может убить одним прикосновением? Того, кто носит одежды, настолько пропитанные ядом, что один запах их отбирает мужскую силу, а на женщин наводит бесплодность? Того, кто столь защищен от ядов, что если его укусит змея, то бедная тварь тут же и погибнет? Нет… они нисколько не боятся.
На их глазах трое мужчин, что тащили на плечах огромное бревно, развернулись и направились между шатрами, накидывая немалый крюк.
– И ты, несмотря на это, их лечишь?
– Человеческая природа, моя дорогая иссарская приятельница. Человеческая природа. Они могут делать за моей спиной знаки, отгоняющие зло, избегать моей тени, но когда их начинает ломать болезнь, когда их кусает ядовитый паук или упомянутая уже змея, когда они ломают руки-ноги и страдают от боли, то приходят за помощью. Сперва к лекарю, а когда он не справляется, то к кому-то с моими умениями. Логику ищи у диких животных – у людей ты ее не найдешь. Мы не слишком быстро идем?
Они шагали. Солнце безжалостно жгло, а у нее вот уже некоторое время все сильнее кружилась голова. Она указала на тень под ближайшим шатром:
– Присядем.
Он помог ей разместиться на песке, сам тяжело опустился рядом:
– Тебе стоит отдохнуть. Несколько дней я давал тебе лекарства, ускоряющие заживление и укрепляющие организм, но некоторые из них оставляют в теле мерзкие следы. Потому-то я и приказывал тебе пить столько воды: вместе с пóтом ты избавишься от большинства тех следов. Кроме того, самое время начинать тебе подниматься на ноги. Движение укрепляет сердце, регулирует пищеварение, дает силы.
Двое носильщиков вывернули из-за ближайшего шатра и, смешно переступая на месте, развернулись, едва не упустив большую корзину. Сухи хихикнул:
– Станут рассказывать внукам, что однажды повстречали княжеского отравителя и иссарскую убийцу – двух самых опасных людей в мире.
– Нужно бы поставить предупреждение в местах нашей стоянки, иначе кто-нибудь причинит себе какой-нибудь вред.
– Не переживай, через несколько минут весь оазис будет знать, где мы находимся. Не знаю, как это действует, но вести в таких местах разлетаются, словно стрелы.
Деана оперлась о пакет, лежащий под стеной шатра. Ей пришла мысль, не сожжет ли кто-то позже то, что в этом пакете находится, – просто на всякий случай, поскольку побывал он неподалеку от отравителя. И поняла, что ей нравится этот низенький, похожий на паука мужчина, которого окружала неуловимая аура знания и опыта. И неважно, что он ужасно одевался – даже для жителя Юга.
Она спросила об этом.
– Традиция. – Он улыбнулся, словно услышав комплимент. – Княжеские отравители носят цвета опасных животных: ядовитых пауков, змей, рептилий. Вот это, – он похлопал ладонью по зеленой жилетке, расшитой большими желтыми цветами, – расцветка тсхаки , маленькой лягушки, чья кожа выделяет сильнейший из известных людям ядов. Даже самая голодная змея не осмелится на нее напасть. Знаешь, зачем я такое надеваю?
Она посмотрела внимательней. Одежда его вдруг приобрела другой смысл, а в глазах мужчины поселился холодный вызов. Ты поняла, девушка?
Поняла, у иссарам тоже был свой язык одежд и расцветок.
– Дотронься до меня – и умрешь?
Он издевательски хмыкнул:
– Превосходно. Как там твое потение?
Его лечение приносило результат. Ей нужно было помыться, причем – побыстрее.
– А эти воины? Те, переодетые в канареек? Ты собирался рассказать.
Сухи глянул искоса на нее, и где-то в глубине его глаз блеснул холодный свет:
– Не воспринимай их легкомысленно. Дом Соловья, возможно, и не таков, каким он был во времена Камери Саха, может, и военное искусство их несколько угасло, но он все еще сильнейший из Родов Войны, а его воспитанники не боятся никого. Даже иссарских убийц. Многие из ваших воителей заплатили головой за свою гордыню, неосмотрительно вызвав кого-то из Соловьев на поединок. Искусство владения мечом и саблей, умение стрелять из лука, конная езда. Только лучшие из Вознесенных умеют владеть собой на том уровне, чтобы получить желтые одежды. А лучшие из лучших попадают на службу при княжеском дворе.
– И все же они подвели князя?
Она вложила в вопрос столько равнодушной доброжелательности, сколько сумела добыть из себя в тот момент. То есть немного. Но Сухи не казался обиженным.
– Подвели. Я их не виню, они не проиграли в открытой борьбе с людьми, но были побеждены хитростью и самой Травахен. – Он поднял горсть песка, сжал кулак, глядя, как зерна его просыпаются у него сквозь пальцы. – А у нее еще никто не выигрывал. Но они-то винят себя и в согласии с тем, что зовется человеческой природой, ищут хоть кого-то, на чьи плечи могли бы теперь переложить эту тяжесть. Потому все уходят с их дороги. Вчера зарубили погонщика верблюдов, потому что одно животное вырвалось за ограду и убежало.
– Ты был в том уничтоженном караване?
– Да. Один, другой, третий пересохший источник… Вокруг камни и скалы, люди и животные качаются от усталости. Все меньше воды, глоток утром, глоток вечером. – Некрасивое лицо отравителя замерло, покрылось морщинами, словно высыхающая грязь. – Наши чародеи получили из дворца беспокоящие вести. Говорили: немедленно возвращайтесь. Мы тогда не знали, что дело в старшем князе… Пришлось идти на восток, корабли должны были стоять у побережья, но не могли ждать нас вечно. Око Владычицы нас обмануло, слоны выпили остатки воды…
– Нужно было их оставить.
– Оставить слонов? Княжьих слонов, потомков Белого Онова? Первого слона, на спине которого Агар Красный изгнал демонов из нашего мира? Я видел, как махауты использовали свои порции воды, чтобы промыть слонам глаза и хобот. Нет, это было невозможно. Но все равно не помогло, потому что, когда бандиты на нас напали, слонов убили первыми. Подрезали им сухожилия, перебили артерии и оставили истекать кровью. Ударили чарами, а наши маги были слишком ослабленными жаждой, чтобы дотянуться до собственной Силы. Прочих лошадей разогнали, подожгли шатры, похитили князя. Хорошая работа.
– И прекрасно спланированная. – Деана заглянула ему в глаза, встретив в них искреннюю веселость.
– Ого, еще один человек сейчас порадует меня теорией, кто стоял за похищением. То, что это сделали не пустынные разбойники, – совершенно понятно. И совершенно понятно, что сделал это некто, у кого полно денег. А потому: возможно, княжество Вахеси, может, похитители жемчуга из Южной Гегнии, а может, Великий Князь Сахер’лен или Обрар из Камбехии, который спит и видит титул Наследника Огня? Кто знает? Любой из них немало извлек бы из хаоса в Коноверине. Но нет, моя дорогая, мы пока что ничего не знаем, хотя якобы уже схватили несколько человек, замешанных в убийстве старшего князя. А потому есть надежда, что все прояснится. Ты отдохнула?
Он помог ей встать и повел глубже меж шатров. Огромный караван насчитывал как минимум тысячу людей, из которых половину составляли воины в желтых одеждах. Похоже, безопасность князя Лавенерса нынче была важнее всего.
– Вы все еще боитесь нападения?
Отравитель пожал худыми плечами:
– И это тоже. Но теперь Лавенерс стал Наследником Огня, Избранником Агара. Эта тысяча людей – самый меньший караван, какой может его сопровождать. Тут дело в престиже… понимаешь? Потому-то прислали нам и слонов: князь не может въехать в свою страну на лошади, как обычный пастух. Он должен пребывать на спине слона, словно Агар, гонящий тьму. Традиция, политика, расчет. Князь не может дать ни малейшего повода поставить его право на трон под сомнение. Отсюда и рассказы о том, что он разжег огонь на голой скале, отсюда и красно-золотой паланкин, который несет белый слон. Народ сразу должен увидеть в Лавенересе владыку.
– И где во всем этом место для девушки из племени иссарам?
Сухи глянул на нее, насмешливо подмаргивая одним глазом:
– А ты уже слышала рассказ о молодом князе, который одним словом взнуздал и приручил дикую львицу? Львицу, которая позже защитила его от разбойников?
Деана заморгала, пойманная врасплох. Значит, именно такая роль предназначена ей в представлении, которое, похоже, она должна разыгрывать во время возвращения молодого князя домой.
– Я получу украшенный бриллиантами ошейник и клетку? – процедила Деана.
– Ух, моя дорогая, сколько же яда и злости в этих нескольких словах. Будь у меня пустая бутылочка под рукой, я бы ее сейчас запросто наполнил. – Отравитель открыто смеялся над ней, но, как ни странно, ее руке не хотелось потянуться к сабле. – Ты помогла князю сбежать из плена, ты убила бандитов, которые осмелились поднять руку на его величество. Ты можешь быть лишь героиней, одетой в благородство, словно девица в золотой шелк. Но ты еще и иссарская женщина, а все знают, что иссары любят лить кровь, неважно, какую именно, и что они – варвары, которых боятся даже в сильной Меекханской империи. А значит, ты будешь львицей, прирученной князем, дикаркой, поддавшейся его божественному очарованию. Ведь известно, что именно князь в благородстве своем сперва сохранил тебе жизнь, не позволив бандитам тебя унизить и убить. А взамен ты поклялась ему в верности и в службе до смерти.
Она даже остановилась:
– Что?!
– Ну, об этом последнем фрагменте все еще спорят, Эвикиат тоже желал бы его обойти. В конце концов, ты могла поклясться в службе до того момента, когда князь вернется домой. Гонцы уже идут через пустыню, пусть даже и чародейскими тропами, а рассказ о ваших приключениях и чудесном спасении кружит меж людьми. Туда, – он свернул к самому большому шатру. – Подумай: интриги, нападения, похищение, князь в плену, бегство, спасение благодаря силе Владыки Огня… Что это будет за рассказ!
Она тихо застонала:
– Что-то мне нехорошо.
– Это нормально после цманеи . О, вот мы и пришли.
Когда они вышли из-за огромного шатра, их приветствовал громогласный трубный звук. Деана смотрела на животных, что стояли в десятке шагов, не слишком понимая, что она, собственно, видит. Четыре древесных ствола, подпирающих огромный валун, к которому прицепили меньший камень с прикрепленным к нему змеем, толщиной с мужскую ногу, двумя клыками, торчащими вперед, и с ушами размером с опахала. Все вместе это было… имело… человек только через миг понимал, что видит живое создание, а не то, что пьяный Бессмертный сложил из мусора, найденного в углу своей божеской мастерской. Те, кто утверждал, что, увидев слона, никогда его не забудешь, были правы.
– Он… он…
– Хе-хе-хе, я искренне жалею, девушка, что не могу сейчас видеть твое лицо. Да, он прекрасен. Невыносимо прекрасен. Это Маахир, правнук Мамы Бо. Ему принадлежит честь быть личным слоном Лавенереса. Или, как говорят махауты, князю принадлежит честь ездить на спине Маахира. В любом случае они неплохо друг друга понимают, знакомы долгие годы, и все такое.
Между колонноподобных ног появилась маленькая, одетая в серое фигура. Юный князь шаловливо ухмыльнулся и помахал им рукой. Выглядел он совершенно счастливым.
– Да, вижу. Не боитесь, что его затопчут?
– Кого? Самия? Мать родила его, лежа между слоновьими ногами, он вырос, раскачиваясь на хоботе, а Мама Бо считает его, похоже, своим потомством, поскольку позволяет забираться к себе на спину. Поверь, этот шалун тут в большей безопасности, чем ребенок в своей колыбели.
Деана почувствовала, как под ногами ее дрогнула земля, а в голове что-то обрывается и начинает вертеться:
– К… кто он такой?
– Самий. Личный махаут и слуга князя, хотя «слуга» – слишком неточное слово. Махаут – это некто, от кого зависит жизнь всех на спине слона, а потому Самий немного слуга, немного шут, а немного доверенное лицо князя, ну и, ясное дело, его глаза. Он может называть его по имени, вести себя высокомерно и всякое такое, но за то, что он умеет делать со слонами… Эй, ты себя хорошо чувствуешь? Девушка… Самий, беги за…

Интерлюдия

Женщина подняла на них глаза, лишь когда они встали прямо над ней. Лицо ее выражало удивление, что кто-то вообще мог остановиться в этом месте.
Йатех окинул взглядом окрестности. Лавка стояла под стеной на углу большой торговой площадки, и ее частично заслоняли другие торговцы. Позади был виден вход в дом, который, похоже, исполнял роль склада и спальни, поскольку за прикрытыми дверьми он заметил узкую кровать и полку с какими-то упаковками. Потом он перевел взгляд на товар. Ткани. Штуки шелка, раскрашенного в десятки цветов, светлых и живых, словно перья птиц, обитающих в джунглях. В любом другом закутке мира это было бы неимоверное богатство, но тут чудесная материя валялась на небольшом прилавке, брошенная кое-как, кучей.
Владелица о чем-то спросила на местном наречии, которого он не знал. Малышка Канна вежливо ответила, осматривая материю, поднимая ее под свет и ведя пальцами по фактуре.
Они не обращали на себя внимание: невысокая девочка в сопровождении скромно одетой служанки и их иссарский охранник. В Коноверине он повстречал достаточно своих побратимов, чтобы понимать: такая компания не вызовет вопросов. Ради такого случая он надел экхаар  и принял позу подозрительного варвара, что демонстративно осматривался, то и дело касаясь ладонями рукояти меча, когда кто-то пытался подойти к женщинам, доверенным его опеке, ближе чем на пять шагов. Хорошо еще, что в самый полдень, когда солнце светило почти из зенита, движение замирало даже на рынке. Люди искали спасения за толстыми стенами здешних корчем, попивая холодное, сражаясь в каких-то местных играх и лениво сплетничая.
Торговка эта была одной из немногих, что продолжали стоять за прилавками.
Может, она не могла нанять того, кто охранял бы товар, пока она станет отдыхать.
Йатех наблюдал, как Канайонесс играет свою роль вот уже четверть часа, делая это с таким рвением, словно она и вправду собиралась что-то купить. Последние дни она была какой-то другой. Казалось, что встреча в комнате, полной падающего пепла, направила ее на путь разума и рассудительности на чуть большее время, чем обычно.
Или же она нашла наконец цель, к которой шла и которая захватывала ее настолько, что не позволяла и отсвета безумия. Малышка Канна стала сосредоточенной и словно отдаленной. Безо всяких ироничных комментариев наблюдала за тренировкой Йатеха и Иаввы, а замечания ее были короткими и конкретными. Никаких монологов, никакого безумия, выглядывающего из глаз. Тишина и спокойствие.
Вот уж не думал он, что когда-нибудь станет из-за этого беспокоиться. Но теперь приходилось признаться самому себе, что подобная тишина его напрягала.
Девушка наконец решила завершить представление. Глядя с соблазнительной улыбкой на торговку, она покачала головой. Та развела руками в смиренном жесте: похоже, дела вот уже какое-то время шли так себе.
А потом Малышка Канна заговорила на другом языке. Жестком, гортанном, наполненном куда более короткими словами и резкими звуками. Старуха побледнела, схватилась за грудь и отступила под стену. Иавва уже была рядом. Осторожно придерживала ее за плечо, заслоняла от возможных зрителей. Канайонесс подошла с другой стороны.
Для постороннего наблюдателя это могло показаться обычной сценкой: торговка почувствовала слабость в жару, а потому эти милые девушки ей помогают. Проведут внутрь тенистого помещения за дверями, напоят и позволят отдохнуть, а иссарский охранник постережет лавку, грозно поглядывая вокруг.
Никто ими не заинтересовался.
Вышли из дома через полчаса. Хватило одного взгляда на лицо Малышки Канны, чтобы почувствовать следы насилия и беспощадности. Иавва под мышкой держала что-то выглядевшее доской толщиной в палец, обернутой несколькими слоями материи.
Ни одна не оглянулась на лавку и дверь за ней.
Дело закончено.

Глава 15

Деана проснулась, помня, где она, что случилось и откуда она здесь взялась. Словно злокозненная рука моментально сорвала с нее плед сна. В голове ее была буря, мощный смерч, насыщавший ее гнев и чувство обиды.
Князь. Обманщик и мошенник. Лжец и бендоревас . Врун и канерде’х . Подлое и бездушное порождение Мрака, которому она спасла жизнь.
Как он мог такое сделать? Обманул ее, выставил на посмешище, притворился простым слугой, чтобы ее соблазнить и…
Где-то в глубине души она услышала тихий смех тетки. Деана, ты можешь обманывать людей, но ради Слез Владычицы, если начинаешь обманывать себя – то у тебя проблемы.
Он ее не соблазнял. Она сама этого захотела, тогда, в последнюю, как думала, ночь своей жизни. Даже знай она изначально, что он – князь, все равно точно так же ответила бы на его прикосновение. Ей это было нужно. Благодаря тем нескольким минутам они стали тем, чем всегда бывают любовники: людьми, избавленными от лжи происхождения, разницы крови. Их беззащитность оказалась абсолютной, словно они сняли кожу и соединились при помощи голых нервов. Женщина и мужчина, которые жертвуют друг другу мгновения забытья. Но он был князем…
Князем, приказавшим везти ее через сотни миль пустыни.
Это было острие, терние, вокруг которого накручивался ее гнев. Имея в караване тысячи людей, чародеев и лекарей, князь без проблем мог бы отослать ее в горы или оставить под хорошей – наилучшей – опекой в первом попавшемся оазисе. Но нет, он решил, что его – как там? – «плененная львица» отправится на юг как украшение триумфального возвращения и очередное животное для его коллекции. Только вместо клетки с железными прутьями он использовал шелковые бинты и туманящие разум микстуры, данные рукою услужливого отравителя.
Смех тетки прозвучал с легким упреком. Деана…
Да. Нет нужды себя обманывать. Сухи, возможно, слуга князя, но есть слуги – и прислужники. Наверняка не давал бы ей ничего, что не было бы необходимым. Разве что она совершенно ошиблась в оценке этого человека.
Деана поднялась с постели и чуть не вскрикнула. Он был там. Князь собственной персоной. Сидел в двух шагах от ее постели с таким лицом, будто ничего и не случилось. Такие люди, как он, – говорил ей, когда они повстречались впервые, – умеют вести себя очень тихо.
– Чувствуешь себя получше?
Она не ответила, осматривая стены шатра. Искала чужого движения в шелках, тени, щели. Чего-то, что говорило бы о присутствии стражников. Невозможно, чтобы после всего у него нашлось достаточно смелости, чтобы прийти в одиночку.
– Сухи рассказал мне, что ты встретила Самия. И что Сухи поведал тебе, кто есть кто. Ты не так должна была об этом узнать. Хотел объяснить тебе это сам… в нужный момент. Нас похитили, потом вдруг привезли тебя, иссарскую женщину. Странно и подозрительно – иссаров редко берут в плен. Я обещал бандитам, что со мной не будет проблем, если не обидят тебя, но мы все равно подозревали – я подозревал – коварство, отравленный цветок… Решил тебя проверить. Ты не удивилась и глазом не моргнула, когда я представился как Оменар Камуйарех. Так звали одного из моих учителей. Ты мне поверила. Я ощущал это в твоем голосе, в языке твоего тела, когда я к тебе прикасался. Потом… не было случая, я не знал как… Думал, что мы умрем. Хотел, чтобы тогда ты была со мной, а не с князем.
– Этого бы никогда не случилось, – сказала она спокойно. – Ты сам так говорил. И лучше не забывай об этом. Ты и правда за меня заступился?
– Да. Если ты и правда была иссарской женщиной, твои умения могли бы…
Он прервал себя, но было уже поздно.
– Оружие. С самого начала ты видел во мне только оружие. Твою… прирученную львицу, верно? Как в одной из ваших сказок. – Деана сжала кулаки. – И что я? Трофей? Закроешь меня в клетке и станешь возить по улицам?
Щеки у него чуть потемнели, но вдруг он улыбнулся насмешливо:
– Только если ты этого сильно захочешь. Кроме того, у льва должны быть когти. Ты говорила, что владеешь тальхерами .
Он отвел руку назад и вынул две сабли в широких, украшенных драгоценностями ножнах. Камни вились вокруг оковки, блестя желтым и красным, словно кто-то подвесил там волшебные огни. На ножнах, окрашенных в темно-синий цвет, был соткан из маленьких жемчужин рисунок пикирующего орла. Рукояти и эфесы сабель украшали золото и изумруды.
Она не притронулась к оружию. Это было таким… банальным.
– Ты полагаешь, что женщину иссарам тоже можно подкупить драгоценностями? Теми, что маскируют собой дешевую имитацию оружия?
– Оцени сама. Не украшения, а то, что под ними.
Она позволила ему некоторое время сидеть с подарком в протянутой руке, но потом воспоминание о том, как она стояла безоружной против троицы княжеских гвардейцев, пересилило.
Она взяла сабли, вынула первую из ножен, чтобы оценить клинок, и замерла. На клинке, чуть повыше эфеса, стояла столбиком пустынная мышь, выгравированная во всех мельчайших подробностях. Пива . Деана проверила второй тальхер . Если ее мастер не ошибался – а об этом оружии он знал все, – пива  была правильной. Девушка осторожно вынула обе сабли. Светлая сталь, изломанная в трети ширины голубоватой линией закалки, что шла по всему клинку. Острый, словно игла, кончик, четко обозначенное перо, спинка широкая и гладкая. Кривизна шла двумя идеальными дугами. Красота в чистом виде.
– Настоящие?
– По крайней мере так меня убеждал купец, у которого я их приобрел. Это популярное оружие, особенно на юге пустыни, но и у нас многие его любят. Говорят, Ваэрин т’Болутаэр делает от шести до дюжины их ежегодно, а за оружие его платят трехкратный вес клинка в золоте. Оно того стоит?
– Наверняка. – Деана спрятала клинки в ножны. – А ты? Сколько заплатил?
– Не много. Осиял купца княжеским величием. Они подойдут для тебя?
Деана вытянула перед собой второй тальхер . Оружие лежало в руке, словно выкованное по ее личному заказу.
– Да. Только рукояти и ножны не подходят.
– Потому что их изготавливали отдельно. Это был заказ для какого-то калехийского аристократа, который наверняка держал бы сабли на стене, чтобы раз в год, в Праздник Углей, повесить их на поясе и пойти в храм. Полагаю, что отковавший их мастер предпочел бы для них другую судьбу.
О да. Ваэрину т’Болутаэру, говорили, было уже шестьдесят, и он сделал чуть меньше двухсот пар тальхеров. И каждая из них обладала собственной историей. Его оружие подделывали, как и знак Стоящей Мыши, – и подделывали издавна, но ее учитель, который знал старого мастера, раскрыл ей небольшой секрет. Пив  было две, обе на внешней части клинка, но знак на левой сабле представлял собой зеркальное отражение мыши справа. Но на хвосте правой всегда был маленький дефект. Подпись мастера. Бóльшая же часть подделок стремилась к совершенству, те, кто изготавливали их, создавали прекрасные гравировки и вряд ли понимали простую истину, что совершенство недостижимо.
– Да. Он наверняка выбрал бы для них другую судьбу. Я не могу их принять.
– Они твои. – Князь встал, сделав жест, словно отталкивая от себя нечто, и вдруг из него исчезла вся мягкость и свобода, Деана же увидела перед собой владыку. – Ты не оскорбишь меня отказом принять подарок. Можешь фыркать сколько угодно, но ты спасла мою жизнь, а это означает, что на мне лежит ответственность. Я обещал себе, что, едва лишь караваны снова пойдут через пустыню, я отошлю тебя домой с подарками, которые затмят все, что тебе приходилось видеть, – и так оно и будет. Но пока что ты должна выздоравливать и набираться сил. Будешь моим почетным гостем, и я скоро пришлю сюда женщин, чтобы они пошили тебе соответствующие одежды. Можешь им помочь, либо же они оденут тебя так, как посчитают необходимым. А теперь лежи и отдыхай, потому что через три дня мы выступаем.
Он вышел, оставив ее с приоткрытым ртом и со словами отповеди на губах, которая сорвалась с них, лишь когда полы шатра опали. Деана заскрежетала зубами.
Раз так – пусть так.

* * *

Она тренировалась, когда появились три женщины – швея и две молодые невольницы, чей статус выдавали шелковые ленты на шеях. Еще одни невольницы, замеченные Деаной, и ей пришлось признать, что выглядели они ухоженными и довольными своей судьбой. Одна к тому же была беременной, а когда почувствовала, что воительница смотрит на ее живот, легонько погладила по нему и улыбнулась с гордостью, а значит, беременность ее не была плодом изнасилования или дурного отношения.
Деана знала, что на Дальнем Юге рабство распространено, а плантации специй, разведение шелкопрядов, прядение и ткачество, что из года в год наполняли княжескую сокровищницу золотом, существовали исключительно благодаря труду невольников. И выглядело все так, будто подобная судьба не настолько уж и дурна.
Швея, скелет, одетый в великоватое ей зеленое платье, остановилась на середине шатра и кивнула беременной девушке, которая поклонилась и прошептала:
– Нас прислал князь… Князь приказал одеть тебя, госпожа.
– Меекханский? Еще один человек, владеющий этим языком? Я начинаю подозревать, что мы в Империи.
– Некогда я служила у меекханского купца, госпожа. Он меня научил. Много купцов Империи живут в Коноверине, а еще больше меекханцев попали сюда после войны с кочевниками.
Это было правдой, война, что случилась более двадцати лет тому, разбросала сотни тысяч жителей Империи по половине мира. Попадали они и в Великие Степи, а оттуда – всюду, где покупали рабов. А порой они удобряли землю вдоль невольничьих путей.
– В караване немало людей говорит на меекхе: купцы, провод…
Рявканье женщины в зеленом остановило ее на полуслове. Девушка обменялась со швеей несколькими фразами, присела в поклоне и взглянула на Деану:
– Госпожа Геверсайя сказала, что я должна говорить по теме, и спрашивает, выразил ли князь какое-то пожелание относительно твоих одежд, госпожа.
– Прекрасно, теперь ты каждую фразу станешь начинать и заканчивать этими «госпожами»? Скажи нашей… вешалке для одежд, что я сама покажу вам, какие должны быть наряды, сама подберу цвета и дополнения. А если она осмелится изменить хотя бы мелочь… – тальхер  выскочил из ножен и оказался в пальце от носа старшей женщины, – то я очень разгневаюсь.
Если уж князю нужна полуприрученная дикарка – он ее получит.
Выбор тканей затянулся на четверть часа. Деана отбросила все радужные, разноцветные, вручную раскрашенные шелка и батисты, все пастельные, желтые, ярко-красные, синие, кобальтовые и сапфировые штуки тканей, за которые в родной афраагре  большинство женщин дало бы себя порезать на кусочки. Швея вздыхала, возводила глаза горе$, всплескивала руками и приказывала нести все новую материю. Наконец им попалось нечто, что женщина взяла с таким выражением, словно поднимала шкурку, сброшенную змеей, – штуку обычного, хотя и мелкотканого полотна цвета кремовых скал, освещенных пурпуром закатного солнца. Деана широко улыбнулась и кивнула:
– Это.
К материалу они подобрали еще несколько локтей белого сукна, восемь футов обычной веревки, служащей для привязывания животных, и – единственная уступка для любящих разноцветие коноверинцев – несколько ярких лент.
Княжья швея смотрела на эту несчастную горку с истинным отчаянием, но Деана была безжалостна:
– За работу!

* * *

На следующий день Деана вышла из шатра, одетая в простейший ноасм  и та’чаффду , наброшенную поверху и подвязанную куском шнурка, обшитого красной тесьмой. В руке она держала подаренные тальхеры . И направлялась туда, откуда доносился стук молотов, запах кож и горящего огня.
С десяток шатров встали несколько на обочине, чтобы их работа не мешала важным персонам. Были тут сапожники, шорники, кузнецы, пекари, портные, оружейники. Никаких ювелиров, торговцев парфюмерией или кондитеров – только солидные ремесленники, необходимые для жизни такого большого каравана. Деана со знанием дела глядела на коллекции сабель и мечей, разложенных на стойке перед одним из шатров, а потом вошла внутрь. Оружейник, черный, словно ночь, приветствовал ее внимательным взглядом из-под густых бровей.
Деана положила перед ним оружие.
– Убери это, – проехалась она пальцем по камням и жемчужинам, украшающим ножны. – Все это.
– Сакари?
– Да, сакари. – Чтобы он лучше ее понял, она подцепила ногтем одну из жемчужинок и вырвала. – Сакари.
Он кивнул, после чего притронулся к украшенной рубинами рукояти:
– Сакари хана?
– Да. – Она отыскала взглядом одну из сабель с рукоятью, обтянутой акульей кожей. – Сделай так, – показала рукой.
Он глянул на нее и спросил:
– Орги? Савенры? Муши? О… плата, – добавил на меекхе.
Наверняка знал, с кем имеет дело, но уговор есть уговор. Деана вручила ему выковырянную жемчужинку.
– Оплата, – указала она на остаток украшения.
Наверняка это было больше, чем он мог бы заработать и за полгода, даже если бы обслуживал только людей из окружения самого князя. Несколько секунд мастер буравил ее взглядом, потом отвернулся и исчез за завесой, делившей палатку надвое. Через несколько мгновений вернулся с ящичком, из которого вытащил двое еще неоконченных, обшитых черной кожей ножен для тальхеров . Вынул ее саблю, причмокнул с пониманием при виде пивы  и примерил оружие к своему изделию. Оно подходило почти идеально, пару поправок и новая оковка – и все вместе создаст прекрасный комплект.
Мастер положил на одном конце стола украшенные драгоценностями игрушки, а на другом – черные ножны, и начались торги. В результате в собственность Деаны перешла и пара коротких кинжалов, серповидный нож в украшенных серебром ножнах и два новых черных пояса к тальхерам , к тому же немалый кошель с золотыми и серебряными монетами. Похоже, она и правда наткнулась на честного ремесленника.
– Завтра? – Она указала рукой на солнце и сделала круговое движение.
Он улыбнулся, блеснув белыми зубами:
– Завтра.
Она вышла, забрав кинжалы, нож и кошель. Обмен, который удовлетворил обе стороны, – наилучшая торговля в мире.

* * *

Утром третьего дня шатры свернули и загрузили на повозки или хребты верблюдов, ослов и мулов. Проводник каравана расставил всех по своим местам, отряды одетых в желтое всадников окружили оазис кольцом в полмили, другие же, спешившись, стояли колоннами между повозками и стадами животных. Чародеи освобождали Силу в землю и воздух в поисках признаков опасности. Выход княжеского каравана напоминал первые движения небольшой армии, начинающей кампанию.
Когда они выступали на юг, вел их огромный слон, несущий на себе багровый балдахин, под которым сидел мужчина с глазами, закрытыми бельмами. Погонщик похлопывал серого гиганта по голове, шептал ему что-то на ухо и, похоже, чувствовал себя счастливей некуда. Но все поглядывали на женщину, идущую свободным шагом на расстоянии от животного.
Ржавые одежды, касающиеся земли, темная материя, закрывающая лицо, два черных ремня на бедрах, сабли в таких же черных широких ножнах. Свободный шаг. Все знали, что иссарская женщина еще пару дней назад ехала на повозке, слишком слабая, чтобы даже сесть, но теперь она, похоже, готовилась пешком преодолеть двести пустынных миль.
Иссары и правда были живучими, словно самаи .
Слепой мужчина сдвинулся чуть вперед и хлопнул парня по плечу:
– Как она выглядит?
Выслушал его описание, задумчиво огладил бороду и загадочно улыбнулся.
– Ее одежда что-то значит? – спросил молодой погонщик.
– Конечно. Черные ремни сабель, простая одежда. Говорят примерно вот что: я – паломница, не мешай мне в моем путешествии. Язык цвета для иссарам чрезвычайно важен. Красный означает невинность, синий – траур, белизна – смертельная опасность, желтый – поиск собственного пути в жизни. А вот черные ножны тальхеров  говорят: я не желаю твоих подарков, ты меня задел, я гордая и сердитая. Это сообщение на универсальном языке женщин.
– Надо бы мне знать эти языки. Знать, как ты.
– Иссарскому я могу начать тебя учить хоть сейчас. А вот этого второго ни я, и никакой другой мужчина, никогда не узнаем до конца. – Улыбка слепца была неясной, словно пустыня. – Передай Эвикиату, что сегодня мы сделаем дневной постой чуть более долгим. Начнем на час раньше и выдвинемся на час позже.
– Он будет недоволен, постоянно требует спешить.
– Неважно. Если она от усталости упадет в обморок, мы потеряем два дня, а не два часа. А поверь мне: мое знание языка женщин указывает, что нам пришлось бы ее связать, чтобы она оказалась на спине какого-то животного.
Князь вернулся на свое место, налил себе вина и поднял кубок в тосте:
– За путешествие. И за проблемы с переводами.

Глава 16

Парус забился и сник, потеряв ветер. Найвир умело его зарифил, а Домах перешел на нос, чтобы выскочить и вытянуть лодку на берег. В этом месте отлив обнажил узкий фрагмент пляжа, а значит, у них был шанс провести ночь на твердой земле, а не как прежде, на неустойчивой скорлупке в миле от берега.
Амонерия была исключительно негостеприимна для кораблей. Лишь устья рек и окрестности Каманы оставались благосклонны к морякам, остальная прибрежная линия выглядела как здесь: отвесная скала и узкий пояс каменистого грунта, регулярно заливаемый и обнажающийся в ритме приливов и отливов океана. Это была одна из причин изоляции острова. С другой стороны, если у кого-то нашлась бы толика отчаянности и крепкая веревка, на клиф удалось бы взобраться, а потому использовать морские пути вокруг острова оставалось выгодно.
Они втянули лодку на берег и после безрезультатных поисков куска сухой земли решили спать на ней. Лучше уж так, чем очередная ночь плавания в темноте, да и Альтсин не настолько доверял своим умениям, чтобы рисковать встречей с подводными скалами.
Лодка двадцати четырех футов длины и почти восьми ширины была типичной для этих вод рыбацкой шаландой: солидной, тяжелой, снабженной треугольным парусом и серьезным рулем. Наверняка нанять ее стоило немалых денег, но если приор таким-то образом мог быстро и без лишних слухов избавиться от своей «проблемы», то цена наверняка не играла никакой роли. Кроме того, вор не удивился бы, если бы счет за все это старик выставил Совету Каманы.
Хорошо еще, что «проблема», от которой избавлялся город, не доставляла хлопот им. Правда, миновало десять дней со времени разговора с Энрохом, прежде чем девушка окрепла настолько, чтобы справиться с тяготами путешествия, но благодаря этому от нее была польза и на борту. Вместе с Найвиром она натягивала парус, помогала прибирать палубу и даже могла стоять у руля и держать лодку по курсу, правя по положению солнца. Но все еще продолжала сохранять дистанцию. А это значило, что реквизировала для себя весь нос лодки, обозначив границу ножом, воткнутым в лавку, от их разговоров отделывалась короткими фразами, причем лишь когда ее спрашивали, и проводила бóльшую часть времени, устремив взгляд в двигающийся с левого борта берег.
Удивительно, но свободней всего она вела себя рядом с Домахом, словно великан был ее добрым дядюшкой. Раз-другой она даже заговорила с ним первой, хотя то, что он не знал ее языка, как и она меекханского, ограничивало их беседы до бурчаний и улыбок сильнее, чем обет молчания, который все еще запечатывал монаху рот.
Что ж, обычно хватает и того, что люди не пытаются друг друга поубивать.
Если говорить о мореплавании, то оба монаха оказались сообразительными и внимательными учениками. Потому Альтсин не предвидел серьезных проблем с тем, чтобы добраться до Конхтийского полуострова. Завтра, самое большее послезавтра, они минуют устье Малуарины, и двумя днями позже доберутся до земель уверунков. Там они высадят девушку и вернутся, а поскольку на обратном пути их станет подгонять морское течение, дорога должна занять на день меньше, чем они потратили, плывя на юг. Тому поспоспешествует и теплая погода: в Камане некоторые утверждали, что нынче самая ранняя весна за много лет. Аура была почти летней, без дождей, а океан не лупил в остров привычными штормами.
То есть ждало их милое путешествие.
Прежде чем они легли спать, Альтсин оглядел клиф. Стена высотой в сто футов не имела никакой тропы наверх, могущей привести к ним непрошеных гостей, но все же он решил, что будут по очереди дежурить. Длинная веревка вполне способна заменить крылья, а местные могли перерезать им глотки раньше, чем поняли бы, что имеют дело с монахами. А пойми они, что один из «братьев» – девушка из-за реки, сделают это непременно. Потому что истина выглядела так, что, принимая во внимание сложные племенные отношения между сеехийцами, Йнао будет в безопасности лишь на собственной стороне острова.
Альтсин дежурил первым, понимая, что пока он все равно не уснет. На море то, что мучило его со времен злосчастной вылазки в Храм Меча, утихало и замолкало, как всегда. Возможно, причиной была тяжелая работа, необходимость следить за ветром, парусом, рулем, идущими волнами, непрерывная концентрация и сосредоточенность, из-за которых он оставался слишком измучен, чтобы думать о собственных страхах. А может, контакт с бескрайним пространством океана ввергал в удивление даже полубожественную сущность. Будь Альтсин уверен, что так продолжалось бы всегда, нанялся бы на корабль и годами не сходил бы с него. Но последняя такая попытка закончилась плохо, да, кроме того, это оказалось бы трусостью, задвиганием проблемы в угол. А тот сукин сын не имел никакого права сидеть в голове Альтсина. И лучше бы ему понять это как можно скорее.
Но сейчас дело было в чем-то другом.
С того мига, как они оказались в лодке, вор ощущал сильное – и все увеличивающееся – чувство утраты вместе с растущим подспудным страхом. Правда, внезапные эмоции и желания уже не атаковали его неожиданно, но вместо этого он чувствовал себя словно человек, одетый в много слоев мокрой одежды, которая с каждым движением высасывала из него энергию. Но он все еще не мог установить причину этого страха, кроме того, что каким-то неясным образом тот связан с островом. И что это не мифическая долина Оума, хотя страх перед каким-то племенным, но несомненно сильным божком был бы понятен для увечного авендери . Но нет. Речь шла об острове как о целом.
По сути, он впервые отдалился от Каманы, а та была слишком… континентальной, чтобы увидеть в ней истинное лицо Амонерии. Теперь же он его лицезрел, а скорее, ощущал скрытую в ней сущность и… боялся? Боялся… людей? Сеехийцев? Альтсин отыскал ее, лежащую на носу. Девушка не вызывала в Реагвире страха, и все же…
Стоп. Стоп…
Он вдохнул и медленно выдохнул. Это ни к чему не приведет, такое решение, поиски объяснений, попытка интерпретации теней, полос страха и осколков эмоций существа столь мощного, как Кулак Сражений Владыки Битв. Это как если бы на основании вони пущенного кем-то ветра пытаться догадаться, о чем думал во время ужина тот, кто этот ветер произвел.
Альтсин улыбнулся. Да. Шутка всегда помогает. Пока его не покинуло чувство юмора, до тех пор есть шанс. Люди, не способные шутить, падут на колени перед любой встреченной ими силой и станут в тревоге ждать, что принесет им судьба. Альтсину было десять, когда он взял судьбу в собственные руки, и до сих пор он не отпускал ее, а если Эйфре это не нравится, то она может отпечатать свой божественный поцелуй на его заднице.
Он проверил время по звездам. Еще немного – и можно будить Домаха, а самому попытаться вздремнуть. Им нужно было сняться до рассвета, прежде чем океан покроет пляж.

* * *

Следующую ночь они провели в лодке в какой-то полумиле от берега, где пылали костры, а дикие фигуры танцевали вокруг них под ритм музыки, которая даже с такого расстояния лезла в уши какофонией пищащих неприятных звуков. Похоже, на клифе встала ка’хоона  – группа молодых воинов: холостых и имеющих ограниченные права на наследование имущества после родителей.
Обычно входили в нее четвертые, пятые и более поздние сыновья, а порой и изгои из кланов, потомки тех, кто по какой-то причине оказался из него удален. Такие отряды, насчитывающие от нескольких до пары десятков воинов, ходили по всему острову и были основой легковооруженной пехоты любого племени: метатели дротиков, лучники и разведчики. И именно они непрестанно раздували тлеющие угли войны.
Для тех юношей, что не наследовали ничего, кроме оружия и одежд, единственным шансом выйти в люди служили трофеи и военная слава. Рейды на территории соседей, похищение животных, женщин и детей, поимка пленных, которые позже умирали во славу своих победителей, были единственным смыслом их существования. Это Найвир посоветовал провести ночь в море. «Даже стая бешеных собак менее опасна, чем группа юношей в подпитии, подзуживающих друг дружку к выражению отваги и мужественности», – говорил он, поглядывая на берег.
Альтсин с ним согласился. В Понкее-Лаа тоже встречались такие группы, главным образом среди молодых хулиганов. Порой было достаточно неосторожного слова или взгляда, чтобы ради развлечения они забили кого-нибудь насмерть, а схватки между бандами таких подростков были кровавей и безжалостней, чем войны между воровскими гильдиями, где, по крайней мере, существовали хотя бы какие-то правила. Как видно, законы, управляющие людьми, везде одинаковы – без разницы, из какой страны те происходят.
Альтсин поделился этими соображениями с молодым монахом, в ответ его удостоили рассказом о бандах сельских парней, что бьются друг с другом во славу своих селений, о конкуренции между подмастерьями разных цехов, что часто кончалась переломанными руками и ногами – а то и смертью, – и о бандах болельщиков в разных городах Империи, что делились на фракции и могли вызвать беспорядки, опустошавшие целые районы. Эти последние несколько поутихли после войны с кочевниками, когда император приказал рекрутировать многих в армию, аргументируя тем, что уж если они так сильно любят сражаться, то у Меекхана не будет лучших защитников. И все эти группы объединяло одно: почти полностью они состояли из молодых мужчин, у которых не было ни жен, ни детей.
Порой заговорить с братом Найвиром – все равно что проковырять дыру в плотине.
Но, учитывая, что Йнао отзывалась лишь словом-другим, а Домах все еще находился под клятвой Мертвых Уст, Альтсин как-то с этим смирился. Лучше дикий поток слов, чем мрачное молчание.
Огни на берегу погасли ближе к полуночи. Вор прикидывал, праздновала ли эта ка’хоона  завершение какого-то рейда, оплакивая танцем и пением своих мертвецов, – или лишь готовилась к походу. Так или иначе, этой ночью они тоже сторожили, потому что полмили от берега могли обеспечить безопасность, но лучше было не искушать судьбу.
В следующий полдень они миновали устье Малуарины. Удивительно узкое и негостеприимное. Вести, передаваемые странствующими на юг монахами, гласили, что в реке порой до полумили ширины, но устье ее резко сужается до каких-то трехсот ярдов, из-за чего река не столько впадает, сколько выстреливает в океан со скоростью горного потока. Воды ее были мутными и бурыми, а потому и лодка вплыла из темной зелени в бурую серость и сразу же, подталкиваемая сильным течением, принялась удаляться от берега. Ничего удивительного, что никто не пытался использовать это место для порта: даже двухсотвесельная галера не сумела бы войти в устье Малуарины.
Альтсин позволил реке еще с милю нести их в глубь океана, прежде чем развернул нос лодки к берегу. Ветер им помогал, но все равно прошло полдня, прежде чем они снова приблизились к суше.
Вор искоса поглядел на девушку. Та сидела подле мачты и впервые со времени, как они покинули Каману, широко улыбалась. Словно проход через устье снял с ее лица невидимую маску. До полуострова была пара дней дороги, но теперь – по крайней мере для нее – они плыли вдоль «своего» побережья. Здешние кланы могли быть враждебны к уверункам, но враждебностью известной, без яростной ненависти, которую испытывали друг к другу север с югом. Существовал немалый шанс, что, даже если девушку нынче схватят, авторитет Энроха и монахов Великой Матери ее охранит.
Альтсин улыбнулся ей и заговорщицки подмигнул. Удивительно, но она не фыркнула и даже не сверкнула ему перед глазами ножом: просто подошла и села рядом.
– Извини, – сказала она по-меекхански.
Он взглянул на нее удивленно:
– Вроде бы ты не знаешь меекха.
Она перешла на сеехийский:
– Не знаю, он научил меня этому слову, – и указала на Найвира.
– Зачем?
– Потому что в моем языке его нету. Нет слова, которое можно сказать, когда сделано что-то дурное, если ты кого-то обидел и нужно просить прощения, не теряя при этом чести. Мы можем это делать, молить о том, чтобы нашу вину простили, но это всегда связано с потерей чести. Тот, кто признается в ошибках, – теряет лицо. Лучше погибнуть. – Она вздохнула. – У нас нет слова «извини», нам сложно просить о таком, а вместо «спасибо» мы часто говорим «я тебе этого не забуду», что звучит словно угроза.
– Немало вещей у вас навыворот.
О чудо, она ответила на его слова улыбкой:
– Да. Моего отца называют Малый Кулак, потому что, когда он сжимает кулак, тот – вот такой, – раздвинула она ладони на расстояние не меньшее чем восемь дюймов. – До сих пор рассказывают, как он двумя ударами убил трех воинов из племени вырвыров.
– Должно быть, неплохая история.
– Да, – кивнула Йнао, однако не выглядела готовой рассказывать.
Альтсин не настаивал, хотя тишина потихоньку становилась неловкой.
– Слово «извини» не настолько уж и дурное, – произнес он, чтобы поддержать разговор.
– Нет. Его нужно знать. Ваша богиня, Великая Госпожа, говорит, что люди делают ошибки, потому что такова их судьба, а значит, если кто-то желает ошибку исправить и просит о прощении, оно должно ему быть даровано безо всякого ущерба для чести.
Хм. Десять дней в монастыре. Это многое объясняло.
– Приор разговаривал с тобой, пока ты набиралась сил, верно?
Это похоже на Энроха: мучить безоружную девушку религиозными проповедями.
– Да. Каждый день. «Извини» – это сильное слово, можно его сказать, когда разбил глиняную чашку – и когда убил чьего-то отца. И оно подействует.
Что ж, похоже, она не все поняла так, как того хотел монах.
– Знаешь, если бы это слово действовало всегда, не было бы войн, сведения счетов, мести, резни и убийств на всем континенте.
– Знаю, – кивнула она и несмело улыбнулась. – Отец приор говорил, что «извини» – это сильное слово, но оно словно нож, который нельзя острить…
Ох, эти религиозные экивоки.
– В каком смысле?
– Чем чаще мы его используем, тем больше оно затупляется и хуже срабатывает. Истинное искусство – это жить так, чтобы не приходилось его то и дело повторять.
Вор замер, стиснув румпель так, что дерево затрещало. А потом его согнуло напополам: мощно, словно запряжка из четырех лошадей пыталась резко стащить его с лавки, руль повернул лодку боком к волне, девушка коротко вскрикнула, сидящий под мачтой Найвир наклонился, ныряя под пролетающий поверху бом, парус затрепетал, теряя ветер… Домах вскочил и двинулся к Альтсину с выражением беспокойства на лице.
А он видел все это и одновременно не видел. Не мог видеть, потому что глаза его были закрыты, но одновременно видел… знал, что происходит в лодке, благодаря каким-то чувствам, которых он даже не мог назвать. Видел, как Найвир перепрыгивает над ним и перехватывает руль, разворачивая их носом к волне, как Домах осторожно поднимает его и укладывает на бухту каната рядом с мачтой, а девушка… он видел ее лицо… уже видел, раньше… такой рисунок глаз, носа и бровей. И те слова, которые раздались. Чтобы не приходилось то и дело извиняться… Чтобы не приходилось… Не придется… не буду… Останься со мной… можешь отсюда уйти… ты не должен… не буду… извини…
Извини.
Он чувствовал его. Каждым нервом, каждой частицей тела. Реагвир, фрагмент его души, который получил самостоятельность и перестал уже быть Реагвиром, пробуждался и осматривался вокруг. Был словно… бабочка, пытающаяся выйти в мир. Что остается в личинке, когда бабочка распрострет крылья?
Нет.
Не-е-е-ет!
Он выгнулся, колотя затылком в борт. Изо рта потекла слюна, глаза его запали внутрь. Нет. Если хочешь – сражайся, рви мое тело в клочья, но ты меня не охватишь.
Ну же, сукин ты сын! Давай!
Его начала колотить дрожь, и вдруг раздался самый жуткий звук, какой он только слышал в жизни. Словно кто-то пытался испечь в медной трубе несколько котов сразу.
«Это я, – почти удивился он. – Это мое горло издает такие звуки. Странно, потому что я вот уже какое-то время не дышу». Удивительно ясные и спокойные мысли. Он почувствовал во рту и на лице кровь.
А потом что-то приподняло его вверх и обездвижило. Он дернулся, вернее, что-то дернуло им, но с тем же успехом могло попытаться вылезти из-под киля морского судна.
Мир закружился, обернулся несколько раз вокруг своей оси и провалился в бездну.

* * *

Очнулся Альтсин в лодке, укрытый пледом, но, несмотря на это, промерзший насквозь. Его мотало во все стороны, в ушах шумело, а рот наполняла горечь, густая, как корабельная смола.
Он не двигался.
Над ним было звездное небо, а в голове его – море, широкое и бурное; мир продолжал кружиться. Что случилось? Что с ним произошло?
Он откашлялся и сплюнул. Потом еще раз. Сильнее.
Кто-то оказался рядом, помог сесть, приложил к губами бутылочку с горьковатой жидкостью.
– Не спрашивай, что это такое, – зашелестел ему на ухо голос Найвира. – Йнао насобирала каких-то трав на этом острове и утверждает, что они тебя не убьют. Да и сама отпила немного этого отвара.
Несколько глотков измучили вора больше, чем если бы он единолично шел на веслах от самой Каманы. Он вздохнул и покачал головой, давая знать, что уже достаточно.
– Что случилось? – прохрипел он.
– Я думал, что это ты нам расскажешь. У тебя был какой-то приступ, Домах едва сумел тебя удержать, а ты чуть не захлебнулся кровью. Выглядело все скверно.
Альтсин осмотрелся. Каменистый пляж, какая-то возвышенность рядом, что-то, что могло быть либо усохшим деревом, вцепившимся в ее вершину, либо исключительно худым гигантом, засмотревшимся в горизонт.
– Где мы?
– На маленьком островке, где-то в миле от берега. Плыли половину дня в поисках места для безопасного ночлега. Могли бы прибыть и раньше, но решили не рисковать встречей с местными. Это кланы вырвыров, а они уверунков не любят. Я слабо говорю по-сеехийски, Домах не говорит вообще, а Йнао они наверняка бы сразу захватили в плен. В конце концов нам удалось высмотреть этот островок, и мы решили, что заночуем здесь и попытаемся поставить тебя на ноги.
Ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, что это, собственно, значит. Островок, кусок скалы вдали от Амонерии, сейчас ночь, а ночью никто не плавает вокруг острова, если только нет большой нужды, а потому это наверняка безопасное место. Горячий отвар.
– Вы развели огонь, – сказал он.
– Маленький, в яме, выкопанной в земле на закрытой холмом стороне острова. Трудно вскипятить что-нибудь без огня.
– Где остальные?
– На другой стороне. Там не было места, чтобы тебя положить. Сумеешь дойти?
Это были очень долгие и мучительные тридцать шагов, и Альтсин бы их не одолел, если бы не Домах: вырос из темноты, словно кусок живой скалы, подхватил его и посадил на прикрытый пледом камень.
– Спасибо.
Тот лишь кивнул. Альтсин окинул взглядом их лагерь, все еще дымящуюся дыру в земле, несколько больших и малых камней, что выполняли роль сидений, и каменную стену за спиной гиганта.
– Я так понимаю, что мы и сегодня ночуем в лодке? – спросил он.
Йнао показалась из-за спины Домаха и подала вору миску с оловянной ложкой. Его вкусовые рецепторы распознали какое-то разваренное мясо и кашку из сухарей. Наверное.
– Ты болен, – заявила она равнодушным тоном.
Ему же этот тон не понравился. Энрох никогда не вспоминал о суевериях и предубеждениях сеехийцев насчет людей, больных странными хворями, но, когда они доберутся до места, одно слово девушки может решить вопрос о его жизни и смерти.
Потом он почувствовал устремленный на него взгляд монахов и понял, что придется ему обманывать не только ее.
– Да. Болен. – Он осторожно набрал еще одну ложку кашицы и сунул в рот.
Его желудок, как ни странно, не слишком-то сопротивлялся.
– Давно?
Лучшая ложь – та, у которой фундамент, стены, а то и крыша построены из правды.
– Несколько лет. – Он сглотнул, облизнул ложку и воткнул ее в еду.
– И оно всегда так? Тебя колотит, тошнит, из носа и ушей идет кровь?
– Нет. Такой приступ у меня впервые.
– Выходит, твоя болезнь усилилась?
– Выходит.
Сеехийка смотрела на него и молчала. Он знал, какой прозвучит вопрос, еще раньше, чем она открыла рот.
– Можно ли этим заразиться?
– Нет. – Он выгреб кусочек мяса, сунул в рот. – Это болезнь головы. Не зараза.
Неплохо. Он ответил на все вопросы и ни разу не соврал. Фундамент, как и было сказано. И он прекрасно знал, что имеет в виду девушка. О верности, которую сеехийцы выказывали в отношении к собственному клану, ходили легенды. Йнао скорее утопила бы лодку, чем принесла к своим какую-то эпидемию.
– Он говорит, – указала маленькой ручкой на Найвира, – в монастыре ты не болел.
«Думай, – подогнал он себя, – думай, дурень».
– В Камане… я мог предвидеть приступы. Чувствовал металл на губах, слышал странный шум, двоилось зрение. Тогда я сбегал… закрывался в комнате, привязывал себя к кровати и сжимал зубами кусок ремня. Никто не знал. На лодке… Трудно сбежать. Кроме того, вот уже месяц не было симптомов, и я думал, что выдержу дольше.
Девушка вопросительно поглядела на молодого монаха.
– Да. Брат Альтсин… много раз исчезал… Не предупреждал. Уходил без слова.
Сеехийский Найвира был убог, но это даже лучше. Да и уходы Альтсина получили простое, логичное объяснение. Кто бы подумал, что пригодятся. Ложь приобрела стены.
– Знаешь, откуда эта болезнь?
Альтсин пожал плечами, сунул полную ложку в рот и мысленно улыбнулся. В принципе отчего бы и нет? Правда же ценнее золота.
– Я повстречал на континенте одну из ваших ведьм, с того времени у меня проблемы. Не знаю даже, сделала она это специально или случайно. Ищу ее, чтобы просить о помощи. Иначе я умру.
И крыша. Строение закончено, а он, если честно, так и не соврал.
Йнао молчала.
– Это ведьма из северного племени?
– Да.
– Она тебе не поможет. Они хуже всех. В битве накладывают заклинания, что отбирают у людей разум, и смеются, когда ты бросаешься на собственные мечи. Ты должен поискать помощи в другом месте.
– Я искал. Никто не может вылечить, потому нужна она. Мы не расстались врагами.
Кажется, она улыбнулась, хотя он мог и ошибаться в сумраке. Ну да, тут как с Цетроном. Если бы сеехийская ведьма посчитала его врагом, он наверняка был бы уже мертв.
Все смотрели, как вор ест. Напряжение, что он чувствовал раньше, явно ослабло.
– Заночуем здесь, но спать будем в лодке, – прервал тишину Найвир. – Тут удобней. Отплывем утром.
Альтсин опорожнил миску и отдал девушке. Та взяла без слова и уселась рядом с Домахом.
– Ты плавала в здешних водах раньше?
– Иногда. Возле этих берегов хорошая рыбалка. Вырвыры нас не любят, но море они не любят еще больше. На их побережье нет ни одного места, где можно причалить лодке, а потому они не слишком хорошие мореплаватели.
– А у вас? Будет где высадиться?
– Есть несколько заливов. Глубоких и безопасных. Я покажу дорогу. Будем там послезавтра, если не…
– Если у меня не случится приступ?
– Да. – Она послала ему взгляд, который мог значить все что угодно: от немого вопроса до предупреждения.
– Я не знаю, повторится он или нет. – Альтсин закутался в плед. – Впервые так сильно…
– Ты уже говорил. Если почувствуешь, что приближается, – скажи. Ты чуть не перевернул лодку.
Он только кивнул, позабавленный. Как, проклятие, дошло до того, что он принимает советы сеехийской соплячки?
Без церемоний они собрали вещи и пошли спать, на этот раз отказавшись от часовых. Йнао уверила, что ночами вдоль побережья никто не плавает, а потому скалистый прыщ на лице океана, наверняка и собственного названия не имевший, оставался самым безопасным местом в окрестностях.
Альтсин проснулся первым. Некоторое время лежал, глядя на Амонерию на фоне светлеющего неба. Остров был огромным черным левиафаном, выплывающим из тьмы, древним гигантом, поросшим щетиной лесов и пущ, плачущим ручьями рек и дышащим утренними туманами. Ему не было дела до созданий, которые несколько тысячелетий обитали на его поверхности, для него ничего не значили их трагедии, героизм, честь, подлость или благородство. Однажды гиганту придет охота омыть свое лицо в море, и тогда эра людей на Амонерии закончится.
В этот момент он почувствовал укол беспокойства. «Я и вправду так подумал, глядя на контур острова, вырезанный на небосклоне ножницами солнца?»
Но после вчерашнего приступа он не имел сил переживать, а потому перековал злость в легчайшую веселость. «Так ты или я? Твоя или моя фантазия? Как мне различать? Но если она для меня настолько естественна и очевидна, то какая разница? Если я примусь уклоняться при каждой мысли, которая не покажется мне собственной, закончу как безумец, что гонится даже не за самим собой, а за собственным представлением о том, кто он на самом деле. Тень мечтаний о себе самом. Безумие.
Еще два дня – и возвращаемся. А потом… лучше бы Энроху выполнить обещание».
Вор поднял руку и замер, всматриваясь в набрякшие, налитые чернотой суставы. Боли не было. Совершенно. И это пугало больше всего.

Глава 17

Двадцать дней. Столько у них занял путь к горам. За это время караван разросся до двух с половиной тысяч человек, а еще добавилось две тысячи животных. В каждом лагере, в оазисе, подле цистерны с водой или колодца ждали группы воинов из Рода Соловья, дополнительные животные и припасы, что словно ручейки, впадающие в реку, добавлялись в главную колонну.
Деана никогда не думала, что подобной массой народа можно управлять так, что та будет идти со скоростью, большей, чем несколько миль ежедневно. Но одетые в желтые цвета стражники были прекрасно организованы и молниеносно исполняли все приказы Великого Кохира Двора. Сам Эвикиат находился сразу везде, она видела его десятки раз каждый день: среднего роста мужчина – с седоватой бородой, доходящей до живота, всегда в белоснежном тюрбане, с тяжелым, заткнутым за пояс кинжалом с волнистым лезвием, – он лично контролировал любую деталь марша. Однажды он остановился, взглянул в ее сторону и выполнил нечто, что было либо легким поклоном, либо внезапным кашлем. Она ответила иссарским приветствием для незнакомца, которое он, конечно же, не понял. С этого времени Эвикиат полностью ее игнорировал.
Хуже всего было в первые три дня. Деана чувствовала слабость, у нее кружилась голова, ее тошнило, а пот ее пах словно старые, пропитанные кровью бинты. Она благодарила Владычицу, что никто не видит ее лица или что она может на несколько минут останавливаться, делая вид, что заинтересовалась группой всадников, галопом едущих вдоль каравана, или что она поражена величественностью слонов. Никто не замечал, что под экхааром  она пытается перевести дыхание.
Хорошо еще, что они странствовали с перерывами. Начинали на рассвете, чтобы пред полуднем расставить первые шатры, в которых искали укрытия от безжалостного солнца, а выдвигались только за несколько часов перед сумерками. Эта пустыня была несколько иной, чем северная часть Травахена, менее песчаная, кое-где даже росли акации и опунции, но солнце, казалось, сильнее бичевало все здесь своим жаром. В худшие часы дня даже верблюды стояли печально и с опущенными головами, а ослы и мулы вели отчаянные схватки за малейший кусочек тени, даже если это означало, что им придется прижиматься к колючему стволу.
На половину дня караван замирал, и только круг воинов Рода Соловья оставался в движении. Деана, лежа в шатре и сражаясь с тошнотой, должна была признать, что чувствует по отношению к ним нечто вроде удивления.
Сухи проведывал ее на рассвете и вечером, оставлял порцию лекарств и слухов. Белый Коноверин готовился приветствовать своего чудесно спасенного князя. После дней неуверенности, когда правил наспех созванный совет из жрецов, магов, представителей аристократии и крупнейших купеческих цехов, который не мог ничего, кроме как советовать, как править, известие, что Лавенерес, Слепой Князь, найден, пролилось на улицы города, словно неожиданный дождь посреди жарчайшего лета. Благодарственные молитвы день и ночь щекотали пятки Владыки Огня, Роды Войны наперегонки объявляли о своей лояльности, даже Деменайя принесла жертву и приказала сотне своих красивейших девиц танцевать день и ночь перед алтарем Служанки.
Новости от отравителя складывались из потоков имен, титулов и названий, которые ничего Деане не говорили. Страны Дальнего Юга имели собственные законы, предрассудки и обычаи, а она не пробудет там настолько долго, чтобы это ей пригодилось.
Сухи лишь улыбался, когда рассказывал все это, и утверждал, что ему совершенно не нужен меекх, но он не жалеет, что его изучил, поскольку человек тем и отличается от животных, что собирает лишние знания.
На третий вечер он вручил ей лишь одну бутылочку сладко пахнущего лекарства:
– Пей много воды утром и на каждые полкварты добавляй шесть капель. Вечером – то же самое. Ты уже очистила организм, теперь его нужно усилить. Ешь четыре раза в день, много зерновых, хлеба, лепешек, каши. Избегай красного мяса, я прикажу принести тебе столько цыплят и голубей, сколько ты сможешь съесть. Суставы болят?
– Нет.
– Покажи руки.
Он внимательно осмотрел их, пощипывая и разглядывая вены. Руки ее все еще были исхудавшими и слабыми, но она уже регулярно тренировалась с тальхерами , а потому мышцы четко обозначились под кожей.
– Хорошо. Полагаю, через месяц ты будешь выглядеть лучше, чем когда покидала родной дом. Князь о тебе спрашивал.
Она выдернула руки из его хватки и опустила закатанные рукава:
– Вот зачем ты ощупываешь меня, словно животное на продажу?
Он широко распахнул глаза, что выглядело так, словно над камнем его носа появились два ледяных озерца.
– Это тоже. Кроме того, я проверяю, остается у тебя баранья башка, ослиное упрямство, змеиные клыки, кошачьи когти и ум свежепроклюнувшегося птенца. И я удостоверился, что все на месте, а потому могу считать тебя излеченной.
Она раздраженно зашипела.
– Видишь, – безжалостно подвел он итог. – Как котенок. Впереди у нас пять-шесть дней пути, прежде чем встанем на перевале Нол. Оттуда доберемся до города в два дня – а может, и раньше, если понадобится поспешить. А потому отдохни, пока можешь, ешь, пей и спи. Настоящее приключение начнется, когда мы перевалим через горы.
Он был прав насчет дороги, отдыха, еды, питья и сна. Деана ела за троих, использовала каждую минуту, кроме тренировок и еды, на сон и каждый день чувствовала себя все лучше. Она видела взгляды странствующих с ней людей, одни удивленные, другие полные гордости, и каким-то странным образом это ей льстило. Чернокожий ремесленник, с которым она торговала, каждый раз, встречая Деану, приветствовал ее улыбкой и прикладывал ладонь к сердцу, несколько стражников исполняли подобные же жесты, когда ее видели. Даже погонщики животных и обычные невольники приветствовали ее тем же образом. Но никто, кроме отравителя, не решался обратиться к ней первым.
Что ж, теперь у них была прирученная львица.
На шестой день они увидели на горизонте горы, на девятый удавалось уже рассмотреть отдельные вершины.
– Магархи, – пояснил ей Сухи, как обычно заговоривший с ней, когда она менее всего того ожидала. – Маве Агар Рахйи, или же Стена Агара Великого. Такое название – на копиях древних тысячелетних карт, хранимых в Коноверинской Библиотеке. Попытайся быстро произнести это пять раз подряд и поймешь, отчего наши предки сократили название. Естественно, божественное имя из названия исчезнуть не могло. А завтра мы доберемся к перевалу Нол. Это короткая дорога к городу, все караваны ей пользуются.
– Я не просила тебя об уроке. – Она указала ему место перед своим шатром и уселась прямо на землю.
– Нет. Но я его охотно тебе уделю. Даром. – Он тяжело рухнул рядом. – Ух, староват я уже, чтобы так вот петлять через половину мира. Речь о том, чтобы ты осознавала, что едешь в страну, где даже горы носят имя бога. Печи, которые обогревают наши дома, – это леандеагар , подсвечники – сагарис , а хлебные печи – мандагарэ . Вы, иссарам, почитаете Великую Мать как Баэльта’Матран, праматерь богов. Вы заразили этой идеей бóльшую часть севера, но эта идея противна догматам Храма Огня. То, что ты гостья князя, а к тому же дикарка, может спасти тебе жизнь: раз или два. Но, как я уже вспоминал, горделивость иссарам порой приводит к стычкам. Роды Войны слишком чувствительны, когда это касается их веры.
Деана глянула на подходящую троицу стражников:
– Все? А сколько их?
– Три. И – да, все. Роды Соловья, Тростника и Буйволов. Три из пяти созданных изначально Кйоасом Великолепным. Остальные два, Львы и Журавли, проиграли две большие братоубийственные войны, пятьсот и двести лет назад, и были уничтожены. Просто история. Самое важное, чтобы ты не хвасталась своей верой, не выказывала неуважение жрецам Владыки Огня и не пыталась никого обращать.
– Иссарам никого не обращают в свою религию.
– Вы нет, но порой сюда добираются монахи из меекханских орденов Великой Матери, и, поверь мне, они более докучливы, чем вши под панцирем. Старший брат князя позволял им действовать, потому что они по большей части концентрировались на том, что выкупали из неволи своих побратимов, но в последнее время все чаще слышно о рабах, становящихся матриархистами. И все чаще видны жрецы огня, собирающие топливо для новых и новых костров.
Деана отвела взгляд от воинов и глянула на отравителя:
– А ты много знаешь для того, кто должен интересоваться исключительно тем, как выжать яд из змеи.
– Ох, это было больно. – Он приложил ладонь к сердцу в пародии удивления. – Попала мне в болевую точку. Да, на самом-то деле я собирался занять место Эвикиата, мечтаю о положении Великого Кохира, а потому ночами изучаю тайные донесения княжеских шпионов, благодаря чему знаю о том, что происходит в княжестве, и, может, когда-нибудь… несколько капель яда… несколько льстивых слов – и все, белый тюрбан мой.
Он сделался серьезен.
– Девочка, я при дворе уже тридцать лет. Тут невозможно выжить, когда глаза зашиты, а уши залиты воском. Ты должен знать, где сейчас затлеет, какие группы, товарищества или роды начнут править, куда сдвинутся весы власти. Здесь…
– …все лгут, обманывают и крутят, а правду шепчут лишь на ухо умирающему.
Он хихикнул:
– Браво! Я бы и сам не сказал лучше. Брат князя посвятил половину жизни, чтобы укрепить свою власть, чуть притушить жар Храма Огня, уменьшить разнузданность шелковых цехов и торговцев специями. Он первым заметил, что нам угрожает пожар, который мог бы сжечь все княжество до голой земли. А то и весь Юг. Ему удалось, и вот сейчас, когда мы наконец достигли чего-то вроде равновесия, его нашли мертвым, с горлом, перерезанным от уха до уха.
Он поймал ее врасплох.
– Кто-то хотел, чтоб не оставалось сомнения: князю помогли умереть, – сказала она.
– Превосходно. И этот кто-то организовал похищение младшего брата, поскольку, заполучив его, мог бы править Белым Коноверином. Все знают, что наш Слепой Князь не был приучен к тому, чтобы принять власть. Он говорит на многих языках, у него совершенная память, он поэт и ученый – но не владыка.
– Но ему придется им стать.
– Именно. Это камень, который ему предстоит тащить. Ему уже тяжело, между караваном и городом письма курсируют с такой интенсивностью и в таком количестве, что из израсходованной бумаги можно выстроить точную копию княжеского дворца. Мы принимаем заявления о лояльности, рапорта шпионов, пожелания. Вчера Камень Пепла захотел, чтобы князь лично прибыл в Око и подтвердил свою кровь. Дело деликатное, а такое требование – почти оскорбление, но жрецы имеют на это право. Око убьет любого, в ком нет достаточного количества крови авендери  Агара. Всегда так было. Узурпатор падет мертвым, едва переступив круг, а тело его охватит огонь. – Сухи всматривался в пространство, стал говорить тише: – Да, Владыка Огня с нами все время – или, по крайней мере, довольно долго. Правда, он позволяет играть в наши маленькие игры и игрушки, но напоминает о себе всякий раз, когда кто-то недостойный ставит стопу в Оке.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Чтобы ты знала, что, несмотря на твои заслуги, ты танцуешь на канате над пропастью. Только две группы людей могут войти в Око в любое время дня и ночи. Первая – это Дети Огня, князья Белого Коноверина, и Лавенересу придется доказать, что…
– А вторая группа?
– Что? – заморгал Сухи, непривычный, чтобы его перебивали.
Она тихонько фыркнула, развеселившись:
– Те, вторые, которые могут войти в Око, – кто они? Жрецы?
– Нет. Жрецы, сколько бы они ни чванились, обладают слишком жидкой кровью авендери  в венах. Есть люди, которые отправляются на суд Агара. Идут за васагаром . Надевают на левое запястье красную ленту и входят в Око, чтобы Владыка Огня их осудил. Любой обвиненный имеет право потребовать этого суда, любой преступник, даже самый страшный убийца и насильник. Или те, к кому судьба притронулась так сильно, что они уже не могут выдержать, – и никто и ничто, даже и сам князь, не имеет право им этого запретить. Красная лента на левой руке отворяет храм в любое время дня и ночи.
Он ее заинтересовал.
– И что тогда?
– Встают перед Агаром, а их земная плоть превращается в пепел. А ты что думала?
– Ничего. Не думала ничего. Это ведь тебе и нужно. Чтобы я не думала, а лишь выполняла поручения.
– Ха. Наконец-то ты поняла, – улыбнулся он благожелательно.
Ее рассердила эта улыбка, снисходительный взгляд, легкомысленная гримаса. Она зашипела:
– Полагаешь, я дура? Что я не догадываюсь, что ты не приходишь рассказывать об этом вашем Коноверине от чистого сердца? Он приказал тебе, верно? Приказал опекать меня. У него муки совести?
Сухи спокойно глянул на нее.
– А отчего бы ему мучиться? – спросил он тихо. Позволил ей некоторое время помолчать. – Я получил поручение спасти тебе жизнь. Любой ценой. И в рамках того поручения пытаюсь тебя приготовить. Потому что кто-нибудь может использовать тебя, вызвать князя, поставить под сомнение его авторитет. Допустим, тебе будет угрожать опасность попасть на костер за оскорбление Владыки Огня, поскольку ты не удержишь рта на замке, когда возникнет необходимость. Что сделает Лавенерес? Позволит тебе сгореть или пойдет на какие-то уступки, даст специальные привилегии, откажется от части власти? Потому что если тебя сожгут, то окажется, что князь был спасен не благородной пустынной воительницей, но безбожной еретичкой. А это поставит под сомнение смысл его спасения, бросит тень на чудесность всего случившегося.
Он прервался, глядя на нее с неким подобием бесстрастного интереса в светлых глазах. Она почувствовала холод.
– Я сражался рядом с его старшим братом ради блага моего княжества. Идет гроза, слышны барабаны войны, а мы не можем навести порядок даже при дворе. Потому веди себя умно, не высовывайся, не провоцируй. Лучше всего, если ты пробудешь эти три-четыре месяца в Доме Женщин под опекой Овийи. Покажешься пару раз на официальных празднествах и возвратишься к себе. Если нет… – Он сделал многозначительную паузу.
Она прищурилась и развернулась.
– Ты мне угрожаешь? – проворковала Деана, поигрывая рукоятью тальхера .
Он удивил ее искренним, заразительным смехом. Она глянула с изумлением. Он хохотал, откинув голову назад:
– А чтоб… чтоб меня. Девушка, яйца у тебя из гранита. Я уже и позабыл, каково это – разговаривать с тем, кто не только не теряет сознания от мысли о рукопожатии со мной, но и умеет показывать коготки.
Он встал, небрежно отряхнулся от песка:
– Завтра мы покидаем пустыню. Перевал Нол пройдем быстро, а через пару дней ты увидишь Белый Коноверин. Посмотрим тогда, насколько у тебя отнимется речь.

* * *

На полтора дня. Полтора дня, по мере того как город рос, она не знала, что сказать, как заключить в слова то, что видела, но что сознание ее не могло считать реальным.
Белый Коноверин.
Город башен, высоких и стройных, словно поставленные торчком копья, город стен из белого камня, лоснящегося словно полированная сталь, город куполов, покрытых золоченой и посеребренной жестью так, что в лучах солнца она кажется живым огнем. Город такой большой, что увидели они его, едва взойдя на перевал, хотя, как уверял отравитель, до стен было еще добрых сорок миль.
Город, который играл с ними в прятки, исчезая и выскакивая из-за очередных холмов, становясь все больше и больше, а когда они миновали последнюю возвышенность, он раскинулся перед их глазами, словно штука только что вытканного полотна, кинутого на траву. Дорога к воротам вела вдоль озерной глади, и это тоже не делало пейзаж более реальным.
Когда они остановились на ночлег, город осветил темную синь ночи огненным заревом, а его отражение в точности повторяло каждый отсвет, словно оба желали сказать: «Мы здесь. Не забывайте о нас».
Будто бы это было возможным.
На следующий день Деана все так же молчала, вышагивая рядом с княжьим слоном. Утром она отказалась занять почетное место на спине второго великана, чем, кажется, позабавила Лавенереса и привела к разливу желчи у Великого Кохира. Но ее не волновали чувства одного и второго, хотя теперь она немного жалела о своем решении, потому что сверху вид был лучше.
Все еще непросто оставалось оценить размеры Белого Коноверина. Сухи пробормотал ей на ухо невероятное число в сто пятьдесят тысяч жителей в самом городе и пятьдесят тысяч за его стенами. Если так, то наверняка бóльшая часть из них как раз стояла вдоль дороги, орала, срывала глотку в песнях, кидала под ноги княжеского слона цветы, пальмовые ветки, дорогую материю. Какая-то женщина разложила на земле батистовый платок, и, едва лишь по нему прошли мощные ноги, подняла смятую материю и прижала к груди, рискуя быть растоптанной следующим слоном.
Воины Рода Соловья, что шагали в авангарде, сталкивались с немалыми сложностями по удержанию напирающей толпы: люди кричали, протягивали руки, по многим щекам стекали слезы. По озеру двигались сотни лодок, корабликов и крупных судов с мачтами, увешанными цветными флагами, а многие из гребцов прыгали в воду и плыли к берегу.
Естественно, много лиц поворачивалось и в ее сторону. Молодые, старые, женские и мужские. Матери поднимали детей, чьи круглые мордашки, казалось, передразнивали удивленную луну. Жест, который она уже могла распознать, – правая ладонь на сердце и легкий поклон – Деана видела теперь в тысячекратном отражении. Кто-то кинул ей под ноги шаль, что, казалось, соткана из тумана, и забрал, когда она по ней прошла.
Вдруг вокруг сделалось просторней, словно какое-то заклинание оттолкнуло людей чуть дальше от дороги.
– Я, если позволишь, добавлю еще один камешек в твою легенду. – Сухи вырос рядом, будто из-под земли. – Поверь, для некоторых прогулка с королевским отравителем – это большее доказательство отваги, чем убийство двадцати бандитов.
– Двадцати?
– Так говорят люди в городе. Я лишь повторяю, что слышал.
Еще одна шаль упала ей под ноги. Она решительно переступила ее, вызвав стон отчаяния владелицы.
– Что они с этими…
– Это на счастье. Если на расстоянии в десять тысяч шагов от Храма Огня княжеский слон, конь, верблюд – кто угодно – наступит на платок, владелец получит благословение Агара. Будь вежливой.
Деана вздохнула, отступила на несколько шагов и с размахом впечатала ногу в материю, стóящую больше, чем вся ее одежда. Проигнорировала писк счастья и догнала отравителя. Около того, по крайней мере, было чем дышать.
– Вот даже не спрошу, стою я между лошадью и слоном или – лошадью и верблюдом, – проворчала она.
– Не льсти себе. В масштабе топтания ты где-то между любимой собачкой и слугой, носящим княжеские сундуки.
Она глянула в его сторону. Сухи явно развлекался.
– А если бы на шаль наступил сам князь?
– Владелец разрезал бы ее на сто кусков, и за каждый из них его семья могла бы жить год. Или держал бы дома как святыню десять поколений подряд, пока материал не распался бы в прах. За последние сто лет я знаю только о пяти таких случаях – чтобы нога князя наступила на чей-то платок. Три из этих платков висят сейчас в Храме Огня как святейшие из реликвий.
Деана глянула на толпу, стоящую над дорогой:
– Ваш князь – нечто большее, чем простой владыка, верно?
– Он – Дитя Огня. Живое доказательство, что Владыка Огня ходил некогда между людьми. Легенда гласит, что, пока Избранник владеет троном, Белому Коноверину не угрожает никакой враг.
Деана с изрядным чувством наступила на очередной платок и взглянула на Избранника, что мерно покачивался на спине у слона. Выглядел он очень обычно.
– А сколько еще есть претендентов на трон? Братьев или кузенов?
– Ты не слушала? Князь вроде бы рассказывал тебе об обычаях Двора. Их больше нету. Есть способы, чтобы женщина не забеременела, а есть такие, чтобы – не выносила, а потому вот уже двести лет прирост княжеского рода жестко контролируется. – Отравитель мерзко ухмыльнулся. – Благодаря этому, никогда не бывает больше двух – самое большее трех – княжичей одновременно. И каждый из них обладает правом иметь единственного сына, в случаях исключительных их может быть у него двое. Времена с иными обычаями принесли нам две большие братоубийственные войны. Первая, пятьсот лет назад, разбила королевство Даэльтр’эд на два меньших, Восточное и Западное. Вторая, двести лет тому, разнесла их в клочья, оставив после себя горсточку княжеств, смела один из сильнейших Родов Войны с поверхности земли и почти привела к падению династии Детей Огня. Пятнадцать лет искали кого-то, у кого оказалась бы достаточно чистая кровь, чтобы встать под Оком, тем самым прореживая излишек княжичей. Амбиции и жажда власти могут уничтожить любую страну.
Она фыркнула:
– У нас что, соревнования по говорению банальностей? Может, мне тоже попытаться? Любовь преодолевает все преграды. Или еще лучше: честность и благородство гарантируют хорошую жизнь и достойную смерть. – Она сделала вид, что задумывается. – Нет, погоди, ты все равно выиграл.
Он искоса глянул на нее.
– Я советую помнить о нашем предыдущем разговоре и прикусывать язык всякий раз, когда захочешь произнести какую-то глупость. То есть всегда, когда открываешь рот для чего-то другого, чем поесть или попить. Ты не важна, но у нас говорят, что и единственная искра вызывает пожар. А потому лучше оставаться пеплом, а не угольком. – Сухи приложил ладонь к сердцу и впервые поклонился ей: – И я советую залезть на слона.
Колонна приближалась к вратам города, которые возбужденная толпа сумела полностью забить. Ворота были настолько же непроходимы, как если бы их стерегла опущенная решетка и поднятый мост. Отряды стражи двинулись вперед, чтобы создать проход, и тогда толпа вдоль дороги нажала сильнее. Ослабленный кордон прорвался, а Деана вдруг оказалась в центре смерча. Ее толкали, дергали, кто-то – случайно или по причине исключительной глупости – пытался уцепиться за ее экхаар , она же перехватила нахальную руку и бесцеремонно сломала на ней три пальца.
Она почувствовала, как другая рука дергает ее за саблю, в этой толпе было слишком мало места, чтобы выхватить оружие, оттого она лишь яростно пнула – и дерганье прекратилось. Одетая в белое женщина кричала что-то писклявым голосом, рядом с ней толстяк пытался выводить какую-то песнь, но кто-то, похоже, подбил ему ноги, потому что толстяк упал, потянув за собой еще нескольких человек. Толпа над ними заклубилась, а крики и вопли усилились на тон.
Вспыхнула паника.
И вдруг раздался пронзительный рев и сопровождавшее его мощное, отдающееся в костях «луп-луп-луп». А люди, слыша этот звук, приседали, заслоняли голову руками или бросались наутек.
Деана оказалась лицом к лицу с кошмаром высотой в двадцать футов и весящим словно сотня мужчин.
Маахир, княжеский слон, стоял посредине дороги, с хоботом, задранным вверх, с раскинутыми ушами и, помахивая из стороны в сторону головой, топал на месте огромными, словно стволы деревьев, ногами. «Луп, луп, луп». Остальные слоны в колонне поддержали боевой танец. Почва передавала сотрясения, откликавшиеся где-то в животе и вызывавшие почти болезненные судороги. Маленькое, блестящее, лютое око уставилось на Деану, и на миг перед глазами ее возникла картинка неудержимой горы мышц и костей, несущейся в ее сторону.
Но потом она увидела хитрую усмешку Самия, и все вернулось на свое место.
– Нагатей, – парень сбросил ей веревку с завязанными на ней узлами.
Она выругалась, окинула взглядом толпу, которая не стала меньше, и ухватилась за веревку. Наверху сильные, худые ладони помогли ей занять место под балдахином.
– Теперь ты понимаешь, отчего так важно, чтобы в город я въезжал на Маахире. Где-то лет триста назад одного из моих предков стянула с коня и разорвала истерическая толпа. Чрезмерная любовь может быть настолько же опасной, как и ненависть. Вина?
Она взяла кубок, наполненный жидкой сладостью цвета меда, не слишком понимая, что ей с этим делать. Как, чтоб его…
Лавенерес потянул один из шнурков, и из-под балдахина опали шелковые волны, отрезая их от остального мира.
– Должно быть, ты устала. – Свежеиспеченный владыка проигнорировал стон разочарования, разнесшийся снаружи. – Ты прошла много миль. Мы сейчас закончим представление.
Словно по невидимому знаку, слоны перестали топать и трубить.
– Они хорошо вышколены. Прошу, выпей.
Она чуть отвела в сторону экхаар  и глотнула из кубка. Солнце, цветы, легкий намек на воду из горного ручья. Мужчина протянул ладонь к ее лицу, но почувствовал материю.
– Почему…
– Никогда не доверяй меньше чем трем завесам, как говорится у нас. Если бы кто-то плохо завесил этот шелк, мне пришлось бы убить половину города, – проворчала она. – Не самое плохое вино.
Он отдернул руку и некоторое время выглядел немного неуверенно и слегка печально, словно это именно с него сорвали все завесы.
– Я тосковал. По твоему лицу.
– Во дворце у тебя будет достаточно… лиц.
Что-то промелькнуло по его чертам. Словно несмелая просьба.
– Я не думал ничего дурного, когда говорил тогда об использовании тебя. Я не хотел тебя обманывать. Я князь Белого Коноверина, но я еще и переводчик, слепец и мужчина, который не является хозяином собственной судьбы.
Она отпила еще вина, внимательно глядя на него в поисках следов насмешки.
– Князь, слепец, переводчик и раб. Кажется, что на три четверти ты говорил правду. Неплохо для мужчины, – сказала она. – Могу понять, почему ты не признался. Но нужно что-то большее, чем кубок вина, чтобы я перестала сердиться. И все же… я въеду с тобой в город. Некоторые из этих людей выглядели так, словно они хотели забрать кусочек меня.
Ей показалось, что на миг она увидела на его лице облегчение. Он улыбнулся – еще несмело, но в этот момент Самий что-то нетерпеливо крикнул.
– Весь на нервах, – проворчал Лавенерес. – Род Соловья уже взял ситуацию под контроль. Ты готова?
Она в последний раз глотнула из кубка, поправила ткань на лице:
– Готова. Можешь уже показаться во всем величии.
– Сядь напротив меня, спиной к Самию. Положи ладони на рукояти оружия. Будешь моей личной стражницей. Готова?
Когда шелк поднялся, Деана сидела перед князем и должна была признать, что ей тут нравилось, хотя на некоторых лицах внизу она замечала неудовольствие. Со спины слона толпа не выглядела настолько уж пугающе. Мощь и сила, исходящие от этого гигантского животного, давали ощущение безопасности. А вид…
– Жаль, что ты не можешь этого увидеть, – прошептала Деана, когда они двинулись.
– Я вижу. – Он повернул голову налево. – Там озеро Ксес. Самое большое в княжестве. По нему плавают корабли лишь чуть меньше, чем те, что ходят по морю. Впрочем, некоторые из них – это морские суда, прибывшие сюда Каналом Змеи. К тому же сотни лодок и лодочек. Над каждой развеваются штандарты и хоругви, а город смотрит на свое отражение, словно скупец, ищущий монетки на дне. Справа, вдоль дороги, тянутся поля, полные сейчас людьми. Все – в лучших своих одеждах, принесли зеленые ветки, цветы, шали и платки. Маахир топчет все это, и только Самий унимает его попытки обожраться листвой. Соловьи сдерживают толпу копьями, им уже удалось, скажем так, захватить ворота. – Он легонько улыбнулся, а у нее сердце зашлось спазмом. Человек, который не родился слепцом, должен черпать из своих воспоминаний и верить, что память его не подводит.
Князь продолжил:
– Ворота украшены лентами шелка – золотого и алого цвета. Цвета огня. Проем их выглядит словно пасть чудовища с зубами-решетками, торчащими из верхней челюсти. Я верно говорю?
– Чьи это воспоминания?
– Девятилетнего мальчишки, который сопровождал старшего брата при торжественном въезде в город. Давным-давно. Прежде чем пришла тьма.
Она прикрыла глаза:
– Князь…
– Нет. Слепец и невольник. Князь появится, лишь когда мы въедем в город.
Он был прав. Едва лишь они вынырнули из тени ворот, ей показалось, словно на лицо Лавенереса кто-то натянул маску «владыка». Милостивая улыбка, достойные движения, руки, поднятые в жесте благословения. Только через миг она заметила, что парень, сидящий у нее за спиной, выбрасывает шепотом из себя сотни слов.
– Что он говорит?
– Левая сторона, балкон, группа женщин, земля, торговцы специями, справа, земля, цех ткачей шелка, раскладывают материю на улице, ловко, за одежду, которую из него пошьют, они могут попросить в десять раз больше, чем обычно. Правая сторона, второй этаж, старик в шлеме героя, наверняка какой-то ветеран войны, приветствовать два раза.
Лавенерес пробормотал это, почти не открывая рта и не переставая милостиво склонять голову, посылать полные достоинства улыбки и взмахивать руками.
– Самий – это мои глаза, и хотя якобы Дитя Огня всегда может прозреть пламя души, в толпе добиться этого сложно. Поэтому лучше положиться на него.
Княжеская колонна двигалась улицей, которую сжимали стены высоких зданий. Деана вообще не представляла себе, что можно ставить их таким образом, одно за другим. Выглядывая из-под балдахина, она насчитала четыре – а иной раз и пять этажей, увенчанных острыми крышами. Все стены сверкали белизной полированного мела, а каждое окно, балкон, двери прорастали лицами. Светлыми, смуглыми и совершенно темными. Словно бы все племена, известные человечеству, отослали своих представителей поприветствовать князя.
Сверху непрерывно сыпались цветы, зеленые ветви и дорогая материя.
Казалось, Белый Коноверин безо всяких условий признавал в Лавенересе своего владыку.
Маахир, встряхивая головой и торжественно трубя, вошел на площадь, выглядевшую так, словно кто-то вырвал в теле города огромную рану, длинную и широкую, шагов на двести, а потом выложил ее лоснящимися каменными плитами. Пространство наполняли тысячи людей, но часть мест ограждали ряды одетых в желтое воинов, там точно было попросторней. Судя по количеству шелка, золотого шитья и сотен ковров, лежащих прямо на каменных плитах, занимали те места аристократы и члены княжеского двора.
К счастью, для слонов и остального каравана оставили довольно широкие проходы.
Деана осмотрелась.
С левой стороны – стена, за которой находилось здание с таким числом куполов, стройных башенок, больших окон и ажурных украшений, словно выплетенных из паучьей пряжи, что даже она, девушка с гор, могла понять, на что она смотрит. Только княжеский да сказочный дворцы могли быть такими… до смешного непрактичными. Напротив дворца вставало строение куда больше и шире и, благодаря контрасту, мрачнее, словно старуха, хоронящая очередного мужа. У него был только один купол, зато широкий, в сотню шагов, опирающийся на множество колонн, между которыми развешаны были цветные ткани. Золото, желчь, старый мед, багрец. Цвета огня. К тканым, чуть подрагивающим стенам вели лестницы. Множество лестниц, заполненных сейчас людьми.
Глядя на это строение, Деана почувствовала запах горелого и вкус пепла на губах:
– Храм?
– Дом Огня. Самое святое место в княжестве. Нет. Самое святое место на всем Юге. Среди всех княжеств. Это там в последний раз явился людям Агар Красный. Тут заключил с ними перемирие. Здесь вечным огнем пылает его Око.
Гигантский купол выглядел построенным из каменных плит, но над его краем воздух немного подрагивал, словно над раскаленной солнцем пустыней. Иссарам знали, что после Войн Богов Бессмертные ушли в созданные для себя реальности, довольствуясь лишь силой, передаваемой через молитвы и жертвы верных. Но в некоторых местах дороги, ведущие в их реальности, были короче. Там удавалось услышать отголоски из божественных стран; сильнейшие из жрецов, постясь и умерщвляя плоть, медитируя и молясь, могли постучаться в их врата. По крайней мере так они утверждали. Множество культовых сооружений строили там, где сила бога была сильнее, а сотни лет молитв, хвалебных гимнов и поклонения сокращали расстояние между доминионом Бессмертного и его верными. Жрецы в таких местах черпали Силу прямо из реальности своего владыки и, хотя вне этих мест могли быть слабы и безоружны, в храмах равнялись с сильнейшими из чародеев.
По крайней мере некоторые.
Глядя на храм, Деана чувствовала Силу. Мощную и безжалостную. Силу огня, пожара, пожирающего целые леса, выжигающего тысячи миль степи, глотающего города, превращающего скалы в текучую массу. Она вспомнила некоторые из легенд иссарам. Агар был богом пламени, но сражался далеко на юге, поддерживая Лааль в ее кампании против Безликих. Его авендери  никогда не появлялись за южными краями пустыми, а когда война там утихла, – он ушел. И все. Могла вспомнить лишь несколько стихов, в которых звучало имя Владыки Огня.
Далекий, не слишком важный бог.
Но не здесь.
Здесь билось сердце его культа, аспектированная Агаром Сила чуть не выжигала ей чувства.
– У чародеев тут непростая жизнь, – пробормотала она, отводя взгляд от храма.
Лавенерес блеснул улыбкой:
– Правда? Это чувствуют все. Но и они могут здесь выдержать. Агар не мелочный завистливый бог, чего нельзя сказать о некоторых из его жрецов, и ни в одном из Свитков он не запрещал использовать магию или поклонятся своим Родичам. В конце концов, половина богатств приплывает к нам морем, а потому оскорблять Близнецов не слишком-то умно. А без благословений Лавейры наши поля могли бы стать бесплодны, и нам было бы нечем торговать; а Владычица Ветров уносит к пустыне тучи, которые на миг оживляют ту и открывают торговые пути.
Маахир остановился на середине площади, боком к храму. Остальной княжеский кортеж в порядке встал вокруг. Перед Домом Огня сохранили пустое пространство, где-то в сто шагов в ширину и в глубину. Исключительная расточительность в настолько запруженном людьми месте.
– Сойдешь вниз?
– Чтобы погибнуть под тысячью брошенных платков? В городе князь никогда не ходит пешком. Эвикиат предупредил меня, что приготовлена некая неожиданность. Ради блага трона, как утверждает. Якобы займет это лишь четверть часа.
Деана должна была о чем-то догадаться, когда на пустом месте появилась группа людей, одетых в странные наряды, с лицами, спрятанными под масками, а воздух прошили звуки дикой музыки. Пару десятков ударов сердца она вообще не понимала, на что смотрит: люди бегали, прыгали, вращали глазами и размахивали руками в диктуемом инструментами ритме, но в этом не было слишком много смысла. И только когда появились мужчины в серых одеждах, носившие маски с гигантскими ушами и хоботами до земли, она сумела разгадать нужный код. Это был рассказ. Рассказ, повествующий не словами, но жестами и музыкой.
Она вдруг увидела караван, идущий по пустыне. Двое мужчин в серых одеждах несли паланкин, в котором сидел князь, одетый, естественно, в белое. Она увидела нападение на караван, десятки грозных фигур, выскакивающих со всех сторон, ужасные чары, брошенные в ритме гремящих барабанов, князя с саблей в руках, кладущего трупы как минимум с десяток гротескно кривляющихся разбойников.
Самий без умолку болтал, пересказывая своему господину, что происходит.
– Ты правда убил десятерых бандитов? – прервала она монолог парня.
– Ни одного. Они поймали нас врасплох.
В следующей сцене неустрашимый князь, чья маска была раскрашена, словно лицо проститутки, стоял, гордо выпрямившись, окруженный двадцатью дикими бандитами, грозящими ему обнаженным оружием. Праведность, достоинство и отвага били от него так, что разбойники не смели приблизиться и на несколько шагов. Даже колдун, мрачный гигант в черной маске, искривленной в гримасе ярости, покачивался под воздействием ауры, бьющей от белой фигуры.
– Ой-ой, странно, что они не сопроводили тебя домой, предаваясь в руки палача.
– Поверь, есть минуты, когда понимаешь: слепота – это благо.
Князь наконец уступил, пусть и не без боя, и лишь потому, что заслонял своим телом маленького мальчика.
Близилась ночь, а потом бандиты внесли на площадь и бросили на камни еще одного персонажа. Она бы не распознала его, если бы не поймала взгляд, какой бросил на нее Самий. Мальчишка глуповато скалился.
Она смотрела на себя.
На себя, похоже изрядно потрепанную, поскольку вместо одежд на ней была лишь набедренная повязка и два свободных куска материи, что при каждом движении открывали ее ноги, а те несколько тряпочек наверху остались там, как она полагала, из-за недосмотра. Вместо маски актриса носила нечто вроде сотканного из тюля экхаара .
– Скажи, я и правда ползала на четвереньках, когда мы познакомились?
В следующих сценах князь, принимающий при каждой оказии гордые позы, учил девушку ходить, кормил с рук, и каждый его жест, похоже, наполнял ее суеверным ужасом, поскольку такого числа поклонов и коленопреклонений Деана не видела еще ни разу. Но со временем – в представлении это заняло каких-то сто ударов сердца – его врожденное благородство и доброта преисполнили дикарку преданностью. А когда бандиты появились снова, девушка вынула из-за пояса саблю – ответ на вопрос, как, проклятие, она могла там поместиться, стоил царства – и, сражаясь, словно безумная, поубивала всех. Получив притом смертельные раны.
– Надеюсь, что в этом месте я погибну.
– Боюсь, что, увы, я тебя спас.
И верно. Под сопровождение крайне жуткой музыки князь вышел на середину сцены и призвал Силу Агара. То есть набросил на себя плащ желтых и красных оттенков, что наверняка должно было символизировать пламя, и стоял так под безумствование труб и барабанов.
Потом появились хорошие, представленные мужчинами с птичьими клювами, одетые в желтые наряды, и все завершилось, как и следовало.
Деана некоторое время не знала, что сказать. Когда же она наконец привела ошалевшие мысли в порядок, то пробормотала:
– При ближайшей возможности представь меня тому, кто это придумал. Молю.
Он таинственно улыбнулся:
– Уж не скрежет ли сабли я слышу?
Она взглянула на свои руки. Тальхеры , оказывается, на палец вышли из ножен – сами собой, никак не иначе.
– То, что ты видела, это театр обенусий : увы, не могу перевести это название, оно слишком старое. Существует издавна, издавна венчает представлениями важнейшие события в истории княжества и всегда чрезмерен, но его творцы пользуются традиционной охраной, а потому, полагаю, их не стоит убивать. Это приносит неудачу. – Он отвернулся в сторону храма. – А кроме того, вот будь ты на моем месте, ты бы почувствовала, что тебе льстят?
Перед глазами ее возникла одетая в белое фигура в гротескной маске, выполняющая странные, смешные, преисполненные пафоса жесты.
– Кроме того, – Лавенерес махнул в сторону толпы, – ты можешь и не смотреть на представление. Вот я, например, просто прикрываю глаза.
Она улыбнулась:
– Ты улыбнулась?
– Нет. Это была плохая шутка. Что теперь? Во дворец?
Он сделался серьезен, ей даже показалось, что глаза его запылали. Словно в тумане зажегся огонек.
– Нет. Меняем планы. Самий, – посыпались быстрые слова на местном наречии.
Погонщик что-то фыркнул и крикнул:
– Вакуре. Цок! Цок!
Маахир принялся разворачиваться.
– Ничего не говори, выполняй, что скажу, и не задавай вопросов.
– Что ты делаешь?
– И что ты не поняла в последних словах? Одному из нас стоило бы подучить меекх.
Слон остановился перед храмом, поднял хобот и затрубил.
И двинулся по лестнице.
– Это Лестница Праведности. Существует легенда, что, если когда-нибудь в Коноверине дойдет дело до великой несправедливости, Пламень Агара спустится по ней и покарает грешников. – В голосе Лавенереса появилась тень горечи. – Будь это правдой, город давно бы уже сгорел до фундаментов.
Деана не видела, что происходит впереди, но, поскольку не слышалось криков ужаса или звука раздавливаемых тел, люди, похоже, успевали уйти с дороги. Она высунулась и оглянулась. Отряд воинов бежал по ступеням, раздвигая зевак и не позволяя, чтобы толпа сомкнулась вокруг слона. За ним во главе многочисленной группы придворных спешил мужчина в белом тюрбане.
Маахир добрался до растянутой между колоннами материи, остановился и затрубил снова. Из-за трепещущих стен доносились постукивания и скрежет металла.
– У этого храма не может быть каменных стен, потому что Око не любит оставаться закрытым. Потому наши жрецы придумали несколько механизмов, благодаря которым могут быстро поднимать и опускать заслоны между колоннами.
Лавенерес сложил ладони домиком, улыбка притаилась у него в уголках губ. Потом он приподнял брови:
– Ничего не скажешь? А-а, понимаю. Ты улучшила свой меекханский.
Вдруг заскрежетало сильнее, и стены цветной материи поехали вверх. Все сразу.
Впечатление, которое возникло у Деаны раньше: что она дышит гарью, а на языке ее – пепел, лишь усилилось. Чтобы о нем позабыть, она легонько поднялась и осмотрелась по-над плечом Самия.
Сотня мощных колонн поддерживала круг, бывший основой гигантского купола. Кроме них, не было ничего: ни лавок, ни подмостков или алтаря. Пустое пространство, чья центральная точка чуть приподнималась. Пол сверкал, словно зеркало, бледно-розовый полированный мрамор отражал все, потому казалось, что колонны торчат из воды.
Маахир ступил десяток шагов вперед и остановился:
– Теперь ты должна сойти. Князь первым садится на слона и последний с него спускается. Ну, кроме Самия, он погонщик. Не заговаривай ни с кем, кроме меня, отвечай на вопросы, выполняй поручения и, прошу, будь дикой воительницей, ослепленной величием и мощью Агара.
Деана спустилась на землю и отошла на два шага. Лавенерес перебросил ноги над барьером корзины и удивительно ловко спустился по веревке. Заботливо похлопал по боку животного.
– Подойди ко мне. Встань слева. – Он положил руку ей на плечо. – Идем к Оку.
Она даже не вздрогнула.
– К месту на возвышенности. Но нельзя переступать красную линию, которая его окружает.
Она послушалась: медленно, с удивлением понимая, с какой легкостью князь приспособился к ритму ее шагов. И как тихо он двигался. Если бы не легкое давление на ее плечо, могло бы показаться, что она в одиночестве.
Вокруг них рос шум. Пространство между колоннами заполняла толпа, люди вступали внутрь со всех сторон. Великий Кохир Двора был уже в десятке шагов за князем, но, похоже, не имел намерения вмешиваться. Что бы ни происходило, Лавенерес полностью контролировал ситуацию.
– Помедленней. Пусть побольше людей войдет внутрь. – Слепец двигался рядом, словно дух. – В конце концов, мы даем представление для них. На возвышении находится круг диаметров шагов в тридцать, который состоит из красных, чуть разогретых камней шириной в пару футов. Внутренности круга черны, покрыты слоем сажи. Остановись за несколько шагов от круга и, что бы там ни происходило, не входи в него. Только Кровь Агара имеет право там быть.
По другую сторону храма толпа выплюнула из себя какие-то фигуры.
– Три человека идут к нам, – проворчала она.
– Знаю. – Пожатие на плече должно было оказаться успокаивающим, но она почувствовала, как волоски на теле встают дыбом. – По бокам двое высоких и худых, посредине – пониже, широкий в плечах, в одеждах, вышитых багряными цветами. Я угадал?
– Да.
– Тот, посредине, – это Камень Пепла, мы, собственно, перечеркиваем сейчас его планы поставить нас… меня в положение покорного просителя с неясным статусом. По сторонам от него – Темная Искра и Ледяное Пламя. Третий и четвертый жрецы в иерархии храма.
– А тот, посредине, – первый?
– Нет, пятый. Первый идет позади тебя. Дитя Огня. Приветствую в Белом Коноверине, княжестве тысячи масок.
Толпа уже заполняла все пространство позади них, а ее щупальца почти смыкались вокруг центральной части храма. Словно живое создание вползало внутрь, ожидая… чего, собственно?
Деана подошла к возвышению, и каждый шаг наполнял ее рот пеплом. Шесть широких ступеней и плоский пол с черным кругом посредине. Когда она двинулась в ту сторону, ее остановил легкий, но решительный рывок за плечо:
– Я говорил: несколько шагов.
На противоположной стороне круга стояли жрецы. Лица их напоминали маски, вырезанные из желтого камня.
– Теперь я. А ты стой и, что бы ни случилось, не входи в круг. Если сделаешь это – погибнешь.
Сказав так, Лавенерес шагнул вперед и без колебаний пересек линию камней, над которой вставал разогретый воздух. Деана услышала общий вздох, словно тысяча мехов засосали воздух, и на миг в храме установилась полная тишина. А потом раздался рык.
Тысячи глоток грянули в триумфальном хоре, к которому через миг присоединился Маахир и остальные слоны, и только одна Деана молчала, не понимая, в чем тут дело.
Дым и пепел, пожалуй, навсегда поселились у нее во рту и на языке, а едва лишь она прикрывала глаза, как под веками ее взблескивало пламя. Сила Агара была в этом месте велика, как нигде более.
Князь добрался до жрецов, стоящих по ту сторону круга, а они низко поклонились ему. Деана не видела, говорил ли он им что-то: просто стоял, а они не смели выпрямиться, пока он не развернулся и не пошел обратно. По его лицу было непросто что-то прочесть, но то, как они стояли, как держали руки и плечи… Будь у них оружие, Деана начала бы опасаться за жизнь Лавенереса.
А он спокойным шагом вышел из круга почти в том же самом месте, где она ожидала его. Остановился, поднял руку в жесте благословения, а там, куда он поворачивался, люди падали на колени со склоненными головами. Триумфальный рык превратился в песню.
Когда он закончил, она без слова заняла место слева от него. Эвикиат справился с ситуацией, воины Рода Соловья уже очистили им проход к Маахиру. Она зашагала, едва лишь слепец положил ей руку на плечо.
На этот раз рука казалась тяжелой, горячей, словно едва вынутая из печи отливка.
– Едем во дворец. Мне нужно отдохнуть и помыться. И тебе тоже.

Интерлюдия

Холод: будто ныряешь в ледяную прорубь. И темнота. Не простая темнота, какую встречаешь ночью, под звездами, укрывшимися под пледом туч, – и не такая, которая сопровождает человека в тот миг, когда кошмар выталкивает его из страны сна, а до рассвета еще далеко. Эта темнота была абсолютной, почти ощутимой. И липкой, словно изготовили ее из черного студня.
Йатех осторожно вдохнул. Пахло влажной падалью и мокрым камнем. И солью.
– Иавва.
Голос Канайонесс подействовал, словно магическое заклинание: щелкнуло огниво, и маленький светильник разогнал тьму. Они стояли перед каменной стеной, что выгибалась дугой над их головами, словно остановившаяся в беге морская волна.
– Туда.
Черноволосая направила их по коридору к тяжелым дверям. Отворила их без малейшего раздумья, словно хозяйка, ведущая гостей по собственному дому.
Вонь ударила подло, в первый миг – сладковатой нотой, тотчас перешедшей в густой, душный смрад гниющего мяса, порченой крови, гангрены и отходов. Йатех остановился, словно наткнулся на препятствие. Иавва даже не сбилась с шага.
– Пойдем. – Слова, произнесенные Малышкой Канной, отдавали эхом, подсказывая, что впереди большое помещение. – Тут не настолько плохо, как пахнет.
Он вошел. Горевший светильничек не давал точно оценить величину помещения, но это не имело значения. Размер был не важен, потому что будь там даже и сто шагов диаметра, взгляд все равно притягивало то, что находилось в центре.
Черный меч, воткнутый в скалу на одну треть длины. Свет не отражался от его клинка и рукояти, что выдавало: он создан из какого-то матового камня. Или из другого материала, поглощавшего блеск. У самого меча находился труп мужчины. Почти голый, худой и покрытый мерзкими ранами. Кровь еще не успела загустеть.
– Должно быть, в дверях мы разминулись с духом этого несчастного.
Канайонесс присела и коснулась виска трупа:
– Почти. Но он не ушел в Дом Сна. Он здесь. – Она щелкнула указательным пальцем по черному клинку. – Еще одна горсть воспоминаний, чувство обиды, безумие и ярость.
В голове Йатеха молнией промелькнуло, что странно слушать, что именно она говорит о безумии и ярости, но он благоразумно промолчал. Тут, в этом месте, сейчас – любые слова были несущественны и глупы. Он чувствовал… голод.
– Ты знаешь, где мы? – Она глянула на него, и ее глаза показались ему такими же черными и матовыми, как и меч.
– Нет.
– У врат в царство, которое никого не намерено впускать в себя. У куска души, которая пытается сделаться чем-то бóльшим, чем просто дверь. Они кормили его вот уже много лет, десятки, а может, и сотни, не понимая, что именно они делают, а когда он начал просыпаться, открывать глаза и осматриваться – посчитали это знаком своего бога. Глупцы. Вот твоя общая душа, Керу’вельн, вглядись.
– Я не понимаю.
– Знаю, что нет. Подумай. Возьми сотни обиженных, силой вырванных из тела духов, чья жизнь проведена в крови, боли и унижении. Духов, не понимающих, почему это с ними случилось. Охваченных чувством обиды и несправедливости. Возьми мужей, жен, отцов, матерей и детей и преврати в это. – Она тронула тело ногой. – Тут никто не умирал легко. Влей это в единую форму, пусть смешаются. И киснут там десятки лет. Эти глупцы позабыли, что боль и страдание – первейшая, самая старая дорога к трансценденции. Они открывают душу, помогают создавать каналы, объединяют. Они превратили артефакт в ана’бога .
Казалось, черный меч танцует в свете лампы. Пульсирует. Расширяется и корчится.
– Это бог?
– Еще нет. Ему пока далеко до этого. Это ана’бог , часть, кусочек, зерно, если хочешь. Старое название и позабытый уже процесс. Медленно пробуждается, но, используя сердечник, которым является кусочек души истинного Бессмертного, он растет. Он никогда не был разумен, но разум появляется сразу после ловкости, а он… – Канайонесс склонилась и подняла руку мертвого мужчины: на предплечье, среди грязи и засохшей крови можно было распознать узор сломанного меча. – Он ловок. Нашел способ, чтобы дотянуться до большего числа душ, чем доставляют ему жрецы.
Йатех взглянул на татуировку и узнал ее. Кое-кто из солдат и стражников, которых он встречал во время службы у Аэрина, поверяли свою судьбу Владыке Битв.
– Они приносят ему в жертву собственных верных?
– И с чего бы у жрецов это вызывало проблему? Тут речь о чем-то другом. Вспомни.
Они мерились взглядами. Она смотрела на него со снисходительной улыбочкой.
– И что я должен вспомнить?
– Дорога. Или молитва, как вы теперь это называете. Двести двенадцатый и двести восемнадцатый стихи.
Слова нахлынули сами, хотя он не молился уже месяцы.
Я не стану носить ни знаков, ни символов на теле, ибо тело – это святыня, которая должна остаться чиста. А если изуродуешь его, пусть кожа моя будет ободрана ремнями, словно в день мести .
Иссарам не татуировали тел и не украшали их ритуальными шрамами. Им запрещала это вера. Схоже поступали и матриархисты в Империи, но сторонникам Великой Родни не запрещали культивирование своих обычаев. Слишком глубоко вросли они в человечьи души, чтобы искоренить их, не развязывая религиозных войн.
– И? Ты приказала мне забыть о старой жизни, а теперь я должен искать ответы в кендет’х ?
Улыбка Малышки Канны превратилась в гримасу раздражения:
– Забыть? Ты снова ничего не понял. Дурак. Кендет’х  – это ваша Дорога. А идя, мы используем ноги, а не голову. Как думаешь, отчего Харуда запретил вам татуировать и ставить шрамы на теле? Причем – после тысячелетий войн с Уничтожителями. Хотя этот обычай направлен не против них, я уверяю тебя, что ответ – в стихе двести восемнадцатом. Начни наконец думать, глупец!
Двести восемнадцатый стих. Почти такой же, как двести двенадцатый, хотя развивающий запрет.
И не позволь, чтобы изуродовали тело твое рисунками или шрамами, которые создают знаки, потому что лишь Твои руки могут меня объять, когда встану между ними наг в день Суда. 
…потому что могут меня объять …
Объятия. Он сглотнул. Меч вдруг стал выглядеть не как материальный объект, а как дыра в воздухе, трещина в форме оружия.
– Ты говоришь правду? Этот… ана’бог  готовится Объять людей?
Она кивнула:
– Да. Армия, которую он создает, будет почти непобедима, а душа каждого его сторонника, пусть бы он погиб в десятках миль отсюда, попадет к нему. Он пожрет их десять, двадцать тысяч за раз и перейдет определенный порог. И станет истинным богом.
– Ты хочешь его удержать?
Ему удалось. Она удивилась:
– Зачем же? Я не собираюсь убирать мусор за людьми. Они выкормили себе лжебога – пусть кланяются ему или убьют. Нет. Я хочу напомнить ему о том, чем он был в самом начале. И о форме, которую ему придали. Врата и меч. Я хочу, чтобы он этим и стал для меня. Мечом и вратами. В последний раз. А потом пусть начинает свою войну и Обнимает кого только захочет.
Черноволосая демонстративно осмотрелась:
– Запомни это место. Хорошенько. В следующий раз я хочу попасть сюда сразу.

Часть ІІ
Улыбка глупца

Глава 1

Она проснулась точно с первым гонгом. Белый Коноверин приветствовал всякий день семью ударами в гигантские бронзовые щиты, подвешенные на высочайшей башне дворца. Звук был глубоким, мощным, величественным. Разносился над городом, проламывая ночную тишину, объявлял всем существам, что вот он настал, новый день.
И конечно, безжалостно вырывал ее из сна.
Традиция, поясняли ей в первые дни, медленно и терпеливо, как неполноценному ребенку. В память о Семи Днях Тьмы, когда солнце не вставало над миром, и лишь свет Агара давал людям надежду. Деана до сих пор удивлялась, каким же чудом главная в Доме Женщин могла так подчеркивать большие буквы, что даже переводчик передавал это в беседе, но Овийя из Бадерхе имела самые разные таланты, а говорение большими буквами было лишь одним из них. Захоти женщина выслушать иссарскую версию этой легенды, Деана объяснила бы, что речь идет о Днях Траура, во время которых боги укрыли мир траурным покрывалом, чтобы оплакать всех погибших в Войнах с Нежеланными. А когда бы Деана захотела немного поспорить с такой надутой жабой, то вспомнила бы, что сделали это самые сильные из Бессмертных под предводительством самой Великой Матери, а потому странно, что Агар не принимал участия в тех событиях. Разве что не был слишком уж важным богом.
Естественно, именно от этого ее предостерегал отравитель, но все равно порой хотелось ей сделать нечто такое затем лишь, чтобы проверить, можно ли вывести распорядительницу Дома Женщин из равновесия. Ох, конечно же, Овийя из Бадерхе умела злиться, причем всерьез. Тогда она любезно улыбалась, начинала говорить тише, складывала ладони на подоле в скромном жесте. Когда в таком настроении она появлялась в коридорах дворца, младшие служанки теряли сознание, а старшие сбегали, как стайка мышей, замеченных котом. Как гласил слух, за последние семь лет трое из ее подопечных кончили жизнь самоубийством.
На Деане Овийя из Бадерхе лишь раз испытала свой вежливый голос и легкую, чуть сочувствующую улыбку – сразу после того, как Деана появилась в этой части дворца. Они обменялись всего несколькими фразами, причем через переводчика, который владел жестковатым купеческим меекхом, – и сразу поняли, что не полюбят друг друга. Деана никак не могла этого понять: распорядительница Дома казалась совершенно искренней, руки ее, лицо и глаза выражали исключительно заботу. И все же с каждой фразой между ними вырастала ледяная стена.
Естественно, Овийя удивлялась ее свершениям, но одновременно ее переполняло сочувствие к бедной девушке с гор, которую каприз судьбы забросил так далеко от дома. Это ведь ужасно, так внезапно оказаться в большом городе. Улицы, многоэтажные дома, канализация, акведуки… Не ошеломляет ли это ее? Хорошо ли она будет чувствовать себя во дворце? В Коноверине наверняка немало ее земляков, некоторые стражи караванов – иссары, наверняка она чувствовала бы себя лучше среди… Ах, князь приказал, чтобы она жила в Доме Женщин. Конечно же. Я сейчас приготовлю комнаты. Велеть ли расстелить постель на полу? Даже переводчик, толстый чиновник в лавандовом атласе, в этот момент начал потеть и бросать на Деану испуганные взгляды, но старшая женщина была просто-таки оазисом заботы и чувства долга. Кровать может показаться очень неудобной для того… О, да, наверняка иссарам… я верно произнесла?.. иссарам знают о кроватях. Эту одежду странника мы, несомненно, сожжем, пустынные насекомые… э-э, ну да, выстираем. И я пришлю кого-нибудь, чтобы пошили другое.
Дворцовые амри , естественно, в ее распоряжении. Сколько нужно невольниц?
Невольницы…
Деана, конечно, знала, что те здесь есть, но не думала, что их настолько много. Сухи объяснил ей по дороге, что в княжестве три основные группы невольников. Кайхи , или грязные, – нижайшая из них, работают они в шахтах и на плантациях. Аувини , пепельные, – средняя каста невольников, которых обычно используют в ремесленных мастерских, прядильнях и ткальнях. И амри , называемые домашними, – каста, охватывающая невольников, обученных отдельным умениям: учителя языков, доктора, музыканты, повара, личные слуги.
Это среди невольников Роды Войны рекрутировали своих воинов, выбирая молодых парней и безжалостно тренируя их годы и годы, а взамен обещая свободу им и лучшую судьбу для их семей. Невольники работали и на плантациях, пряли и красили шелк, строили, корчевали джунгли, кормили, убирали и подтирали задницы хозяевам. В Коноверине цена человека была числом шей, украшенных невольничьими ошейниками и сгибавшихся перед ним.
Нет. Ей не нужны невольницы. Ни одной.
Конечно. Наверняка в ее селе… она ведь из села, верно?.. в ее селе никто не мог содержать невольников. Это понятно.
Деана впервые видела, как кто-то, невинно улыбаясь, выпускал на нее издевку за издевкой, оскорбление за оскорблением. Словно нашла она на другом конце мира сестру Ленганы х’Леннс по духу.
Деана на половине беседы отвернулась и направилась к окну. Увидела шок и ужас на лицах нескольких стоящих поблизости женщин, но проигнорировала это. Она не была рабыней, запуганной служанкой или княжеской наложницей. Она находилась вне иерархии Дома Женщин, а Овийя из Бадерхе не имела над ней никакой власти. И лучше бы ей это сразу себе уяснить.
– Я буду гостьей князя три-четыре месяца, – обронила Деана, наслаждаясь раскинувшимся за окном садом. – На это время мне нужна отдельная комната с окнами с солидными ставнями и шторами и постель с балдахином. Дверь с замком, ключ к которому будет только у меня. Много свободного места для тренировок и собственная ванна с таким количеством воды, сколько мне будет нужно. Служанка только для уборки и чтобы приносить еду. Постарше и с детьми. Они – рассудительней.
Оглянулась через плечо и с определенным удовлетворением заметила, что ей удалось рассердить женщину.
То есть улыбка Овийи сделалась шире, а в глазах появилась готовность служить.
– Конечно, – перевел мужчина в лавандовых одеждах и с явным облегчением покинул комнату.
Итак, последние десять дней Деана провела в том, что можно было считать или кельей для раскаяния, или тюрьмой для благородной дворянки. Получила комнату в забытой самим Агаром части дворца с парой окон, выходящих на слепую стену и снабженных к тому же ставнями, постель, окруженную слоями тюля, и медную ванну. Ничего больше. Даже столика, на который можно было поставить поднос с едой.
Ставни были разумным решением, как и балдахин, который берег ее не только от чужих взглядов, но – прежде всего – от роев надоедливых насекомых. Но отсутствие мебели, на которой можно было бы присесть или оставить одежду… Следы на мраморном полу свидетельствовали, что еще недавно под стеной стояли какие-то комоды, а на середине помещения лежал ковер, но распорядительница Дома Женщин проследила, чтобы ее дикая гостья получила только то, о чем попросила.
И ничего кроме.
Первый день Деана даже прикидывала, хочется ли ей начинать войну с этой наглой сукой, но, поразмыслив, решила, что, пожалуй, нет. Через несколько месяцев она будет дома, и потому не было ни малейшего смысла вести эти сражения. Кроме того, если Овийя ее серьезно раздразнит, Деана всегда может пойти и отрубить ей голову.
Вместо этого она прошлась по ближайшим комнатам и забрала оттуда небольшой столик, два стула и, с помощью слегка напуганной служанки, – что-то вроде небольшого шкафчика. Даже если Овийя узнала об этом грабеже, никак не отреагировала. Да, впрочем, после первой встречи Деана ее и не видела.
Две служанки в летах четырежды в день приносили ей еду, всегда останавливаясь и стуча в дверь. Раз в день, вечером, наполняли ванну водой. Ванна… Дома Деана пользовалась такой один, много – пару раз в месяц, причем вместе с несколькими другими женщинами. Тут ванна находилась в полной ее собственности – как и возможность отмокать, сколько душе угодно. Существовали вещи, ради которых она готова была сбросить маску дикой, твердой, словно скала, воительницы, и ежедневные омовения являлись именно такой вещью. Впрочем, они были необходимы и по другим причинам: в Коноверине все время царила жара, причем жара совершенно иная, чем в пустыне. Влажная, душная, липкая и отбирающая силы. Человек уже в миг облачения в свежие одежды тонул, казалось, в собственном поту.
Купание было необходимостью.
И наслаждением, что расслабляло уставшие мышцы, очищало разум и позволяло забыть, что ею никто не интересуется.
Деана не получала никаких новостей от князя, никаких вопросов о самочувствии, здоровье или о том, хорошо ли ее принимают. Дни ее состояли из молитв, купания, еды, тренировок с оружием и без, из медитации, купания и сна.
Тренировалась она часами, сперва неторопливо, радуясь, что она вообще может удержать тальхеры  в руках, а потом все быстрее и интенсивней. Тело находило ритм сражения с тенью, обучалось новому оружию, чуть иному, чем ее предыдущие сабли. Уже на четвертый день она без проблем, лишь после серии дыхательных упражнений, нашла в себе сани  и была удивлена его силой. В боевом трансе она исполнила серию упражнений известных как Полет Цапли, и это заняло у нее только двадцать два удара сердца, хотя без транса требовалось не менее тридцати. Да, она возвращала силы и не могла жаловаться.
Вот только этот тупой, безнадежный, мерзкий, как жаба, глупец совершенно ее игнорировал. Стоило этой мысли прийти в голову, и Полет Цапли длился восемнадцать ударов сердца. А купание – целый вечер, хотя под конец вода оставалась едва теплой.
Она, естественно, знала, что дворец, мягко говоря, кипит. Порой она позволяла себе короткие прогулки коридорами Дома Женщин, откуда открывался хороший вид на площадь перед главным строением. Гонцы метались туда-назад, пытаясь не стоптать сотни клиентов, что оккупировали аллейки, газоны и главную дорогу, свет в окнах княжеской части дворца никогда не гас, к отрядам Соловьев присоединялись другие воины, одни одетые в зеленое, другие – в коричневое.
Глядя на них, Деана видела, что все три группы пытаются не пересекаться, двигаясь по одним им видимым линиям и взаимно игнорируя друг друга с осторожностью людей, ступающих по стеклянной поверхности. Это выглядело бы даже смешно, не носи все они оружия. Что бы там ни происходило, князю стоило начать беспокоиться.
«Вот только какое мне дело до беспокойства человека, который, похоже, абсолютно обо мне позабыл?» – подумала она, в очередной раз вертясь на сбитой постели. Под балдахином, хотя он и хранил от непрошеных взглядов и роев ночных насекомых, было душно. Она встала, проклиная утренние гонги, омылась в воде из вчерашней купели и оделась. Молитва, короткая тренировка, которую лучше всего делать на пустой желудок, стук в дверь.
Стук. Рановато для служанок с завтраком.
Она надела сабли, проверила, легко ли те выходят из ножен, и потянулась за ключом. Едва не ухмылялась. Вела себя словно узник, радующийся смене рутины дня, а это могло обещать только проблемы.
Правда, узники обычно не носят оружия.
Она повернула ключ – после третьего, чуть более громкого стука.
За дверью стояла женщина.
Прекрасная, как закат солнца, как огненная лошадь в полном галопе, как пантера, греющаяся на скале. Высокая и стройная, с красными полными губами, абрикосового оттенка кожей и большими, темными глазами, подчеркнутыми тенями цвета вечернего неба. И казалось, глаза эти прошивают Деану навылет.
Она почувствовала укол зависти. Та, у которой подобное лицо, одной улыбкой бросит к своим ногам любого мужчину. Такое лицо – это оружие, меч и щит одновременно.
Боги бывают несправедливы.
Но сейчас улыбка прибывшей напоминала оскал бешеного пса. Что ж, Деана глянула в коридор, но были они лишь вдвоем.
– Я Варала из Омера, – начала первой женщина. – А ты – Деана из иссарам.
Говорила она на меекхе, и уже это казалось довольно странным. Впрочем, могло ли быть иначе в княжестве, что выковало свою силу в торговле с Империей?
– Верно.
– Я пришла тебя увидеть. Прежде чем выеду.
– Выезжаешь?
– Да. За новыми девушками. А ты должна держаться подальше.
– От чего?
– От него.
Абсурд этой сцены начал доходить до Деаны лишь через несколько мгновений.
– Войдешь? – Она вспомнила о законах гостеприимства.
Варала покачала головой и взглянула на нее с явным презрением:
– Я слышала сплетни. Он – не для тебя. И ты никогда не займешь моего места. То, что было в пустыне… осталось в пустыне. Ты спасла ему жизнь, получишь свое золото и уедешь. Понимаешь?
Теперь она поняла. Прекрасная незнакомка в – она присмотрелась внимательней – одеждах, скроенных словно для того, чтобы рвать их нетерпеливыми мужскими руками, проведала дикую пустынную львицу – спасшую жизнь молодому князю, – чтобы обозначить свою позицию и установить иерархию. Начнут ли они теперь драться, пищать и вцепляться друг другу в волосы?
– Знаешь, – не скрывала Деана веселости, – в моей земле, если две женщины жаждут мужчину, иногда в ход идут сабли. А здесь? Станем дуэлировать… верчением жопок?
Варала заглянула ей в глаза, и в комнате вдруг стало очень холодно.
– Ты меня недооцениваешь. А может, ты уже оценила меня и решила, что можешь относиться ко мне снисходительно? Что-то мне кажется, что ты не проживешь во дворце слишком долго, мое бедное дикое дитя…
Она усмехнулась еще раз, а Деана вдруг взглянула на нее иначе. Это «дитя» не прозвучало оскорблением. Женщина была намного старше, чем могло показаться на первый взгляд, – не двадцать с небольшим, не тридцать. Варала могла бы быть ее матерью.
– Я Первая Наложница князя. Это я решаю, куда он засеет свое святое семя, и предпочла бы уж, если позволишь мне искренность, чтобы он выпустил его на покрывала. Я пришла тебя предупредить. Не пытайся привязать его к себе благодарностью. Не старайся получить то, чего ты не удержишь в руках. Меня здесь какое-то время не будет, но при возвращении я не хотела бы… разрешать ваши проблемы.
Деана ответила пожатием плеч:
– Я не спала ни с каким князем, – странно, но она не чувствовала, что врет. – И мне не хочется это менять. Я ависса  во время паломничества, а когда пути снова станут проходимы, я вернусь к себе. Ты довольна?
И закрыла дверь перед носом Варалы.
Так, как сделала бы это любая неотесанная дикарка.
Несколько ударов сердца – и снова раздался стук. Она снова открыла дверь сердитым рывком и замерла при виде мелкой фигурки, посылающей ей шутовское подмигивание. Самий.
– Сюприс, – заявил он гордо на языке иссарам, лыбясь от уха до уха.
– Сюрприз, – поправила она, широко улыбаясь. – Настоящий сюрприз.
– Насто… ящий?
– Да. Настоящий. Где твой господин?
Он замахал руками и улыбнулся еще шире, языком тела показывая что-то вроде: «Не знаю, что ты мне говоришь, но я рад тебя видеть».
– Если ты спрашиваешь о князе, то он спит. – Сухи выступил из ближайшей тени. Он носил цвета пустынного паука, вышитый золотой нитью жилет, белую рубаху и белые штаны. – Впервые за последние четыре дня. Правда, потребовал от меня еще одну порцию калей , но я отказался. Что был бы из меня за отравитель, когда бы убивал людей случайно? Как ты себя чувствуешь?
– Неплохо. Хотя думала уже, что все обо мне позабыли. Ну, может, кроме той женщины, которая приходила сюда недавно.
– Варала? Я разминулся с ней в коридоре, и, глядя на ее лицо, честно говоря, я полагал, что наткнусь здесь на твой труп. Она была любовницей старшего князя, а сейчас ее позиция неустойчива. По крайней мере пока она не залезет в постель к новому. Зачем приходила?
Это объясняло цель загадочного визита. Обязанности заставляли Первую Наложницу покинуть дворец, и потому она пришла… обеспечить свое возвращение. Деана отмахнулась в знак того, что это совсем неважно:
– Собаки метят свою территорию. И некоторые – совершенно без нужды.
– Хорошо. – Сухи, похоже, решил, что если они обе пережили встречу, то не стоит продолжать. – И нет, не все о тебе забыли, просто у нас есть проблема, связанная с передачей власти так, чтобы не пришлось счищать со всех стен кровь. И, может, нам даже удастся. Роды Тростника и Буйвола подтвердили свою преданность, а местный храм шлет гонцов, заявляя о верности. И все делают это с такой истовостью, что я приказал князю есть лишь свежесорванные плоды и пить только что зачерпнутую из источника воду. И каждую ночь спать в другой комнате. А что у тебя? Уже познакомилась с Овийей?
– Да. Я ей не понравилась.
– Отнюдь нет. Если бы ты ей не понравилась, спала бы в хлеву, а питалась помоями после свиней. Поверь мне. Мы можем войти?
Они бесцеремонно зашли внутрь. Самий вскочил на кровать и протянулся там во весь рост, отравитель присел на краешек стула.
– Ты и правда ей понравилась. Собственная ванна, кровать… ну-ну. Скучаешь?
– Нет. Я обожаю торчать целыми днями на одном месте.
Парнишка перевернулся на живот, подпер голову двумя руками и произнес несколько слов, одновременно задирая брови.
– Спрашивает, обменяетесь ли вы языками.
– Обменяемся?
– Прости, он из цалдихов, а они, кроме того, что прекрасные укротители слонов, всегда думают в категориях торговли. Он спрашивает, научишь ли ты его иссарскому языку в обмен на уроки суанари .
– А что оно такое?
– Язык улицы, язык города, язык княжества. На суанари  ты сумеешь поговорить везде: в конюшне, на базаре, в караване и в порту. Естественно, он не может предложить обучить тебя геийву . Язык Огня – это язык дворца, язык чиновников и жрецов. На нем не могут говорить чужеземцы.
Деана взглянула на одного, на другого. У обоих были совершенно невинные лица.
– Это он вас прислал, верно?
– Кто?
– Князь. Намерен дать мне занятие, чтобы я не наделала проблем. Обучение языку? Отчего не шитью?
– Может, оттого, что вышивать ты уже умеешь. По крайней мере так можно думать на основании того, что ты сама шьешь свои одежды. И – нет. Он не присылал нас, и не нужно вздыхать с таким разочарованием.
– Я не…
– Князь о тебе спрашивал. При мне – раз, наверное, десять. Если бы он этого не делал, кто-нибудь из придворных уже попытался бы тебя использовать в интриге, но, пока известно, что Лавенерес посвящает тебе хотя бы сколько-то там внимания… Они боятся. Естественно, пока что. А мы, с той поры как приехали, ведем игру со жрецами, купеческими цехами и аф’гемидами  Родов Войны. Религия, торговля, политика, жажда власти. Князь Обрар Пламенный из Камбехии прислал посла с вопросом, может ли он пройти испытание Оком. Очередное. Аф’гемид  Рода Соловья просит о позволении вывести две тысячи людей в Манаковен. – Отравитель разгибал пальцы, словно у него были проблемы со счетом. – Аф’гемид  Буйволов хочет согласия на объятие Винесеном кайхов  или на превентивное очищение. Манихи в страшном сне не мог предвидеть, что у нас окажется столько грязных. Тростники же против, желают взятки и высылки людей в рудники, хотя сокровищница княжества может этого не выдержать. Шпионы при дворе Деменайи доносят, что среди аувини  ширится матриархизм, а к тому же они не избегают контактов с грязными. Ты понятия не имеешь, о чем я говорю, верно?
– Ни малейшего.
Он сложил ладони домиком: жест, который она уже видела у князя.
– А это только горсточка рапортов и проблем, какие Лавенерес должен решить, причем – за один день. Потому не отказывайся, а используй шанс. Суанари  – простой, повсеместно распространенный язык. Ты должна его быстро освоить, потому что частично он происходит из древних вариантов иссарского.
– Правда?
– О да. Хотя я, возможно, и преувеличиваю насчет «происходит». Когда безумный пророк навязал вам ношение повязок и прочие странности, часть твоих кузенов сбежала на юг – как понимаю, выбор у них был невелик: эмиграция либо меч, – и представь себе, они попали к нам. – Глаза Сухи блеснули холодной голубизной. – Тогда, понятное дело, еще не было королевства Даэльтр’эд, название это появилось только тысячью лет позже, но твои побратимы добавили свою кровь к нашей. И язык. Но знаешь, прошло уже две с половиной тысячи лет, а потому не надейся на многое.
– Это масса времени. Даже для легенд и мифов. Они не должны говорить правды.
– Согласен. Потому у цивилизованных людей есть библиотеки, где они собирают знание о своем прошлом. А нынче и всю массу того мусора, что зовется философскими трактатами или поэмами. Здешняя библиотека – самая большая в мире, или, по крайней мере, к югу от Анааров, а потому если я вычитал в ней историю об изгнанниках с северного Травахена, которые сбежали от религиозных фанатиков, то могу ей верить.
Деана почувствовала нечто вроде удивления. Похоже, этот человек ничего не боялся.
– Ты ведь знаешь, что если бы ты при другом иссаре назвал Харуду безумным пророком, а его учеников фанатиками – у тебя бы уже обрубили то да это?
– Я так слышал. Но ты немного другая, чем твои побратимы. Словно ты носишь больше одной маски, – проворчал он тихо, а в нее ударила содержащаяся в тех словах правда. – Так как, обменяемся? Суанари  за иссарский?
– Обменяемся. И тут на нем говорит каждый?
– Да. Даже Лавенерес.
– Хм, язык иссарам редкий, древний и ценный. Я не уверена, что это хороший обмен.
Сухи улыбнулся, как видно потешаясь над торгами, и перевел. После чего выслушал ответ.
– Он согласен. Говорит, что добавит еще и уроки языка погонщиков слонов и покажет тебе тайный ход на кухню.
– И зачем мне язык погонщиков слонов? А в кухню мне можно и не прокрадываться. У меня больше еды, чем помещается в животе.
Должно быть, мальчишка догадался о ее ответе, поскольку выплеснул из себя серию слов, не ожидая перевода. Сухи причмокнул, удивленный:
– Ну-ну. Должно быть, ему очень нужно. Сказал, что если ты согласишься, то представит тебя Маме Бо. А уж поверь, это настоящая честь. Даже я ждал такого добрых десять лет. Советую тебе соглашаться, если не хочешь его оскорбить.
Она взглянула на Самия, который впервые с того времени, как они спаслись из плена, выглядел напряженным и очень серьезным.
– Значит ли это, что мы отсюда выйдем?
– Да.
– Тогда скажи ему, что это честь для меня.

* * *

Они выбрались боковым входом, и стражники совершенно не обратили на них внимания, словно компания отравителя и княжеского погонщика слонов заменяла пропуск. Урок начался по дороге, они называли друг другу имена попадающихся предметов на двух языках. Меняясь ими, как назвал это Самий.
– Корас , – она махнула в сторону окна.
– Ланце. 
Она показала на масляную лампу:
– Убий лоуа. 
– Соаганрех. 
Пол.
– Ваайх. 
– Хах. 
И так далее. У паренька была прекрасная память, он мигом повторял любое выражение, причем с нужным акцентом. Деана какое-то время развлекалась этой «торговлей», нашла даже несколько слов, которые, казалось, подтверждали информацию об иссарских отщепенцах, не захотевших подчиняться Закону Харуды. Наурин  – пряжка пояса, звалась тут наурен , а ножны сабель – говари  вместо коавари . Согласно Закону, достаточно четырех поколений смешивания крови с чужаками и неприятия традиций, чтобы перестать быть иссарам, а миновало их уже несколько десятков, потому к людям этим мало подходило даже название кузенов, хотя то, что они помнили столь давние события, хорошо говорило об их собраниях книг. Деане захотелось проведать коноверинскую библиотеку, хотя она и понимала, что в таком деле не лишним будет переводчик, а потому придется подбивать Сухи, чтобы тот ее сопровождал.
– Еще далеко?
– Загоны слонов находятся в полумиле от дворца, за той рощей. – Отравитель указал на ряды старательно ухоженных деревьев. – Благодаря этому не слышно вони, а их рев не слишком давит на уши. Да и у молодежи там достаточно места для игр. Иначе все наши садовники от отчаяния покончили бы с собой. – Он улыбнулся. – Слоны… Говорят, на их плечах возведено все в княжестве. Они корчевали джунгли, перетаскивали бревна, передвигали камни. Теперь делают то же самое, а когда приходит война, надевают доспехи и выступают в бой, окруженные отрядами наувахи .
– Кого?
– Легкой пехотой, пращниками, метателями дротиков и лучниками, которые чаще всего происходят из семей погонщиков. Никто не сражается так яростно, защищая своих животных, как они. Никакая кавалерия не нападет на отряд слонов, да и никакая пехота не выдержит напора этих гигантов. Но некогда… некогда белая слониха была чем-то бóльшим, чем просто праздничным развлечением. И некоторые до сих пор об этом помнят, – сказал он со значением.
– Ты снова меня предупреждаешь?
– Да. – Мужчина показал на радостно подпрыгивающего Самия. – Иссары не славятся тактичностью, и ты разобьешь ему сердце, если выразишь презрение к тому, что он ценит.
Их окружили деревья с широкими листьями, из-под которых свешивались кисти разноцветных плодов. Вокруг росли кусты, постриженные строгими формами, кружили стаи бабочек и сотни птиц – цветных и громких. Под деревьями сосредоточенно шагали люди в тесных рубахах и штанах до колен, на головах они носили широкие шляпы. Ни один не поднял от земли взгляда, даже когда они чуть не наступили на одного.
– Что они делают?
– Собирают птичьи кучи.
Только теперь она заметила, что каждый из них имеет сотканный из газовой ткани мешочек, наполненный мелкими темными шариками.
– Зачем?
– Для анвайи . Это напиток, что делается из зерен ваолей . – Отравитель указал на гроздь плодов. – Сами плоды ядовиты, хотя из них можно добыть отвар с легкими возбуждающими свойствами. Сырое зерно их не пригодно ни к чему. Зато, если плод съеден попугаем, а потом выведен наружу, появляется гри , зерно наполовину переваренное, из которого желудочные соки птиц вытянули весь яд, оставив лишь эссенцию. Анвайя  – это княжеская редкость, чуть горькая, с привкусом ванили, оживляет ум и тело, прибавляет витальные силы, гонит прочь дурные мысли.
Они прошли мимо очередного собирателя птичьих отходов.
– Это специально выращенные деревья и специально подобранные птицы. А унция гри  стоит своего веса в серебре. Потому не удивляйся, что они не обращают на нас внимания. О, вот и загоны.
Загоны слонов выглядели как готовый к обороне боевой обоз. Ров с кольями на дне, частокол из бревен в два фута, сторожевые башни, ворота, которые, казалось, выдержали бы и удары тяжелого тарана. Это тянулось на несколько сотен шагов в каждую сторону.
Самий развел руки, словно говоря: «Это все мое». Широко улыбнулся.
– Ну ладно, веди. – Деана кивнула, указав на ворота. – Это ведь твой дом.
Он провел их небольшой калиткой, помещенной в стороне от главного входа, – прямо на большую площадь. Несколько мужчин здесь приветствовали его ласковыми улыбками, но, похоже, вид отравителя и иссарской женщины удержал их от того, чтобы приблизиться. Впрочем, им было чем заняться: одни собирали лопатами и грузили в мешки огромные куски дерьма, другие поливали водой и отмывали шершавые плиты. Из-за ближайшего дома донесся громкий рев слона.
Самий направился туда. Они миновали еще одну гигантскую дверь и оказались в помещении, которое по размерам было не меньше тронного зала. Если, конечно, где-то нашелся бы тронный зал с глинобитным полом, посыпанным соломой. Поток света, врывающийся в ворота, разделялся напополам, углубляя тени по обе стороны и решительно мешая точной оценке размера.
Мальчишка побежал налево и исчез в тех тенях. Потом вынырнул, шаловливо улыбаясь и махая рукой. «Пойдемте». Потом отступил под стену.
Сухи легонько подтолкнул ее вперед:
– Ступай, это твоя аудиенция.
Деана чувствовала тут какое-то коварство. Проклятие, да у отравителя было такое невинное лицо, словно он подавал ей бокал, наполненный всеми известными ядами, а Самий выглядел словно ребенок, прячущий за спиной дохлую крысу. Кроме того, в тени что-то двигалось и побулькивало.
Что ж, вроде бы иссарам ничего не боятся.
Поток воды ударил ее в грудь, когда она была всего в трех шагах от мальчишки, и моментально ее вымочил. Она не выругалась, не отскочила и не выдернула оружие. Спокойно сделала те три шага и, войдя в тень, встала лицом к лицу с величием.
Ей оказалось сложно оценить размеры этого слона. На первый взгляд он был даже больше Маахира, выше и массивней. Гигантские уши выглядели словно небольшие паруса, почти прямые бивни достигали земли, а свисавший между ними хобот напоминал выгнутую ветку векового дерева. И он был стар. Сморщенная кожа свисала свободными складками, в ушах виднелось несколько больших дыр, бивни пожелтели и стали матовыми. Но все же Деана чувствовала бьющую от него силу, мощь, спокойствие и красоту, которую дает большая и мудрая жизнь. В глазах животного, темных, с густыми ресницами, заметны были мудрость и радость. И немного злого юмора.
– Мама Бо, как я полагаю?
Насмешливое фырканье и легкое потопывание передней ногой были достаточным ответом для Деаны. Серая змея хобота потянулась к экхаару , девушка легонько придержала его ладонью.
– Отвернитесь. Немедленно.
Отравитель, догадавшийся, в чем дело, отозвал Самия несколькими нервными словами. Она дала им десять ударов сердца и медленно сняла повязку.
Они минуту смотрели друг на друга: столетняя слониха и девушка из горного племени. Кончик хобота аккуратно притронулся к ее щеке, носу, губам. Потом поднялся вверх и издал гремящий звук.
Снаружи ответили другие слоны.
Деана закрыла лицо и оглянулась. Мужчина и парень стояли спиной к ней с опущенными головами. Она чуть не засмеялась, глядя на столь демонстративную осторожность.
– Можете поворачиваться.
Они подняли головы и широко улыбнулись. Оба.
– И что же это значило? Этот звук?
– Мама Бо тебя приняла. И даже полюбила.
– А когда бы не полюбила?
Сухи пожал плечами:
– Мы наверняка уже соскребали бы твои останки с пола.
– Понятно.
Они подошли к слонихе втроем. Самий ухватил ее за ухо, уперся стопой в приподнятую ногу и несколькими быстрыми движениями оказался на спине колосса. Мама Бо фыркнула, набрала воду из ведерка и окатила его, вызвав вспышку дикого хохота. Деана подошла и посмотрела на слониху поближе. Кожа ее имела белый цвет, словно бы светло-серый с оттенком розового. Деана прикоснулась к боку животного, надеясь, что на пальцах ее останутся следы.
– Она белая, – сказал Сухи.
– Скорее, серо-розовая.
– То есть белая. Именно такой цвет у белых слонов: если повезет, рождаются раз в несколько десятков лет. Такие животные символизируют счастье, порядок и гармонию, они редкие и бесценные. Потому Мама Бо не принимает участия в дальних походах или войнах, поскольку она могла бы погибнуть, и бóльшую часть времени проводит под крышей, поскольку кожа ее плохо реагирует на солнце. Ей уже пятьдесят, но она единственный такой слон во всем княжестве. Вроде бы в Айши есть еще один, но его никогда не показывают, а потому я в этом сомневаюсь.
– Пятьдесят лет – это много?
– Для слона – весьма. Она еще не умирает, но уже не рожает, а ее роль – предводительствовать стадом. И бóльшая часть княжьих слонов – ее дети, внуки и правнуки, а потому нам приходится обогащать этот род животными из других городов. А еще два раза в год она идет во главе Процессии Цветов, увешанная белыми лилиями, ведя двадцать самых больших слонов князя. Это ее праздник. Следующий будет через три месяца, возможно, ты его увидишь.
– Возможно.
Отравитель смотрел на нее, прищурившись:
– Ты ведь не понимаешь, что тут произошло, верно?
– Если не считать, что меня облили водой?
– Нет. Ты и правда не понимаешь? – Он покачал головой, явно веселясь. Похлопал по морщинистой ноге слонихи. – Это Мама Бо. Мать, бабка и прабабка слонов из Белого Коноверина, которые с нами настолько же долго, как и сам Агар. Летописи гласят, что слоны сражались бок о бок с нами в войнах против Нежеланных, причем их род не прерывался веками. Проклятие, мы за это время успели сменить с десяток династий, даже Кровь Агара владеет княжеством не более тысячи лет. Но родовые древа княжеских слонов длиннее, чем у всех здешних аристократов вместе взятых. Ты стоишь перед живой легендой, наследницей сотен поколений и надеждой для сотен следующих. Полагаешь, что всякий может вот так войти и…
– Быть облитым водой?
Он посмотрел на Деану мертвым взглядом:
– Собственно, зачем я это тебе говорю? Это словно… проклятие, это невозможно перевести, не утратив большей части смысла. Словно сыпать соль в море, если понимаешь, о чем я.
Она чуть склонила голову:
– Понимаю. И не переживай, я знаю, какая это честь. – Деана похлопала серо-розовый бок. – Она чудесная. Большая, красивая, сильная. В горах мы называем таких оноус , и этого я тоже не сумею перевести. Мы так говорим при виде песчаной бури, движущейся над землей, мощной и спирающей в груди дыхание. Или о ком-то, кто исполнил особенно сложный, почти невозможный удар. А она именно такая: почти невозможная, мощная и прекрасная. Оноус .
Его взгляд смягчился.
– Ну вот. Может, для тебя и не все потеряно.
Слониха тряхнула головой, засопела, булькнула и громко выпустила газы.
Деана задержала дыхание, но даже сквозь экхаар  почувствовала, как щиплет ей глаза. Обменялась взглядом с отравителем, и они – все еще стиснув губы – вышли наружу.
– Это тоже было оноус ? – спросил он, судорожно глотая воздух.
– О да. Решительно – оноус . Песчаная буря так не умеет. – Деана едва поборола желание приоткрыть экхаар  и вдохнуть поглубже. – Говоришь, их используют на войне?
– Все время. Не многие выдержат атаку боевых слонов.
– А ты уверен, что их ставят нужным концом к противнику?

* * *

Этот день был полон оказанной чести. Причем такой, какую ей пришлось оказывать самой, поскольку отравитель что-то пробормотал об обязанностях и быстренько исчез, оставив ее в компании парня, его земляков и огромной слонихи. А Деана имела честь наполнить поилку Мамы Бо, омыть ее бока и задние ноги, загрузить в мешок с десяток куч слоновьего дерьма и поменять солому в половине зала. Старая слониха смотрела на нее – девушка готова была поспорить – с ласковой веселостью и пару раз неожиданно подталкивала ее хоботом, опрокидывая Деану на землю.
Самий пояснил, главным образом с помощью жестов, что быть опрокинутым таким слоном – великая честь. Если Деана хорошо поняла, честь состояла в том, что ее опрокидывали, но не втаптывали в пол.
До вечера она уже наелась той чести досыта.
Но она была странным образом довольна. Целый день она и минутки не задумывалась о князе и о том, что все о ней забыли, а боль мышц обещала благость, которую принесет ей горячая ванна и длинный, глубокий сон. Ну заметила, что взгляды кружащих неподалеку людей стали чуть менее равнодушными, заметила и несколько улыбок, кто-то подал ей щетку на палке, кто-то помог забросить мешок с дерьмом на тележку. Почувствовать себя частью группы было приятно.
Когда солнце начало клониться к западу, Маму Бо повели к остальным княжеским слонам. За стойлами находилась гигантская площадка, где в меньших или больших группках стояло примерно сорок животных. Они вошли туда втроем: она, Самий и белая слониха, и Деана была свидетелем самой странной церемонии, какую ей приходилось видеть в жизни.
Старая слониха остановилась посредине, а остальное стадо начало к ней подходить и здороваться. Не бестолково, но согласно с ясно видной иерархией. Сперва самки с детьми, потом самцы с Маахиром во главе, и только после молодые обоих родов и любой величины. Словно владычица давала аудиенцию подданным.
Мама Бо была настоящей королевой.
Когда Деана вернулась в свою комнату, ее уже ждала горячая ванна. А еще ковры, несколько больших и малых шкафов, три внушительных зеркала на стенах, несколько кресел и стол с целой армией мисок и графинов, готовых к бою.
И гость.
Она захлопнула дверь, выталкивая Самия наружу. Проверила те шкафы, в которых мог кто-то прятаться, старательно прикрыла ставни и зажгла несколько ламп.
Все это время Лавенерес сидел за столом с лицом, спрятанным в ладонях, и молчал. Вздрогнул, только когда она встала над ним.
– У меня для тебя подарок, – сказал он тихо, указав на лежащую перед ним безделушку.
Деана взяла ее: небольшой, украшенный рубинами медальон в форме пламени.
– Красивый, – пробормотала она, кладя украшение на стол. – Ты всегда просишь прощения драгоценностями?
– Это не драгоценность, но ключ. Если ты покажешь его кому-нибудь во дворце, тебе укажут дорогу к моим комнатам. Днем и ночью.
Она промолчала, полагая, что упоминание ночи не скрывало в себе никаких намеков.
– Всего у нескольких людей есть такие, – прошептал он. – Великий Кохир, Сухи, командир стражи. Я доверяю тебе.
Это простое признание заставило сжаться ее сердце, а потому она только иронически фыркнула и сменила тему.
– Это твоя заслуга? – обронила она, стягивая тальхеры и вешая их на спинку. Не дождавшись ответа, уточнила: – Все эти вещи.
Он впервые поднял голову и неуверенно улыбнулся. Она вздрогнула.
– Ну-ну, ты выглядишь как тот, кто едва закончил неехас , – быстро добавила Деана, чтобы скрыть впечатление, которое произвело на нее его лицо: худое, с кругами под глазами и восковой кожей.
– А что это такое?
Голос его тоже звучал нелучшим образом.
– Пост, являющийся искуплением за небольшой грех. Чаще всего длится месяц. За это время искупающий получает раз в день краюху хлеба, а каждую вторую ночь проводит в молитве и бдении.
Слабая улыбка сделалась несколько мечтательной:
– Это значит, каждую вторую ночь можно высыпаться?
Она скривилась раздраженно:
– Дурень.
Несколько минут у нее заняло отыскать небольшой кувшинчик, от которого шел интенсивный горький запах с ноткой ванили. Деана налила в бокал – анвайя  наполнила его глубокой коричневой жидкостью – и сунула посудину князю в руки:
– Выпей, говорят, такое взбодряет.
Он обнял бокал подрагивающими пальцами. Улыбнулся:
– Впервые пью анвайю  из хрусталя для вина. Обычно мне подают ее в фарфоре.
– Пей. Представь себе, что мы снова в пустыне и что нет другой посуды.
Улыбка его погасла.
– Я бы порой хотел… правда хотел бы… вернуться в пустыню. – Лавенерес смочил губы, скривился. – Пью ее вот уже несколько дней непрерывно. Больше не действует. А ты? Не желаешь?
Перед ее глазами возникли стаи птиц и люди в широких шляпах:
– Нет. Не хочется. Я спрашивала, твоя ли это заслуга. Ковер и все прочее.
Он покачал головой:
– Ничего об этом не знаю. Но в полдень я слышал, будто ты пошла к Маме Бо. Для одних это почти святотатство, для других подтверждение, что ты избрана. Похоже, Овийя принадлежит ко вторым. Хотя я и не жду, что она когда-нибудь в том признается.
Деана уселась напротив мужчины, потянулась за миской с рисом и фруктами. Здешний рис был другим, чем тот, что иссарам покупали у купцов с Юга: белый и чистый, без чешуек и твердых зерен. Ей немного не хватало того, из дома.
Она сняла экхаар  и принялась есть.
– Она неплохая женщина. Ты ведь именно это хотел сказать, верно?
– Да. Она неплохая. Она… немного как Мама Бо. Любит знать, где и на каком месте находится всякий. Иерархия, место, важность. Она – главная в Доме Женщин, а потому все женщины находятся под ее командованием… Ну, может, кроме Варалы и теперь – тебя.
– Варала? Та, которая сегодня меня навещала?
Он вздрогнул, словно пойманный врасплох. Нахмурился:
– Этого я не знал. Самая важная женщина во дворце лично проведала тебя. – Он покрутил головой, словно осматриваясь. – Я не заметил какой-то труп?
Она фыркнула, игнорируя шутку:
– Самая важная?
– О да. Это она вместе с Храмом Огня, Библиотекой и Родами Войны решает, кто из молодых женщин достаточно чист, нетронут и набожен, чтобы родить очередного князя. У кого достаточно чистая кровь, чтобы сделаться матерью нового Огонька. До этого времени она не интересовалась мной в этом смысле, мой брат должен был взять на… скажем, на плечи эту… скажем, тяжесть. По крайней мере у Овийи с тобой точно определенная проблема, поскольку она не может ни приказывать тебе, ни убрать тебя из дворца, и, похоже, ты ей нравишься.
– Нравлюсь?
– Если бы не нравилась, то спала бы в хлеву со свиньями.
Деана тяжело вздохнула:
– Странно. Сухи сказал мне то же самое.
– Потому что он мудр. – Князь допил бокал, вздохнул: – Уже не действует. Знаешь, что этот негодник позволил мне сегодня спать почти до полудня?
– Я слышала. Именно поэтому он и сумел ко мне прийти?
– Наверняка. Говорит, ты быстро возвращаешь силы… Тренируешься.
– Немного. Например, сегодня я перенесла несколько мешков дерьма и обмыла половину слона. Заднюю половину. Это хорошая тренировка. Что напоминает мне: нужно принять ванну.
Он ничего не сказал, только чуть наклонил голову, прислушиваясь. В том, как он сидел, было такое желание, голод и тоска, что Деана поколебалась, стягивая верхнюю одежду.
– Почему ты молчишь?
– Слушаю… смотрю… порой, когда я резко выхожу из темноты на свет… или утром вдруг открою глаза, мне кажется, что я вижу… или просто вспоминаю, как оно: видеть. Я бы многое отдал, чтобы суметь тебя сейчас увидеть. Несколько ламп, зеркала отражают их свет, вода парит в ванне и ты. Рядом. Нагая.
– На мне все еще одежда. – Она сбросила оставшуюся и опустилась в воду. – И лучше бы тебе перестать за мной подглядывать. Даже мысленно.
Он засмеялся, тихо и искренне, а она вдруг затосковала по этому смеху, который последний раз слышала в пустынной пещере, когда они полагали, что не переживут следующий закат.
– Тяжелый день?
– Да. Обрар Пламенный настаивает на своем испытании в Оке. Льстит, угрожает и подкупает людей, чтобы те на меня повлияли.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что те, кто десять дней назад противились его испытанию, нынче говорят, что, возможно, это не худшая идея. Тогда Камбехия сделалась бы официальным союзником Белого Коноверина, окажись что и там правит Кровь Агара. Да и сам Обрар избрал прозвище Пламенный затем, чтобы добиваться этой чести.
– Агар-от-Огня, Обрар Пламенный. Словно отец и сын.
Лавенерес фыркнул:
– Да. Даже ты это видишь. А есть те, кто этого не замечает или притворяется, что не замечает, потому что камбехийское золото закрывает им рот и глаза.
Вода все еще была горячей и пахла благовониями. Деане казалось, словно тепло высасывает из ее тела усталость, проникает вглубь, до самых костей, расслабляя все мышцы. Скорее для поддержания разговора, чем из интереса, она спросила:
– Ты выбил у кого-то из рук оружие, да? Тем, что сам выбрал, когда войти в Око.
Он тихо засмеялся:
– Да. Тут оружием может стать что угодно, даже религиозные торжества. Жрецы приказали бы мне ждать, оттягивая момент церемонии, слали бы очередные пожелания. И все время, пока этот Камень Пепла милостиво не согласился бы на испытание, я не был бы настоящим князем. Они могут принимать на себя прозвища Избранных, Святых Сосудов, Камня Пепла, Меча Жара или Длани Милосердия и полагать себя стражниками Ока, но ни в одном из них нет достаточно крови Благословенных, чтобы войти в Око.
Странно, впервые с того мига, как они познакомились, он показался разгневанным.
– Если я верно поняла, ты – лишь один среди них.
Он зашипел раздраженно:
– Верно. Князь всегда наследует титул Наследника Огня, первого среди авендери  Агара, но он не имеет права возводить либо снимать кого-то из остальных. Это слишком плотный узел, чтобы распутать его простым движением. Традиционная иерархия не отражает истинный расклад сил в Храме. Камень Пепла в ней пятый, но поскольку это он держит руку на храмовой сокровищнице, то он и правит.
Деана взяла губку и принялась тереть кожу.
– Ты сказал «достаточно крови». А это сколько? Если Агар оставил своих авендери  три с половиной тысячи лет тому, то кровь должна быть довольно сильно разреженной.
Единственным ответом был звон посуды. На миг ей показалось, что если повернет голову и взглянет, то увидит князя похрапывающим прямо на столе.
– Да. Сильно. Первые две с половиной тысячи лет Кровь Агара обитала на небольшом островке у берегов Коноверина. Остров насчитывал едва лишь несколько сотен жителей, и, как рассказывали, жили они там словно короли. А потом Самаиды, последняя глихийская династия, правящая в королевстве Даэльтр’эд, совершили ошибку. Не смогли справиться с набегами пустынных кочевников и с черными племенами и создали армию солдат-невольников. И решили надеть на шеи Вознесенным ошейники долга, сплетенные из религиозных повинностей, дать им бога, которого они станут чтить, чтобы вера удержала их в путах. А ведь Служанка, тогда Служанкой и не бывшая, для такого не годилась. Как и далекие Майха или Реагвир, которого здесь помнят как Истребителя. Им казалось, что Владыка Огня будет в самый раз. Наверняка изменили свое мнение, когда Око впервые запылало в самом центре города, а их дворцы сгорели в пламени.
Непросто было понять, говорит ли Лавенерес с такой страстью или просто с трудом выдавливает из себя фразы. Она не стала оглядываться, чтобы проверить.
– Это сложная история.
– Сложная? Нет. Обычная история жажды власти, гнева и силы, которая просыпается и понимает, что ей уже нет нужды сгибать шею, потому что ладонь, что держит кнут, слаба и немощна. – Деана услышала, как он встает из-за стола. – И вот круг совершил полный оборот. Я все раздумываю, настолько ли мы слепы, как и Самаиды. Ха, ирония: слепцы, ведомые слепцом. Мой отец был прав: жадность приведет нас к гибели, а они делают все, чтобы только ничего не делать.
Кровать заскрипела, когда он на нее упал.
– Если меня будут искать… скажи, что меня похитили бандиты. Если нет… разбуди… на рассвете.
Она спокойно закончила купание, наслаждаясь тишиной. Казалось, что княжеские обязанности настолько же изнурительны, как уход за слоном. Но наверняка больше вычерпывали разум.
Деана вышла из воды, вытерлась и оделась. Произнесла благодарственную молитву за хороший день.
И легла рядом с Лавенересом, который в этот миг не был ни князем, ни потомком авендери  какого-то малоизвестного бога, ни владыкой большого города – а лишь смертельно измученным мужчиной.
Им обоим не помешал бы хороший сон.

* * *

Они проснулись перед самым рассветом и лежали в молчании, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить другого. А когда наконец поняли, что это неважно, он вздохнул, странно хмыкнул и встал с постели.
Ее рвал гнев. Как он смел даже не попытаться?! Хотя бы затем, чтобы она могла дать ему взбучку.
Он улыбнулся, словно читая ее мысли:
– Нынче я князь, а ты ведь не спишь с князьями, верно?
Она не ответила, а когда он оделся и вышел, она произнесла молитву на начало нового дня, сделала серию упражнений с саблями и съела быстрый завтрак.
И только тогда поняла, что он так и не сказал вчера, зачем пришел, – и не сказал нынче, вернется ли.

Глава 2

Прежде чем вплыть в залив, они бросили якорь в четверти мили от берега и съели ранний обед. Медленно, не спеша. Йнао настояла на остановке, чтобы – как заявила – никого не поймать врасплох. Некоторое время назад среди ка’хоон  появилась мода на быстрые рейды вдоль побережья, а недоступность его лишь увеличивала у молодых воинов жажду пережить такого рода приключение. В конце концов, даже на самый отвесный клиф можно взобраться при помощи крюков и веревок. С того-то времени любой прибрежный клан наблюдал за океаном, и лучше было не подлавливать местных внезапным визитом.
Альтсин признал ее правоту. Правда, на мачте развевался знак ордена: две стилизованные ладони, охватывающие невидимый шар, но символ Великой Матери не гарантировал здесь полной безопасности, а стрела всегда быстрее слова. Лучше будет позволить себя заметить и подождать приглашения.
Оно пришло пополудни, когда на высокой скале появилась фигура, размахивающая желтым флагом. Девушка легонько улыбнулась:
– Можем плыть. Нам покажут вход в залив.
Называть «заливом» трещину в скале, которая заканчивалась водяным глазком шириной в несколько ярдов, – такое наверняка вызвало бы ухмылку у Близнецов Моря, но на Амонерии именно подобные места и выполняли функции портов. У этой конкретной дыры стены оказались отвесны, как стены крепости, и имелась лишь одна узкая и негостеприимно выглядящая тропка, ведущая наверх. Зато сам «залив» был снабжен чем-то вроде небольшого мола, выстроенного из вбитых в дно свай и нескольких досок, что давало понять: им пользуются не только в исключительных случаях визита неожиданных гостей. Йнао настаивала на том, чтобы и ей надеть монашескую сутану, пока они не убедятся, что повстречали членов дружественного, а не враждебного клана, а потому Альтсину пришлось брать на себя труд произвести хорошее впечатление.
Комитет по встрече состоял из трех мужчин: высокого для сеехийца старого воина в кожаном нагруднике, усиленном пластинками бронзы, и двух юношей в суконных рубахах, штанах и широких, вышитых сложными узорами поясах. У всех были копья, топорики и широкие ножи, а у воина еще и короткий лук и колчан со стрелами.
Альтсин слегка поклонился, стоя на раскачивающейся палубе:
– Приветствую благородных мужей из рода уверунков.
По-сеехийски такие обращения звучали удивительно формально. Но, по крайней мере, это было лучше, чем обмен ударами.
Старший приподнял брови и обнажил скрытые в усах зубы в чем-то, что должно было сойти за улыбку.
– Ты ждешь приглашения, монах?
– Верно. Жду. Чужаки, приходящие без приглашения, хуже врага. – Перед отплытием Энрох вбил ему в голову несколько принципов, и одним из них было: всегда жди приглашения хозяина.
Улыбка сделалась шире, а глаза хитро прищурились:
– Ты мудрый монах. Знаешь обычай. Последнего, кто поставил ногу на моей земле без приглашения, я протянул голого сквозь хлев, измазал в смоле и перьях, а потом прогнал сквозь крапиву. Он изрядно вопил и плакал. Ты об этом слышал?
– Правду сказать – нет. А что, крапива действительно была велика?
– Гигантская! – Мужчина вскинул руку над головой. – Вот такая, пожалуй.
– Говорят, крапива хорошо помогает при ревматизме.
– А, да. Я не слышал, чтобы позже тот на него жаловался. Впрочем, я вообще больше о нем не слышал, поскольку как-то он больше не появлялся у нас, чтобы проповедовать учение своей богини. А ты? Что привело тебя?
– Я кое-кого ищу. Воина, называемого Малым Кулаком, из клана Удрих.
Улыбка исчезла, губы сжались в тонкую полосу:
– Зачем?
Вор чуть зубами не заскрежетал. Колени, щиколотки и локти его опухли и были покрыты черно-зелеными синяками, у него болело в груди, а с правой стороны живота что-то кололо. Боль появилась вчера вечером, словно решив догнать остальное тело, и росла, и из-за этого, пожалуй, он и чувствовал раздражение. Большое раздражение.
– Естественно, чтобы поговорить. Для чего же еще встречаются люди?
– Зачем ты хочешь встретиться с ним, чужак? – Ладонь, стискивавшая копье, дрогнула, словно наконечник рвался к груди Альтсина. – Может, северным бабам и нравится трепать языком почем зря, но наши мужчины не любят тратить на это время.
Вор должен был почувствовать укол страха, поскольку слово «чужак» по-сеехийски слабо отличалось на слух от слова «враг». Но раздражение на этого пустоголового глупца, который решил кичиться собственной значимостью перед двумя молокососами, взяло верх над рассудком. Кроме того, боль все увеличивалась, и перспектива быть проткнутым копьем не выглядела такой уж страшной.
– Я слышал об этом. Но что у меня к нему за дело – это моя проблема. Если его не знаешь, скажи, и мы отчалим искать более гостеприимное место.
Теперь три пары светлых глаз таращились на него с берега, а три копья покачивались неуверенно.
– И как же зовут того воина?
– Не знаю.
Глаза старшего мужчины не по-хорошему сузились, наконечник копья чуть наклонился.
– Странное это имя, чужак.
Раздражение потянулось, открыло рот и толкнуло в бок своего брата, злоречие.
– Отчего же? Большинство людей, которых я встречал, носили именно такое имя.
Раздался смех. Сперва тихое, сдавленное хихиканье, а потом открытый, громкий хохот. Лодка качнулась, и Йнао вышла из-за Альтсина, откидывая на спину капюшон сутаны. Девушка легко соскочила на помост и встала перед воином в кожаном панцире:
– А я думала, что ты обрадуешься, увидев меня, дядя.
Только это вор и сумел понять, а потом девушка перешла на какой-то местный диалект, выбрасывая из себя слова со скоростью дождевых капель, молотящих в крышу во время ливня.
Как видно, приветствие прошло успешно, мужчина обернулся к лодке, а в глазах его не было ни издевки, ни вызова:
– Примите приглашение в мой дом и будьте мне братьями днем и ночью, в здоровье и в хворости. Это честь для меня и моего рода.
Невозможно было произнести тираду формальней, но, с другой стороны, это означало конец глупого разговора и – что обещало истинные мучения – восхождение на клиф.
Они привязали лодку и двинулись по узкой тропе, подгоняемые двумя юношами, которые после короткого рявканья старшего мужчины побежали вперед. Йнао шла сразу за дядей и щебетала, каким-то чудом не утрачивая дыхания. Альтсин шагал следом, при каждом движении ощущая боль, едва в силах перехватывать воздух. На середине дороги он позволил Найвиру обогнать себя, а тот был слишком возбужден, чтобы заметить состояние спутника, но глаза Домаха, как обычно, примечали все.
Он остановился пониже Альтсина и смотрел ему прямо в лицо, молча ожидая, пока тот продолжит подъем. Прежде чем они добрались наверх, останавливались еще дважды, и вору казалось, будто взгляд гигантского монаха видит каждый синяк и каждую припухлость, которые сам Альтсин пытался скрыть.
Слава Владычице за обет Мертвых Уст, который ограничивал общение с Домахом до красноречивых взглядов и мрачного выражения лица.
Наверху их уже ждали лошади. И двухколесная повозка, на которую Альтсин сразу свалился, отговорившись отсутствием опыта езды на лошадях.
Их хозяин, один из юношей, Йнао и Найвир отправились верхом, а Домах – глянув на местных лошадей, не намного крупнее пони, и на повозку, которую им предоставили, что напоминала тачку с двумя колесами, – улыбнулся с мрачным фатализмом и пошел пешком. И не то чтобы это их задерживало.
Один из юношей, стоило им двинуться, тотчас оторвался от группы и полетел галопом вперед. Второй сел на облучке повозки и подгонял лошадок.
Вор без смущения оглядывался вокруг. Немного было таких, кто мог сказать о себе, что сумел странствовать по территории сеехийцев. Здешние земли, в противоположность лесистому, влажному и мрачному северу острова, были плоскими, каменистыми, поросшими небольшими группками хвощей. Богатство этой части Амонерии скрывалось под землей, в шахтах аметистов и агатов и месторождениях олова и серебряной руды, поскольку плодами самой земли, неприязненно суровой, местные племена едва ли сумели бы себя прокормить.
Окрестности не отличались ничем особенным. Дорога вилась между небольшими холмами, поросшими рахитичными деревьями и пятачками травы цвета грязной зелени, и, лишь когда они отъехали на немалое расстояние от берега, удалось заметить первые следы человеческого присутствия в виде невысоких каменных стен, что тянулись на целые мили. Из-за этих ограждений сонными глазами поглядывали на них неповоротливые коровы и ленивые пони, а овцы, увидав чужаков, сбивались в тесные стада. Зато владельцы их не выказывали страха. Старший воин приветствовал пастухов, отделываясь от их вопросов взмахами руки и лишь подгоняя коня. Альтсин рассматривал местных, что выглядели для него настолько же экзотично, как и окрестности.
Все люди были, скорее, среднего роста, чаще со светлой кожей и – в большинстве своем – с темными волосами. Мужчины стриглись коротко, зато носили пышные усы, а порой и бороды, женщины заплетали волосы в десятки косичек, из которых складывали совершенно фантастические конструкции. В одеждах преобладало сукно и окрашенный в зеленое, желтое и коричневое лен, довольно темные тона. И все, как мужчины, так и женщины, а также бегающие поблизости дети были вооружены. Луки, дротики, секирки, тяжелые, чуть искривленные ножи и копья, топоры и даже мечи доказывали, что в словах, будто Амонерия – остров непрекращающейся войны, нет ни капли преувеличения. Некоторые мужчины даже ходили в кожаных куртках и шлемах, что нечасто встречаются у простых пастухов.
Армия, в любой момент готовая к битве. Роды, кланы и племена, которые не притворяются, что мир – нечто большее, чем короткий перерыв в бесконечной войне, которая, в свою очередь, естественное состояние человечества, что…
Вор вздохнул и откинулся назад, глядя в небо. «Слушай, ты, ублюдок, выпердыш завшивленной козы, трахнутой стаей пьяных бандитов, страдающих болезнями детородных членов, – подумалось ему спокойно, без особой горячности. – Это наверняка твои мысли, поскольку мне-то до жопы человечество, его война и мир. Не интересует меня, что там у тебя крутится в полубожественном, но совершенно трёхнутом разуме, но у меня нет сил, чтобы ссориться с тобой сейчас. Поэтому давай договоримся, что на какое-то время ты дашь мне покой, чтобы я мог отдохнуть. Эдак лет на семьдесят… на восемьдесят лет, лады? Или, по крайней мере, до того мига, как я вышибу тебя из своей головы. Тогда найдешь себе какое-то другое тело, чтобы его мучить, и мы больше не встретимся. Но сейчас позволь мне наслаждаться путешествием, хорошо?»
Ответа не было, но, сказать честно, он его и не ожидал. С тем же успехом жертва кораблекрушения, вцепившись в обломок, оставшийся от затонувшего корабля, могла бы то ругать океан, то пытаться с ним договориться. Но ведь люди так и делают, верно? Альтсин прикрыл глаза и улыбнулся небу. Чтоб тебя, Реагвир, чтоб тебя разорвало!
– А ты выглядишь лучше, – вырвал его из задумчивости голос над головой. – Там, на лодке, мне все казалось, что ты вот-вот свалишься.
Альтсин поднял веки. Старший воин ехал рядом, поглядывая на него сверху.
– Морские путешествия мне не по нраву, – ответил вор. – А это было исключительно длинным.
– Так зачем ты в него отправился?
– Чтобы закончить то, что начал, найдя ее в порту. Не люблю оставлять дела другому.
Мужчина кивнул:
– Это хорошо. Незаконченные дела всегда найдут способ ткнуть тебя ножом в спину, как говаривал мой отец, добивая врагов на поле битвы. Я – Аудаав из клана Удрих из белых уверунков. Дядя Йнао. Когда ее брат доплыл до берега, говоря, что морская тварь пожрала лодку, ее отец десять дней искал следы по всему побережью. И ничего не нашел.
– Значит, ее брат… Уууу… как там его?
– Угий. Он жив.
– Это славная новость.
– Хорошо. Мы могли потерять двух детей, но не потеряли ни одного. Оум благосклонен к нашему роду.
Альтсин видел лицо воина снизу, с трясущейся повозки, а потому не мог сказать, говорит воин всерьез или просто повторяет привычные формулы. Чувства, которые сеехийцы питали к своему богу, были странными, представляли собой мешанину любви и смешанного с симпатией легкомыслия. Они не принимали учения Баэльта’Матран, хотя уважали ее каким-то странным образом, но никогда не пытались обратить кого-либо в веру Оума. Но и среди них находились фанатики, готовые выпустить кишки, потому что им не понравилась чья-то усмешка, когда прозвучало имя бога Амонерии. Безопасней всего во время разговоров с местными было натягивать на голову капюшон и делать вид, что ты думаешь о чем-то другом.
И никогда не комментировать слов, которые раздались только что.
– А он большой.
Ого, получается, дядя Йнао все же тупоголовый религиозный дурень. Наверняка сейчас начнет рассказывать о силе и мощи Оума.
– Я бы охотно поглядел, как он сражается, – продолжил мужчина. – Наверняка шел по полю битвы, словно медведь сквозь стаю собак.
Альтсин решил, что он чего-то недослышал, а потом глянул в сторону, куда смотрел Аудаав. Домах вышагивал неподалеку, с легкостью подлаживаясь под шаг лошадей.
– Ах, брат Домах из К’ельна. Не поглядишь. Это монах и любитель мира. Самый большой, какого я только знаю.
– Что ж. Каждый совершает в жизни ошибки, но пока человек стоит – может их исправить. Не затем же ваша богиня дала ему эдакое тело, чтобы он рассказывал о милосердии и прочих глупостях. Даже ей нужны воины.
– Домах тоже так считает, но зовет себя воином милосердия. И пусть так и останется.
Сеехиец недовольно фыркнул:
– Пусть. Куда лучше ходить с миской и собирать милостыню для убогих. Да, я знаю, что вы делаете в городе, здесь уже бывали другие монахи, рассказывали о том. Для мужчины сплошной стыд – собирать деньги.
Альтсин несколько раз ходил так, но не чувствовал себя униженным. Сутана придавала такой деятельности другие оттенки.
– Брат Домах лишь раз покинул монастырь, ходя за милостыней. За вечер собрал больше, чем все остальные братья за месяц. Но потом приор запретил ему это делать.
– О. Интересно. Почему же?
– Было многовато жалоб на разбой.
Миг дядя Йнао смотрел на него удивленно. Потом глянул на Домаха и вдруг понял.
Смеялся сто следующих шагов, а пастухи и их скот провожали путников удивленными взглядами.

Глава 3

Великая Библиотека выглядела величественно. Гигантский, шириной футов в двести фронтон, ворота, где мог поместиться отряд слонов, широкая лестница в несколько десятков ступеней, на которых лежали, сидели или стояли группки спорящих мужчин.
Ворота она застала приглашающе приоткрытыми.
Деана была одна. Уже месяц она обменивалась с Самием словами, ее суанари , может, и не стал хорош, но она уже могла договориться со служанками, а потому решила, что как-то да справится.
Весь этот месяц Самий, порой Сухи, а иногда и оба брали ее в город.
Сперва Деану настигли ошеломление, растерянность, восхищение… первые дни она не знала, как с этим справляться. А эти два негодника показывали ей Белый Коноверин с такими лицами, словно все вокруг принадлежало им. Порт с сотнями кораблей со всего мира, Канал Змеи длиной в три мили, соединяющий озеро Ксес с морем, портовый район, где можно повстречать любую нацию, торгующую с Дальним Югом. Увидела Деана базары, что выглядели как поля битв, с воплями, криками и расхваливанием товаров, и кварталы торговцев шелком, специями, слоновой костью, фарфором и драгоценными камнями. Но потом она выработала иммунитет к прелестям города. Богатство, которое в меньшем количестве ошеломляло бы и бросало на колени, выказываемое таким-то образом, изрядно утрачивало силу воздействия. Она привыкла.
За месяц Деана слегка поправилась, восстановила силы и привыкла, что раз в три-четыре дня у нее бывает гость. Лавенерес порой появлялся вечером, порой – поздней ночью, она же позволяла ему оставаться до утра, а иной раз вежливо выпроваживала. Если он оставался – разговаривали. О проблемах с великими родами, торгующими шелком, о делегации приморских городов, лежащих к западу от Империи, что просили об особенных привилегиях для своих кораблей, о попытках облегчить законы, втаптывающие головы рабов в грязь, и о том, кто и зачем выступает против таких попыток. Собственно, говорил он, а она слушала, лишь время от времени задавая какой-то вопрос. Не пыталась ему советовать или влиять на его решения, и он, пожалуй, был ей за это благодарен.
И никогда уже не вспоминал, что он не князь.
На свое счастье, поскольку она слишком не любила врунов. Ей никто не рассказывал об успехах укрепления власти Лавенереса, но это было заметно на улицах. Люди улыбались, разговаривали свободно, а по мере того, как Деана осваивалась с языком, она понимала все больше. Комментировали цены на специи, фрукты, овощи и мясо. Новые поставки шелка или то, что чья-то жена была поймана на измене, у кого-то украли кольцо, после свадьбы дочки половина гостей заболела…
Сухи, который при вылазках в город одевался просто – хотя все равно часто даже это не помогало и его узнавали, – казался доволен тем, что слышал на улицах. Ничего не говорил, но то, как он порой улыбался, кидая горсть медяков нищему, или когда попивал разведенное вино на террасе винной лавки, выдавало, что он нынче поспокойней, чем месяц назад. Деана тоже заметила, что на улицах стало меньше солдат в желтых, зеленых и бурых одеждах, а раз она даже видела, как все три цвета братались друг с другом за одним кувшином.
Кровь Владыки Огня утвердилась на троне, а Белый Коноверин вздохнул спокойней.
Но Деане было сложно двигаться по городу в обществе погонщика слонов, отравителя или нескольких воинов из Рода Соловья так, чтобы не обращать на себя внимание. С тем же успехом могла бы она нанять герольда, который шел бы впереди и вопил: «Идет дикая воительница, спасшая жизнь князя!» – ожидая дождя шелковых платков, брошенных под ноги, и десятка рук, что пытались до нее дотронуться. Сперва это было даже забавно, потом начало ее нервировать.
Потому сегодня она вышла без сопровождения и теперь стояла перед гигантскими воротами, украшенными бронзовыми, покрытыми патиной барельефами, что изображали, как описал ей Сухи, Агара, побеждающего Девять Демонов Пламени, поглощающего и сковывающего их силу, чтобы огонь служил людям, а не жег и не уничтожал все вокруг.
В одиночку воительница в темной одежде, подпоясанная черным поясом, не должна бы пробудить никакого интереса, иссарам в Коноверине не были чем-то особенным: во время походов в город Деана уже встречала своих земляков, чаще всего из племен, что обитают на западе Анааров. Тогда ее черные пояса были для нее лучшей защитой, чем присутствие отравителя и стражников. Ни один иссарам не подойдет первым к паломнику, если тот сам не подаст знаков, что хочет поговорить.
Она еще раз взглянула на ворота. Позеленевшая бронза в девяти рельефах. Девять смертей, причиненных девяти сотканным из дыма бестиям гордым воином в короне огня на голове. Только в короне. Сухи предупредил ее, что рассказ о том, как в начале времен Агар Красный победил и уничтожил демонов огня, тут воспринимается очень серьезно, а потому лучше не делать никаких презрительных жестов. Два года назад несколько пьяных моряков из дальних стран были казнены на месте Соловьями за такой поступок.
Так-то, не расскажи он ей, она бы и не обратила внимания на изображения, сейчас же отметила разве что, что автор то и дело старался подчеркнуть мужественность Агара.
Деана поднялась по лестнице.
В здании она вошла в длинную прихожую с дверьми справа и слева. Везде горели лампы и кружили люди, но, казалось, все ее игнорировали. Один, самое большее пара взглядов – и возвращались к своим делам. Такое приятно отличалось от замешательства, какое она то и дело вызывала, но, с другой стороны, ей был нужен кто-то, кто выдаст ей несколько книг. В частности, тех, что рассказывают о родственных иссарам беглецах, которые после объявления Закона Харуды избрали изгнание. Как у Песенницы Памяти, у нее была обязанность собирать все известия о своих побратимах, пусть даже и тех, кто отбросил слова Избранника.
Она зашагала вперед. Ее удивило, что над дверьми расположены надписи знаками, что выглядели как те, которыми иссарам записывали свои родовые древа. Некоторые она могла даже прочесть. «Книги лета», «Морские повествования», «История…» – этих знаков она не узнала, – «Дерево и цветы», «Меч во… рту»? Похоже, что даже знание древних пиктограмм не слишком-то ей пригождалось.
Кто-то встал у нее на пути. Деана сделала шаг влево, чтобы обойти, передвинулся и он, сделала шаг вправо – он тоже; она опустила взгляд.
Перед ней стояло пять футов и два дюйма вежливости. Вежливая улыбка, сложенные в вежливом жесте ладони, глаза с вежливым вопросом, таящимся на дне. Мужчина. На глаз – лет тридцать, белые одежды, голова и лицо гладко выбриты.
– Я мешаю? – спросила она на суанари .
– Нет, Ищущая, – ответил он вежливо на безукоризненном к’иссари . – Если твоя дорога известна, то прости негодному и не обижайся, – добавил он, отступая в сторону.
Проклятие, она не ждала подобных слов так далеко от гор. Извинения Паломника. Если возникала потребность зацепить странника во время паломничества, то лучше начать с извинений.
– Ты хорошо говоришь на моем языке, незнакомец.
– Это заслуга долгого обучения, Ищущая. – Он казался смешавшимся и довольным одновременно.
– Тебе нужна помощь?
Мужчина смутился еще сильнее:
– Прости за смелость. Твои земляки редко посещают стены библиотеки, а еще реже появляется тот, кто, как полагаю, распознает знаки конетх .
– Конетх? 
– Да. Эта письменность некогда была распространена на всем юге континента, до Анаар и гор Вопля. Одна из древнейших письменностей мира. Мне казалось… Прости за смелость, Ищущая, но мне казалось, что ты читаешь надписи над залами.
Деана невольно улыбнулась. Узнала этот голод, происходящий из неуспокоенного интереса. Даже среди иссарам искусство чтения знаков было слабо распространенным. Только Песенники Памяти и Знающие еще учили их, остальные пользовались алфавитом, принятым от геверийцев и других народов пустыни.
– Я знаю его немного, в версии моего народа, – указала на ближайшие двери. – «Истории равнин», если я не ошибаюсь, а там написано: «Мудрость стали и бронзы».
– Да! – Он обрадовался, словно ребенок. – Да, все именно так! Ты первая на моей памяти из народа иссарам, которая может это прочесть. Это превосходно. Чудесно. У нас есть книги… повествования для перевода, но версия, записанная на вашем языке, настолько сложная… Авелонея будет в восторге… просияет от радости… Вот увидишь. Пойдем же, пойдем.
Он протянул руку и схватил ее за плечо.
В ней проснулась он’иссарам .
Поймала его за запястье, выкрутила до упора и слегка потянула вверх. Поскольку мужчина был ниже на полголовы, она легко поставила его на цыпочки.
– Незнакомец, – промурлыкала Деана. – Ты прервал мое паломничество, что я тебе прощаю, поскольку ты знаешь обычаи. Ты не назвал своего имени, что недопустимо, но я прощаю тебе и это, поскольку приятно поболтать на родном языке, пусть даже и с варваром. Но теперь ты дотронулся до меня без позволения. Мне что, отрубить тебе руку, чтобы ты всегда помнил о правильном поведении?
Он запнулся, раз-другой попытался открыть рот и вперил полный мольбы взгляд во что-то позади нее.
– Если это только не сам князь с отрядом Соловьев, не рассчитывай на спасение, – развеяла она его надежды.
– Хм… Если ты намереваешься отрубить ему руку или что-то другое, то лучше выйти наружу. Кровь из обрубка запятнает весь коридор, – услышала Деана женский голос.
Должно быть, мужчина в белом знал меекх, потому что внезапно побледнел и издал совершенно мышиный писк. Деана чуть встряхнула его: так, что он даже затанцевал на кончиках пальцев.
– Ты знаешь язык и чуть-чуть – обычаи, незнакомец, – продолжила она, – но ты забываешь, что иссарам всегда носит Законы Харуды в себе. Мужчина не из рода может дотронуться до женщины, лишь когда та даст на это согласие. Если он сделает это без позволения – лучше бы ему хорошенько владеть оружием. Я отнесу твою… неосторожность на счет возбуждения. Но только раз. Хорошо?
Он истово закивал. Она отпустила его и обернулась, встав перед смуглой женщиной в белых одеждах, обшитых золотой бахромой. Перед высокой женщиной. Деана тоже не была низкой, но все равно пришлось чуть задирать голову, чтобы взглянуть ей в лицо. Темные глаза изучали ее внимательно и бесстрашно. И это спокойствие было интересным.
– Откуда ты знаешь, что мне известен язык Империи? – спросила Деана.
– В городе есть немного иссарам, носящих тальхеры  в черных ножнах и та’хаффду  из лучшего княжеского полотна. А еще меньше их захотело бы проведать наши стены. Ты Деана д’Кллеан, воительница, спасшая жизнь князя. Я не ошибаюсь?
– А разве не та, которую князь спас благодаря силам Агара?
– Говорят разное.
Они мерились взглядами. Это всегда непросто для того, кто стоит перед иссарам, носящим на лице повязку, но женщина, похоже, любила вызовы.
– Я – Авелонея Длинный Палец. Третья среди слуг Великой Библиотеки. Занимаюсь языками, сказаниями, легендами и мифами народов, что живут к северу от Анааров. Исследую иссарам, меекханцев, все племена, которые те покорили, до самых вессирских горцев. Народы Малых и Больших степей и даже, пусть ты наверняка о них не слышала, таинственных аг’хеери, расу, что лишь отчасти родственна людям.
У кого-то другого ее слова прозвучали бы как похвальба. Но в случае этой женщины Деана была готова поспорить, что речь просто об информации. Ни следа высокомерия или гордыни. Так швея могла бы говорить, что она шьет одежды, а кузнец – что кует подковы.
– Я – Деана д’Кллеан из д’яхирров, – представилась официально, поскольку женщина несомненно этого ждала. – Ависса , чье паломничество несколько подзатянулось.
– Я рада нашей встрече. – Авелонея приложила ладонь к сердцу и слегка поклонилась. – Это честь для меня. Может, хочешь, чтобы мы перешли на язык иссарам? – спросила она легко на родном языке Деаны.
В этот момент библиотекарь, похоже, решила, что они должны остаться одни, поскольку взгляд ее темных глаз переместился за спину Деаны, худощавая рука выполнила короткий жест, и раздался топот быстро удаляющихся сандалий.
– Ты должна его извинить…
– Я уже извинила.
Улыбка женщины блеснула, словно драгоценнейшая из жемчужин.
– Как понимаю, это очередная капля в чаше легенд об иссарам. Если бы ты ему не простила, он бы уже был мертв, правда? – добавила она гробовым голосом.
– Правда. – Деана подняла руки на уровень груди и забалансировала ими, словно чашами весов. – Тут дело в равновесии. Кажется, все пытаются воспринимать меня как прирученную зверушку. Может, если я время от времени стану кого-то калечить, не случится несчастье большее. Люди не должны забывать, кто мы такие на самом деле.
Авелонея указала путь. Они пошли вперед, а встречные быстро уступали им дорогу.
– А кто вы такие? Кроме того, что вы безжалостные убийцы, не ведающие страха, мастера любого оружия, хотя наши Ученики Меча, наверное, улыбнулись бы, услышав этот титул, а еще – фанатичные последователи своих Законов, готовые убить лучшего друга, если тому не повезет увидеть лицо кого-то из вас?
– И сколько ты знаешь таких рассказов?
– Много.
– А сколько слышала от достойных доверия людей, которые видели нас лично?
– Ни одного. – Женщина рассмеялась снова. – Что не значит, будто все они неправдивы.
– Нет, но иссарам, которые не сумеют позаботиться о фрагменте своей души, не проживут вне афраагры  и нескольких дней. Да и всегда есть другой путь. Только иной раз его сложно выбрать в нужный момент. Куда мы идем?
– В залы, посвященные книгам севера. В том числе и твоим соплеменникам. А ты? Что привело сюда тебя?
Вопрос несколько сбил Деану с темы:
– В Коноверин?
– В Библиотеку.
– Я Песенница Памяти в моем роду, а потому у меня есть обязанность искать рассказы о наших братьях и кузенах. Которые, как говорят, некогда сюда прибыли. Те, кто не захотел поклониться Законам Харуды.
Тихое хихиканье заставило Деану повернуть к ней голову. Авелонея внимательно смотрела на нее:
– В некоторых книгах пишут, что это Харуда не хотел им поклониться. Якобы, когда он появился в Кан’нолете, то много дней валялся на земле, ругался и злоречил. Первые тексты даже называли его Неохотным Пророком.
Деана чуть склонила голову и постаралась, чтобы библиотекарь услышала насмешку в ее голосе:
– Проверяешь, разгневаюсь ли я, вытяну ли оружие? Третий и Пятый Свитки из Манея издавна считаются правдой. Мы принимаем колебания и бунт Харуды, потому что колебания и бунт – часть жизни любого молодого иссарам. Но каждый из них потом принимает собственное предназначение.
– Каждый?
– Каждый, кто является истинным иссарам.
Смех Авелонеи был искренним и заразительным.
– Твоя язык скользкий, как болотная пиявка. Тебе бы учить отвечать наших послов.
Они миновали двери, над которыми была надпись: «Камень в воде», что бы это ни значило, и оказались в огромном зале. А скорее, судя по числу дверей вокруг, в чем-то вроде прихожей-переростка, наполненной полками с книгами. Со множеством книг. Больше, чем Деана видела в жизни.
В стенах было с десяток футов высотой, а каждая свободная поверхность использовалась, чтобы разместить там какую-то книгу. Полки вставали под потолок, и даже странно было, что не шли по нему самому.
– В Великой Библиотеке более миллиона четырехсот тысяч книг, свитков, глиняных таблиц, оттисков в бронзе и меди, которые мы собираем больше двух тысяч лет. – Голос женщины был полон гордости матери, глядящей на дочь в свадебных поясах. – Хотя мы вот уже пять сотен лет пишем в книгах, поскольку те крепче свитков и обеспечивают лучший доступ к знаниям. Ежегодно наши копировщики заполняют знанием еще три тысячи томин – знанием, которое стекается к нам со всего мира.
Деана осмотрелась:
– Стекается?
– О да. К нам прибывают ученые, маги и жрецы со всех цивилизованных уголков мира. Из Меекхана, западного побережья, южных княжеств, Ромерийских островов и даже из далекой Сайари. По традиции, в благодарность за то, что пользуются нашим собранием, они привозят знание из собственных стран. Мы словно сито, которое из ила и мусора вылавливает золотые самородки.
– И это все ученые трактаты?
Авелонея окинула Деану насмешливым взглядом:
– Некоторые из книг здесь – поэзия, пьесы и романы. Но я знаю и тех, кто утверждает, что наше знание о мире меняется с каждым поколением, а хорошее повествование длится вечно, а потому может оказаться, что именно те романы – жемчужины человеческой мудрости. Пойдем, я покажу тебе зал иссарам.
Над входом в помещение, посвященное ее народу, виднелся символ сломанного меча, скрещенного с целым клинком. Старейшие сказания гласили, что Харуда, когда уже уступил воле Матери, сломал свой меч в знак того, что закончился один цикл его жизни, – и приказал отковать себе меч новый, как символ начала нового цикла. Со временем иссарам перестали употреблять глиф с двумя клинками, и теперь лишь половина этого символа – сломанный клинок – виднелась на родовой стене подле имен воинов, которые отдали свой фрагмент души, будучи бездетными.
Деана вошла внутрь и остановилась, удивленная. Собственно, она не знала, чего ожидать, хотя, судя по прихожей, надеялась, что зал этот менее… пуст. Комната была большой, наполненной светом, что врывался в окна под потолком, но, кроме нескольких полок, на которых она увидела, может, с два десятка свободно уложенных книг и горсть свитков, она не заметила никаких других записей. Подле большого стола с каменной столешницей стояли двое мужчин.
Должно быть, вошедшие прервали их жаркую дискуссию, поскольку лица у обоих уже стали пурпурными, а стиснутые кулаки, упертые в полированный камень, походили на вырезанные из мрамора.
Деана окинула их быстрым взглядом. Первый был явственно старше, белая одежда едва сходилась на животе, а на голове, за ушами, остались лишь кустики седых волос; второй – моложе, худой и бритый наголо, что у большинства служащих в Библиотеке мужчин, как она заметила, было в обычае. Оба смотрели на нее так, словно увидели призрака, выходящего из могилы.
Сопровождающая ее фыркнула, словно разозленная кошка, и обронила несколько слов на неизвестном Деане наречии.
Те даже не шевельнулись.
– Ученые… – Непросто было понять, слышна ли в голосе Авелонеи издевка или же просто злость пополам с нетерпеливостью. – Живут в собственном мире, готовые выдвигать баллисты аргументов против укреплений чужих теорий и интерпретаций, но когда тема спора встает перед ними собственной персоной, не знают, что и делать. Порой я думаю, что уничтожь боги весь мир вне Библиотеки, они бы и не заметили. Тот, что пониже, – Оглаль из Физ, а тот, что повыше, – его сын, Оглаль Младший.
Деана взглянула еще раз. Мужчины были схожи, как дерево и тростник. Авелонея верно поняла ее молчание:
– Сын пошел в мать, а у него – лишь дочери, потому Оглаля Самого Младшего пока что нету, и лишь Агар знает, как тот выглядел бы. Оба занимаются историей и обычаями твоего народа, хотя, как я полагаю, они лишь пару раз в жизни видели иссарам своими глазами. Причем – издалека.
Старший вздрогнул и с усилием прикрыл рот. Сглотнул, вздохнул, поклонился:
– Приветствую тебя, Ищущая, в моем доме. Хвала Матери, что она привела тебя в такое место.
Он говорил на языке иссарам с тяжелым акцентом, неторопливо подбирая слова, как тот, кто вспоминает редко используемое умение. Младший тоже вздрогнул и заговорил.
Акцент у него был еще хуже.
Деана чуть отклонилась, скрестив руки на груди в знак искренности намерений.
– Дорога мира – нынче моя дорога, – сказала она, а те, что было даже забавно, повторили это безгласно, и она почти увидела призрачные перья, записывающие на страницах их памяти ее слова, жест и стойку.
Она перевела взгляд на остальной зал и несколько расслабилась. Горсточка книг и свитков не производила серьезного впечатления.
– Тут все о вас, что посчитали необходимым записать. – Сопровождавшая ее темнокожая женщина оказалась мастером в чтении языка тела. – Законы Харуды: в шести и восьми свитках, кендет’х  в оригинале и переведенный на меекх и Язык Огня. Семнадцать апокрифов вашей Книги Жизни – и ее оригинал. Записи нескольких десятков родовых древ, скопированные в цевнерийских пещерах, найденных тысяча триста лет назад. И несколько наиважнейших трудов, в том числе «Странствия вдоль границы песков» Регелесса Младшего, описывающие племена иссарам, жившие на северных краях Моря Пустынь. Им более трехсот лет, и, сказать честно, с того времени в них никто не добавил ничего, достойного размещения в этом зале.
Деана потянулась в глубины памяти. Прикрыла глаза:
– Регелесс из Вайх… Маленький человечек с темной, словно ночь, кожей и волосами цвета снега с горных вершин. Шел с востока на запад вдоль Анааров в сопровождении одного слуги и трех мулов. Останавливался у входов в афраагры , прося о ночлеге, и собирал рассказы. Имел книги, куда все и записывал. Мы посмеивались над ним, когда он шел вот так сквозь пустыню, ведомый страстью, неубиваемый и ярый. Сам смеялся над безумием своего странствия, а его отвага требовала уважения. Потому он получал место для сна, запасы в дорогу и проводников. Пять лет он странствовал, порой живя рядом с одной из афраагр  по несколько месяцев. Потом он умер во время пути через земли племени г’лоулеров. Согласно его последней просьбе мы мумифицировали тело и отослали его на юг.
Авелонея прищурилась:
– Песенница Памяти… Все это правда, вместе с телом к нам и добрались «Странствия». Четыре тома. Наиболее подробный компендиум знания об иссарам, который известен миру. Ваши обычаи, традиции, легенды. Разница между племенами восточных, центральных и западных Анааров. Рисунки одежд, оружия, украшений, бижутерии. Мумия Регелесса была похоронена под полом этой комнаты. Это величайшая честь, какая может случиться со слугой Библиотеки.
Деана взглянула в черные глаза своей спутницы. Похоже, она не шутила.
– Мне нужно идти осторожно?
– Полагаю, он решил бы, что это для него честь. Хочешь взглянуть на его труды?
Они подошли к столу, где по знаку Авелонеи оказалась толстая книжища. Пергаментные пожелтевшие страницы выглядели полупрозрачными, но в остальном пребывали в прекрасном состоянии.
Чернокожая женщина осторожно перевернула страницы, полные красивых рисунков и мелких, выписанных букв. Существовал немалый шанс, что ученый перепутал свое призвание, – иллюстрации его созданы были уверенной рукой и, несмотря на убогую палитру, передавали все подробности. Фигуры мужчин, женщин и детей в праздничных одеждах, увешанных украшениями, – или в ежедневных, простых и не сдерживающих движения. Все лица были закрытыми, но каким-то образом живыми, словно рисовальщику удалось заглянуть под экхаары  и увидеть под ними настоящих людей.
Оружие: сабли, мечи, копья и луки, плетеные пращи и снаряды к ним. Не выглядели они как современные, ифиры  триста лет тому были длиннее, имели более массивные и клинки, и рукояти, зато тальхеры  носили более короткие, тяжелые, еще отчаянно притворяющиеся своей матерью, саблей тальдеш . Некоторые одежды и украшения Деана не узнавала.
– Часть вещей уже другая.
Авелонея согласилась, перевернув следующую страницу.
– Все меняется постоянно. Но есть и те, – она окинула взглядом обоих Оглалей, – что предпочитают этого не замечать, готовые кишки выпустить во имя древних истин.
Старший осмелился выразить несогласие:
– Правда не может устаревать.
– Тысячу лет назад Дальним Югом владела Великая Мать в виде Белой Слонихи, а другие боги были ее детьми. И это было правдой. Но не миновало и тридцати лет со времени, когда открылось Око, и Малейех Самаид спросил: «Что теперь с нами будет?», после чего остатки его народа погибли в урочище, загнанные туда взбунтовавшимися Родами Войны. И где теперь правда о Белой Слонихе? Единственная, которую нынче здесь принимают, это жонглерское представление на улицах города два раза в год. Так какова же правда нынче?
Женщина закрыла книгу: чуть резче, чем следовало бы с точки зрения стоимости произведения, и движением головы приказала младшему Оглалю отнести ее на место.
Деана следила за ее лицом. Гнев, но мрачный, ярый, подстегнутый бессилием и раздражением. Похоже, на всех дураков этого мира.
– Я об этом не знала, – пробормотала Деана как можно спокойней. – Но это безопасно? Повторять такие истории в городе Агара?
– У Библиотеки есть… хм, интересно, такого слова нет в твоем языке… неприкосновенность, – произнесла Авелонея на меекхе. – В этих стенах можно говорить обо всем, лишь бы дискуссии не выходили за главные ворота. Ты ведь видела рельефы на них? Агар, побеждающий демонов? Это дар Храма Огня, ненавязчивое – для них – напоминание, кто правит Белым Коноверином. Но даже Камень Пепла не осмелится бросить вызов Библиотеке, если хочет иметь доступ ко всем хроникам родов, что ведутся тут более тысячи лет.
– Хроники родов?
– Речь о Крови Агара, естественно. Уж поверь мне, даже любовницы и наложницы не подбираются во дворце случайно.
Деана вздохнула:
– Я уже слышала. И мне все еще кажется, что это напоминает разведение скота.
– Не скота, а Божественной Крови. Так уж тут бывает. А вы? – Авелонея обратилась к двум ученым: – О чем спорили?
Старший состроил гневную гримасу, засопел:
– О Гелурти. Снова. Мой несчастный сын, которого я не перестаю стыдиться, даже когда ем, сплю и справляю нужду, утверждает, что этот обманщик и правда увидел лицо одного из воинов и не был убит. Хотя воин об этом знал. А ведь… – лысина отца начала краснеть, – у нас есть четыре независимых свидетельства об одном и том же воине, который двумя днями позже порубил двух людей после того, как они увидели его лицо.
Темнокожая женщина прикрыла глаза с заметной усталостью:
– Этой истории более ста шестидесяти лет. Теперь ты сама видишь, что я имела в виду, когда говорила о дураках, живущих в собственном мире. Гелурти из Аво очень хотел заслужить себе место под полом, считал себя наследником Регелесса, но, поскольку у него не нашлось столько сил, денег или отваги, чтобы отправиться на север, он довольствовался собиранием сведений об иссарам, приезжающих в Коноверин с караванами. Над его трудом, «Торговыми рассказами», все еще спорят.
– Через сто пятьдесят лет?
– Именно.
– И они, – Деана переводила взгляд с одного мужчины на другого, – проводят время, споря о том, что написал несколько поколений назад некий Гелурти, хотя могли бы сами выйти в город и поговорить с прибывшими сюда иссарам? И просто спросить, отчего тот человек мог даровать жизнь одному человеку и убить двух следующих?
Оба взглянули на нее, словно она была слегка не в себе.
– Видишь, – в шепоте ее спутницы скрывались отравленные иглы, – ученые. Нам не хватает таких, как Регелесс, которые ищут знания у источника. Эти предпочитают дискутировать о том, что и зачем написал кто-то, а внуки их станут спорить о том, чье мнение о дискуссиях на тему других дискуссий могло оказаться перевранным. Ничего странного, что вот уже триста лет сюда не добавили ни одной книги.
Старший из Оглалей скривился, словно Авелонея угостила его бокалом лимонного сока. Было видно, у кого здесь есть амбиции лечь подле знаменитого путешественника.
– А почему он мог бы сделать то, что сделал? Тот воин из «Торговых рассказов»?
Деана улыбнулась под экхааром :
– Хотите поторговаться? Знание за знание. Я слышала, у вас есть книги о племенах, родственных иссарам, которые сбежали на юг после объявления Законов Харуды.
Мужчины переглянулись:
– Собственно, это всего лишь несколько страниц в разрозненных томах. У нас мало есть на эту тему, Библиотеку тогда еще не создали. – Младший казался искренне переживающим. – Пишут, что было три волны беглецов: из восточных, центральных и западных Анааров, – что часть их осталась в пустыне, сражаться со своими фанатичными кузенами, которые закрыли лица и принялись вырезать родственников, если те не желали принимать Законы. Некоторые утверждают, что…
Старший толкнул сына в бок и смерил Деану мимолетным взглядом:
– Обмен, воительница? Знание за знание?
– Ваша информация не кажется слишком уж достойной внимания. Никаких названий племен, родов или имен. Ничего такого, чего бы я и сама не знала. Я не это ищу.
Гримаса мужчины напомнила ухмылку Самия, когда тот предлагал ей обмен языками.
– Есть одна книга… с одним абзацем… в котором есть названия семнадцати родов и около тридцати имен беглецов из центральной части Анааров. Якобы и ты происходишь из тех мест.
Она задумалась:
– Есть один из малоизвестных Законов Харуды, который позволяет выбирать – при определенных обстоятельствах. – Она использовала жест обмена. – Вам интересно?
Вглядываясь в мужчину, Деана не видела лица Авелонеи, но была готова поспорить, что та улыбается широко и радостно. Похоже, что торговлю коноверийцы любили больше всего.
Оглаль-отец поджал губы:
– Зачем мне знание, о котором я могу расспросить первого попавшего иссарам?
– Лет эдак еще через полторы сотни? Кроме того, я Песенница Памяти, я знаю историю и законы лучше, чем юноши, ищущие приключений, которые нанимаются на охрану караванов. Тот воин, который даровал жизнь Герулти, он ведь был старше, верно?
Тихий женский смех свидетельствовал о том, что она догадалась верно.
– Может, да. Может, нет. Эта жалости достойная писанина не слишком точна, – ответил Оглаль Старший.
– Ох, полагаю, все так, как я сказала. Полагаю также, что на самом деле ты не желаешь моего знания, поскольку проиграл бы тогда спор с сыном.
Пурпур выстрелил из-за воротника и молниеносно покрыл лицо мужчины.
– Что?
– Он утверждает, что тот ваш ученый написал правду. Ты – что он врал, придумывал глупости, а потому не заслуживает места под полом этого зала. Если я докажу, что он мог написать правду, твои шансы оказаться здесь после смерти… уменьшатся. Я права?
Авелонея тихонько зааплодировала:
– Чудесно. Я всегда говорила, что иссарам как хорошо выверенный клинок. Прекрасно умеют искать слабые места и бьют в них изо всех сил. Я согласна.
Деана взглянула на нее, увидев жемчужную улыбку и огоньки искренней радости в глазах женщины.
– Что – «согласна»?
– Обменяемся знанием. Ты получишь свои названия родов и имена взамен решения этого спора. Почему один человек выжил, а два других погибли?
– Из-за сех’родри . Это старое слово, собственно даже два: сехонар омородрин . Акт – или, скорее, милость сомнения. О нем говорит Пятнадцатый Закон Харуды, написанный на наиболее старом из известных нам языков, том, который мы использовали во время Войн Богов и тысячу лет после них. Речь идет о разнице в старину значения слов «увидеть» и «узреть». Первый закон четко говорит, что если некто узрит твое лицо, то ты либо он должен умереть, пока солнце не встанет снова. Но в старом языке «увидеть» и «узреть» значит разное. Если я встану без экхаара , а некто взглянет на меня с расстояния в двести шагов и тотчас отведет глаза, то увидит мое лицо, но не узрит его, понимаете?
Вся троица смотрела на нее с явным сомнением.
– Узреть и увидеть. – Деана подыскивала слова, потому что даже язык иссарам за последние столетия предпочел соединять эти понятия. – С двухсот шагов некто, кто на миг взглянет, сумеет сказать, что увидел мое лицо, но… э-э… не сумеет меня узнать и не сумеет нарисовать мой портрет, будь он даже одарен таким талантом, как этот ваш ученый, – указала она на книгу, которую они только что рассматривали. – Узревание же должно оказаться актом сознательным. Только тогда доходит до утраты кусочка души.
Старший мужчина не выглядел удовлетворенным:
– Это несколько… малоубедительно.
Она улыбнулась и показала ему жест удивления:
– Малоубедительно, хотя речь о вере? Отчего же? Сознательный взгляд – достоинство людей. Животные могут смотреть, могут тебя увидеть, но они не в состоянии тебя узреть. Они не могут заглянуть внутрь моей души и украсть ее. Потому в афраагре  мне нет нужды закрывать лицо, когда я иду доить коз, и нет нужды убивать каждого паука, который приползет в мою спальню. И я могу – при определенных условиях, если я не уверена, что кто-то действительно узрел мое лицо или же только его увидел, – применить сех’родри . Всего миг, когда ослабленный экхаар  откроет лицо, большое расстояние, темнота ночи… Тогда у меня есть выбор. Это – милость сомнения. Конечно же, позже, в афраагре , я должна подвергнуться суду Знающих, которые оценят, правильны ли были мои сомнения – или же они следовали из недостатка отваги.
Ученый потолще сплел руки на груди и подозрительно прищурился. Деана могла бы поклясться, что кустики волос за его ушами воинственно встали дыбом.
– А дети?
Она ожидала этого вопроса. Всегда, когда чужаки разговаривали с иссарам об их вере, извлекали этот аргумент, словно вождь, посылающий в бой скрытые резервы.
– Мы верим, что ребенок становится человеком, лишь когда ему исполняется девять лет, а потому более младшие дети не могут украсть душу, – начала осторожно Деана. – Впрочем, девять лет – это условный возраст. Харуда записал…
– «Когда наступает взрослость».
Библиотекарь обронила цитату из Законов, и Деана вдруг поняла, что оказалась в огне дискуссии, которая в этих стенах продолжается вот уже много лет.
– Да. А Пятый Свиток растолковывает эту запись. Раньше случалось по-всякому, каждое из племен имело свою границу, одни считали, что – двенадцать лет, другие – восемь, третьи – шесть. Чаще всего было семь лет: возраст, когда получают первое настоящее оружие. Потом, во времена Войн за Свитки, решено было, что девочка входит во взрослость, когда у нее появляются первые крови. К самой младшей, как говорят наши хроники, пришли крови, когда ей было девять лет, три месяца и одиннадцать дней. А мальчиков мы воспринимаем так же, как и девочек.
Она взглянула на обоих мужчин, что сделались вдруг пурпурными, принялись нервно мять одежды, отводить взгляд, и в ней зародилась нотка пропитанного отвращением веселья. Ученые. Наверняка живут в мире, где люди появляются таинственным образом, благодаря божественному вмешательству. А дети, путающиеся у них под ногами, – это некие странные получеловеческие создания не пойми откуда.
– Полагаю, этого хватит. – Авелонея послала ей улыбку и чуть покачала головой. Похоже, были темы, которых стены храма знаний могли и не выдержать. Деана почувствовала злобное искушение. «Интересно, если трижды быстро произнести: „роды“ – завалится ли библиотека?» – подумала она.
– Девять лет. Некоторые племена истолковывают запись в Пятом Свитке еще точнее: именно как девять лет, три месяца и одиннадцать дней. Потому, если мое лицо увидит ребенок, чьего возраста я не знаю и не сумею это проверить, я могу применить сех’родри . Если я не уверена, действительно ли кто-то узрел мое лицо, заглянул в глубь моей души, украл ее у меня – поступлю так же. Как и воин из книги вашего ученого.
Оба исследователя молчали, подозрительно глядя на нее.
– Это… – начал младший.
– Этого нет в «Странствиях» Регелесса. – Отец его не намеревался сдаваться.
– Естественно. Одинокий путник, несколько лет бродящий по преддверьям афраагр, наверняка хорошо опишет мир племен, чья история дотягивается до времен Войн Богов. – Деана тяжело вздохнула, чувствуя себя так, словно беседует с ослом, а не со зрелым мужем. Этот старший, с надменной рожей и глупой уверенностью в собственной правоте, начинал ее раздражать. – Даже старейшие и мудрейшие из наших Песенников Памяти не утверждают, что узнали больше нескольких слов из повествования, которое мы как иссарам создаем. Ты полагаешь, что дискуссии и ссоры о значении отдельных Законов Харуды уже прекратились? Войны за Свитки завершились более тысячи лет назад, а племена все равно отличаются одеждами, обычаями, любимым оружием. Первые семь Законов Харуды – словно сталь в клинке, откованном в огне, они удерживают нас вместе; остальные четырнадцать – словно мягкое железо, и всякий интерпретирует их по-своему. Потому этот воин мог подарить жизнь вашему ученому, хотя другой мог бы его убить без малейшего колебания. Потому что мы не мертвые сущности, записанные в книгах, – указала Деана на полки, – но живые люди – и только благодаря этому ты еще живешь, Оглаль из Физ.
Тот вдруг заморгал и сглотнул, явно удивленный:
– Ч… что? Почему…
Деана положила руку на рукоять тальхера .
– Твоя стойка, сложенные на груди руки – в моем племени это оскорбительный вызов на битву, – прошептала она. – Ты считаешься знающим об иссарам, но не знаешь о том? Может, триста лет назад подобный жест не имел такого значения или твой Регелесс не бывал в афраагре  д’яхирров. Я терплю твою наглость, но, не будь я уверена, что происходит она из невежества, уже достала бы оружие. Это, собственно, пример сех’родри , акта сомнения. Не знаю, безумно ли ты отважный воин или просто глупец, который не знает, что говорит его тело, а потому я не отвечаю на твое оскорбление.
Руки мужчины упали, ладони сплелись впереди, а потом сзади тела, затем снова впереди. Деана наблюдала за этим танцем со все большей веселостью:
– Ни один из этих жестов ничего не значит, хотя лучше бы тебе не выставлять левую ногу вперед. Это поза, начинающая атаку.
Стопы старшего мужчины напряженно сомкнулись.
– Хорошо. Если ты полагаешь, что мое знание ценно, я бы хотела увидеть ту книгу с названиями. Сейчас же.
– Можете пойти ее поискать. Оба, – библиотекарь кивнула, а мужчины поклонились – старший глубже – и, отступая к выходу, удалились.
В зале воцарилось молчание. Черные глаза Авелонеи напряженно всматривались в Деану. Потом она расслабилась:
– Тебе не стоило вспоминать о месячных кровях. В этой стране они касаются только женщин, о чем мужчины не желают ничего знать.
Деана вздохнула:
– В моем племени есть одна пословица, которая, пожалуй, говорит о нас больше всех книг и свитков. Хочешь ее услышать?
– Конечно же.
– Переведу тебе на меекханский, поскольку в к’иссари  она не рифмуется, а в своем суанари  я не уверена. – Деана улыбнулась, хотя женщина не могла этого увидеть. – Если женщина твоя рубится лучше, чем ты, лучше бы тебе знать, когда у нее трудные дни.
Наградой был смех, громкий и искренний. Библиотекарь оперлась о каменный стол.
– Ох… Охо-хох. Ты права, это говорит больше… Но я не могу перенести это в книгу, поскольку…
– О таких вещах не пишут?
– Именно. А насчет того, чтобы не складывать руки на груди, – это правда?
– Да. Это сможешь записать?
– Ох. Они наверняка это сделают. Вместе с описанием того, как смерть заглядывала им в глаза, пока они добывали это знание. Откуда ты знала, что воин из «Торговых рассказов» был старше? Гелурти вспоминал об этом лишь единожды, когда писал о лице, изборожденном тысячью ветров.
Деана пожала плечами в жесте, известном всем и каждому издавна.
– Сех’родри  – это акт сомнения. А молодость его не знает.

Интерлюдия

Йатех проснулся раньше, чем открылась дверь его комнаты, а доски пола предостерегающе скрипнули под маленькими стопами. Он вскочил, меч вылетел из ножен и заскрежетал о белый клинок.
Иавва.
Она смотрела на него бесстрастным взглядом, в темноте глаза ее напоминали колодцы, наполненные ртутью. Кода он открыл рот, положила палец ему на губы, развернулась и двинулась к дверям. Ей не было нужды говорить: «Пойдем».
Они наняли две комнаты в заезжем дворе в лучшем районе Понкее-Лаа, где останавливались купцы и не слишком сильно разорившиеся дворяне. Канайонесс настаивала на личной спальне, хотя им и довелось уже провести немало ночей в самых разных местах, порой кутаясь одним одеялом, а потому наверняка тут и речи не шло о чувстве приватности. Она просто хотела порой побыть одна. А то в обществе Иаввы было непросто.
Светловолосая провела его коридором и без стука отворила дверь.
Комната Малышки Канны была копией комнаты Йатеха. Пять шагов на шесть, одна кровать, один табурет и несколько вбитых в стену колышков. С тем же успехом это могла быть келья в каком-нибудь монастыре.
Он перестал об этом думать, едва взглянул на девушку, лежавшую на смятой постели. У нее, похоже, был жар. Маленькая лампа освещала покрытое нездоровой бледностью лицо, напоминающее свежеотжатый творог. Подушка пропиталась потом, глаза под прикрытыми веками бегали с такой скоростью, словно их хозяйка пыталась смотреть во все стороны одновременно.
Йатех склонился и прикоснулся к худой ладошке. Она горела, словно вынутый из печи кусок железа.
От прикосновения Малышка Канна открыла глаза. Он сразу понял, что хотя она смотрит на него, но не видит. Не видит и Иаввы, кровати, лампы. Что бы она там ни узрела, это наполняло ее болью и страданием.
Он повернулся к светловолосой девушке:
– Следи за ней. Я сейчас вернусь.
Миска с водой и несколько чистых тряпок нашлись мигом, едва он бросил дремлющему на кухне слуге половину орга. Когда он положил Канайонесс на лоб первый компресс, она заплакала голосом маленькой девочки.

* * *

Только утром, когда солнце лениво выползло на небосклон, она открыла глаза и посмотрела на него.
– Я ошиблась, – прошептала Канайонесс.

Глава 4

Пир начался после заката и должен был длиться до рассвета. Местное пиво и вино и даже напитки, за немалые деньги доставленные с континента, лились потоком, и всякий, кто гостил в поселении клана Удрихов, мог остаться и принять участие в развлечении.
Каждый, кто не принадлежал к враждебному племени, естественно.
Четыре дня после их прибытия Ургвир Малый Кулак праздновал рождение дочери. Альтсин немного жалел о потерянном времени, но Найвир утверждал, что если они откажутся принимать участие в ритуале, то рискуют смертельно обидеть хозяина. В этом случае трейвикс  мог стать важнее закона гостеприимства или обычной благодарности. Лучше не искушать судьбу.
Кроме того, вор еще не чувствовал, что у него хватит сил, чтобы сесть на лавку с румпелем в ладони. Первые два дня он пролежал в выделенной им комнате, молясь о молоте, которым кто-нибудь вмажет ему в голову и лишит сознания.
Но ведь молитвы – именно то, чего люди ожидают от монахов, верно?
Только на третий день припухлость суставов чуть сошла, а синяки изменили цвет на оттенок гниловатой травы. Ему явно стало лучше.
Йнао исчезла почти месяц назад, а значит, ее путешествие на галере продолжалось дольше, чем она полагала. Как минимум десять дней. Когда прошло еще десять, отец, уверенный, что девушка утонула, провел погребальный обряд и послал весть в долину Дхавии, чтобы прочли ее имя пред лицом Оума, после чего она официально считалась бы мертвой. Шестью днями позже лодка монахов привезла ее живой и здоровой.
Альтсин слышал, что есть племена, которые в такой ситуации убили бы чудесно «воскресшего» человека, поскольку их представление о равновесии мира требует, чтобы те, кто был похоронен, оставались мертвы. Сеехийцы же обладали довольно формальным подходом к таким вещам. Йнао исчезла на море, и для нее отправили погребальный обряд – чудесно. Но Оум в мудрости своей одарил Ургвира новой дочерью, которая родилась вскоре после смерти старшей, и, чтобы не усложнять всем жизнь, решено было ее назвать точно так же, как предыдущую.
С формальностями покончили, когда отец положил свои ладони – и вправду размером с лопату – на голову Йнао и дал ей имя.
А потом началось веселье.
Поселение клана находилось на возвышенности, в каменной крепости, окруженной двумя рядами стен. Места, как оно обычно и случается в строениях, возведенных в оборонительных целях, было немного, а потому пир происходил за столами, расставленными на площади, гости же разгоняли ночной холод галлонами вина, пива и местного напитка, который гнали из жженого солода и который на вкус был словно потные онучи, а в голову бил с силой корабельного тарана.
Сеехийцев было почти две сотни, только самые значительные члены клана, как демонстрировала одежда и оружие. Никаких там секирок и дротиков, только мечи, окованные серебром топоры, ножи с украшенными каменьями рукоятями в золотых ножнах. Ведь не каждый день у одного из старейшин рождается дочь. Причем сразу шестнадцатилетняя.
Монахов усадили на почетном месте, за круглый стол, где устроились Ургвир и другие старейшины. Вокруг стола стояло двадцать стульев, но половина из них была пустой: похоже, часть важнейших гостей так и не доехала, а потому кроме их троицы сидел там только хозяин с братом, их жены по имени Лоува и Люра, а также Йнао. На Альтсине лежала обязанность поддерживать беседу, потому что Найвир мог выдавить из себя на ломаном сеехийском что-то невразумительное, хотя фразу «налей мне еще» он освоил прекрасно, Домах же молчал, вежливо улыбаясь, и распространял вокруг ауру неясной угрозы.
Желая развеять эту ауру, вор рассказал о встрече в порту и о скорости, с какой миттарские матросы лишились одежд, но эта история не вызвала такого веселья, на какое он надеялся, зато, если судить по мрачным взглядам и желвакам на скулах, «Черной Чайке» придется следить за морем во время своих рейсов вдоль острова. Может, сеехийцы и не обладали организованным флотом, но лодки их были быстры и ловки.
За столом говорили ни о чем. После торжественного приветствия и наречения «новой» дочери раздались нейтральные замечания об исключительно ранней весне, состоянии моря и о новых ценах на агаты. Альтсин даже не удивлялся, Энрох некогда рассказывал ему, как выглядят пиры, на которые сеехийцы приглашают чужаков. Способов оскорбить хозяев много, а список ответов на оскорбление, намеренное или нет, короток и неизменно остер. Потому мудрый островитянин, приглашая домой гостей извне клана, сажает их подальше от остальных, следит, чтобы тарелки их были полны, и не позволяет говорить слишком много.
Вору это подходило, поскольку вот уже некоторое время он чувствовал себя дурно. Около полудня у него разболелась голова, потом пришлось провести часок в том, что сходило здесь за уборную, то есть в маленьком сараюшке, поставленном чуть за стенами, а вечером пришла лихорадка. Местная кухня, похоже, организм не вдохновляла, а потому Альтсин радовался, что завтра они уплывают, поскольку означало это начало диеты из сухарей и сушеной рыбы. А таким еще никто не травился.
Миссия их подошла к концу. Теперь оставалось лишь дотянуть до утра, протрезветь, вылечить похмелье и поплыть на север. Энрох наверняка найдет способ перековать долг, который есть к монахам у клана Удрих, в конкретное добро. Может, через какое-то время одна из купеческих гильдий заключит с племенем договор на исключительно выгодных условиях, за что та, естественно, поблагодарит монастырь щедрым даром, а может, братья получат специальные привилегии в этих землях… Старик не удержался бы столько лет в положении приора, если бы не научился хорошо играть теми костями, что попадают ему в руку. А этот бросок – вор взглянул на дочь подле отца и на самого Ургвира, мужчину хорошо за сорок, покрытого шрамами и с черепом, отмеченным скверным рубцом, отца, который то и дело поглядывал на дочку и прятал дрожь руки, стискивая ту на огромном серебряном кубке, – этот бросок был в полном смысле слова хорошим.
Баэльта’Матран, страшно далекая, таинственная богиня, которую принесла с собой Империя, должна была сейчас довольно улыбаться.
Альтсин поймал взгляд Ургвира и поднял свой кубок. Отпили они одновременно, на миг достигнув того уровня понимания, что возможен лишь в момент, когда один человек заглянет под маску другого и увидит там кого-то, с кем стоит напиться.
И тогда раздался голос рога.
На несколько мгновений все замерло, словно застыв в янтаре, а потом раздались крики и по людям прошла волна нервных движений. Но никто не потянулся за оружием и не побежал на стены, а потому не было похоже, что вот-вот начнется битва.
А потом тишина снова охватила подворье, и в тишине этой отворились ворота, впуская маленькую женщину в сопровождении двух широкоплечих, до зубов вооруженных здоровяков. У каждого на поясе висел тяжелый топор, тесак и массивная булава с шестигранной головкой. Мужчины носили кожаные нагрудники и маски, лакированные горизонтальными желтыми и черными полосами, от чего казалось, будто на лицах их растянули шкурки огромных ос. Все вместе производило впечатление довольно гротескное и мерзкое, но каким-то странным образом стражники казались лишь фоном для женщины. Невысокой даже для сеехийки, худой и чуть похожей на высушенную мумию, которой захотелось восстать и навестить людей.
Женщина обвела глазами подворье, и, хотя не посвятила никому внимания больше, чем на удар сердца, все равно казалось, что под ее взглядом люди трезвели так, словно их бросили в полную ледяной каши прорубь.
А потом она двинулась в сторону Ургвира.
Под ребра Альтсина словно кузнечный молот долбанул, едва не сломав несколько и вызвав серьезное повреждение легких. Заскрежетав зубами, он подумал, что нужно бы объяснить Домаху, что значит «дружеский тычок».
Но мысль эта исчезла, когда палец монаха погрузился в вино и написал на столе два слова: «Ведьма. Осторожно». Предупреждение сразу исчезло, быстро смазанное.
Ведьма? Местные ведьмы пользовались уважением, потому что среди сеехийцев только немногие мужчины достигали должной ловкости в использовании Силы. Это была местная особенность, наверняка частично связанная с традицией, требовавшей от юношей искать славы в схватке, а не в магии. Парни предпочитали погибнуть в рейде ка’хооны , а не посвящать жизнь обучению магическим искусствам. Из того, что было известно вору, ведьм уважали и слушались; они пробуждали явный страх, однако их не окружал нимб почти ощутимого ужаса, как появившуюся здесь.
Разве что была это Черная Ведьма из долины Дхавии. Служанка Деревьев, Голос Оума, или как там их называли. Альтсин позабыл о болящих ребрах и сосредоточил внимание на приближающейся женщине.
Не так он представлял себе одну из самых сильных фигур на острове. Когда вор впервые услышал о здешних ведьмах, перед глазами его возникла фигура в черных одеждах, что странствует в окружении слуг и сопровождении малого оркестра, наигрывающего пафосную мелодию. И эта картина, творение его фантазии, сопровождала его месяц. Теперь же он смотрел на старуху в запыленной одежде, с лицом, уставшим, словно у рыбака, возвращающегося с прерванной штормом рыбалки.
Если бы не окружало ее… проклятие, она шла словно внутри личной ледяной сферы.
Уселась на одном из свободных мест, между Йнао и ее матерью, устроилась поудобней и стянула из ближайшей миски бедро цыпленка. Откусила, скривилась и бросила на землю.
Тишина разлилась на подворье, словно неудержимый прилив. Ведьма улыбнулась:
– Вот умею я привлечь к себе внимание… – Голос ее звучал молодо, куда моложе, чем обещал внешний вид. – Теперь-то ты на меня смотришь, а когда готовил этот пир, пригласить меня тебе в голову не пришло, Ургвир, прозванный Малым Кулаком.
– Я не знал, что ты поблизости. – Отец Йнао избегал взгляда женщины.
– А я покинула твой двор всего десять дней тому назад. Достаточно было послать гонца.
– И где бы ему тебя искать? Я не сомневался: если ты поблизости, то заявишься непременно.
Мужчина поднял лицо, и Альтсину пришлось изменить мнение. То, что он считал покорностью и страхом, было раскаленной добела яростью, едва сдерживаемой совершенно нечеловеческой волей.
Женщина не обратила внимания ни на взгляд хозяина, ни на то, что кулаки его напоминали сейчас каменные молоты, дрожащие от накопленной в них силы.
– Значит, это твоя новая дочь…
Йнао глядела на ведьму гордо и без страха.
– …слишком похожая на предыдущую.
– Ту, которую забрало у меня море? Как ты и предсказывала, когда я отказал вам в праве копать мою землю в поисках аметистов? Ту самую, которую якобы пожрала тварь, пусть и имеющая крылья, но плавающая в океане? Ты сказала, что за мое упрямство та забрала мою дочь на самое дно ада, где она будет вечно страдать.
– А разве я ошиблась?
– Нет… не ошиблась… Пожрала ее тварь, у которой были на мачте черные крылья и которая хотела доставить мою дочь на другой конец мира… Тварь, которая…
Она подняла руку с расставленными пальцами, и слова застряли у него в глотке.
– Это дела долины, а значит, дела Оума.
– Оума? – Воин привстал, уперся огромными ручищами в стол. – Оума, которому поклонился и с которым разговаривал мой дед? Мой отец – уже нет, и я тоже нет, поскольку вы отказываете нам в привилегии встать перед его лицом? Того самого…
Ладонь ведьмы сжалась в кулак, а Альтсин вдруг почувствовал тысячу уколов между лопатками. Проклятие, в монастыре он почти забыл, как реагирует на магию. Ургвир замер с приоткрытым ртом, подавился и покраснел. Ведьма продержала его так миг-другой – время, достаточное, чтобы показать, что она обладает полным контролем, а потом разжала ладонь. Ургвир опал на стул, переводя дыхание.
Вор понял, что попал в самый центр какого-то скандала между местными племенами и служащими Оуму ведьмами. И выглядело так, что в Камане и правда мало знают об истинном положении дел на острове.
– И еще вы. – Ведьма перешла на меекх так внезапно, что Альтсин сперва ее не понял. – Слуги таинственной богини, что зовет себя матерью всех Бессмертных. Наш бог отрицает любое родство с ней.
Взгляд налево. Найвир сидел бледный, словно ведьма его придавила чарами, Домах сопел, но, похоже, не намеревался нарушать обета молчания. То есть говорить снова выпадало Альтсину. Он кашлянул, привлекая внимание ласковых, словно ледяные вершины, глаз:
– Но из того, что я слышал, вы выказываете уважение ее слугам.
– Уважение? Скорее… интерес. И не слугам, а лишь ей самой. Если такова будет воля Дерев, мы убьем всех ее слуг, что находятся за стенами города, и ваша богиня ничего не сумеет поделать. Впрочем, как обычно.
– Наша Госпожа, – проклятие, с какого такого времени она стала его Госпожой? – предпочитает, чтобы ей служили без принуждения, по собственной воле, и без осознания, что она контролирует всякое наше движение. А потому вам, пожалуй, удалось бы убить всех монахов Каманы. Но на их место приплыли бы другие.
– Не большое утешение для мертвых глупцов.
– Но все же утешение. А какое имела бы ты, реши люди уничтожить всех Черных Ведьм вне долины?
Домах засопел сильнее, стиснув кулаки, а Найвир что-то тихонько пискнул.
Женщина склонила голову, губы ее растянулись, показывая мелкие здоровые зубы. Не пойми отчего, но улыбка напомнила Альтсину акулу, что подплывает под брюхо тюленя.
– Ну вот, а судя по глупой морде, что была у тебя в начале нашего с ним разговора, – она ткнула в Ургвира, – я считала, что нашего языка ты не знаешь. Надо бы за тобой приглядывать, парень. Тот, кто так хорошо изображает дурака… С другой стороны, из нескольких фраз ты сделал какие-то странные выводы… а значит, ты не до конца притворялся.
Альтсин в последний момент сумел промолчать. Если бы она поняла, к каким выводам он только что пришел, связав несколько фактов… Почему галера, похитившая Йнао, так долго плыла на север, и что означают клинки тесаков, которые носят стражи в желто-черных масках.
– Мы можем пользоваться языком людей, Эурувия. – Дядя Йнао заговорил тихо, без особой интонации. – Этот монах переведет наши слова остальным. Зачем ты вернулась?
– На праздник, как я уже говорила. Весть быстро разошлась. У Ургвира Малого Кулака родилась еще одна дочь. Милость Оума не знает границ.
Нужно было иметь по-настоящему крепкую волю, чтобы не услышать насмешки в этих словах.
– Похоже, что так.
На этот раз насмехался Аудаав. Причем глядя ведьме прямо в глаза.
– Конечно, есть еще одно дело, – улыбка женщины пронзила воздух, словно ищущий тела клинок, – той неизвестной чужой Силы, которую я ощутила несколько дней назад.
– У нас?
– Нет. К северу отсюда. В море. Странное дело, чем ближе я была, тем меньше ее чувствовала, словно кто-то шел с догорающим факелом в руке. А потом – ничего… только новость о чудесном появлении твоей дочки, которая прибыла морем. С севера…
Слова повисли в воздухе, почти зашипев.
Ургвир поймал его врасплох. Альтсин ожидал криков, потока проклятий и метания предметами. Вместо этого воин откинулся и расхохотался во всю глотку.
– Значит, вот какой путь ты выберешь, Эурувия. – Он откашлялся, потянулся за кубком и прополоскал глотку. – Обвинишь ее в контакте с чарами и заберешь в долину, из которой она не выйдет, пока я не соглашусь на шахты в моей земле. Притом что дохода от этих шахт не увижу ни я, ни кто другой из клана. Не удалось угрозой, попытаешься похищением. И зачем вам, Черным Ведьмам, вдруг столько драгоценных камней?
Альтсин мог бы ему сказать, однако здравый рассудок придавил глупые слова. Порой лучше молчать, особенно когда ты свидетель столкновения между силами, чьих целей ты не понимаешь.
– Не нам, а Оуму.
– Он не разговаривает ни с кем со времен последнего камелуура . И уж наверняка не с вождями кланов. И никогда не требовал богатств, лежащих в земле. Впрочем, – отмахнулся Ургвир, – можешь ее проверить, как это сделала наша Гуалара два дня назад. Да, я вызвал ее, чтобы убедиться, здорова ли девушка, и чтобы с ее помощью дочь вспомнила все подробности похищения. Гуалара – ведьма старше тебя, а потому в этом деле ее слово значит больше. А если упрешься, я потребую суда. Пусть бы и перед лицом Оума.
Альтсин смотрел и слушал эту словесную схватку. Ургвир, как понимал вор, был одним из сильнейших членов клана и как раз говорил Черной Ведьме, что ее власть имеет границы. Конфликты между жрецами и вельможами стары как мир, и – как он понимал – в этом случае тоже шла речь о деньгах. Вор почувствовал себя как дома.
Лицо ведьмы не дрогнуло.
– Ты уверен, что хочешь этого? У тебя такая поддержка среди старейшин? – Она осмотрелась, а пустые стулья вдруг обрели новый смысл. – А Гуалара стара… была стара, когда моя мать с криком выпустила меня в свет… Может умереть в любой момент. И кто тогда встанет между тобой и гневом долины?
Тихое хихиканье прорезало воздух, легкое, словно паутинка бабьего лета, сотканная из дыма. Альтсин скорее ощутил его шестым чувством, чем услышал, но и этого хватило, чтобы ведьма, сидящая за столом, окаменела. Потом с явным трудом повернула голову влево.
Из клубящихся под стеной теней вышла женщина, что казалась высушенным трупом. Свободные серо-бурые одежды свисали с нее, как со швабры.
Первая мысль, что пришла к вору, звучала так: «Милостивая Владычица, найди ее кто спящей под деревом – сразу принялся бы копать могилу. Разве что оказался бы это голодный волк: тот попытался бы спрятать кости на черный день».
Лицо женщины напоминало яблоко, пролежавшее в подвале несколько… десятилетий, а тело двигалось так, словно она сражалась с ним за каждый шаг.
Она притворяется, понял вдруг вор, как опытный моряк по цвету моря знает, какая глубина скрывается под килем. Ее развлекает ситуация. Она стара, это правда, но старостью столетней дубовой жерди, которая переломит еще не один хребет.
Старушка доковыляла до стола и с сопением свалилась на стул. Рядом с монахами.
Хихикнула снова:
– Ху-у-ух… кажется, здесь кто-то говорил о моей смерти, потому как вдруг у меня в спине заломило. – Глаза ее, два кусочка затуманенного неба в сети морщинок, прошлись по всем, ни на ком особенно не останавливаясь. – Налей мне капельку, парень.
И где-то через три удара сердца палец, похожий на сухую веточку, ткнул в Домаха:
– Я тебе говорю, дитя. Налей мне немного вина.
Альтсин перевел.
– Я когда-то была в его краях. – Женщина смотрела, как гигант придвигает ей кубок и наливает. – Еще, еще, золотце, такому старому дереву, как я, надобно много влаги. Юг, каменные взгорья, города, жарящиеся на солнце, плантации олив и виноградники. Мужчины в белых нарядах, женщины в синем, зеленом и золотом. И везде часовенки Той, Что Спасает.
Домах наполнил посудину и вежливо подал ее старушке.
Та опорожнила ее несколькими глотками и снова сунула ему под нос:
– Лей, дитя, не жалей.
Это как раз можно было и не переводить.
Все они смотрели, как старушка со вздохом нескрываемого наслаждения опорожняет второй кубок. А потом подталкивает монаха снова.
Прежде чем видение кучи обтянутых сморщенной кожей костей, валящихся под стол, успело угнездиться в голове Альтсина, старая ведьма взглянула на ту, что помладше.
– Она чиста. Как вода из Источников Манэ. На нее не накладывали чар. Даже исцеляющих, что хорошо свидетельствует о разуме приора. Сила, что ты ощутила, имела другой источник.
– А ты ее почувствовала?
– Естественно. Но в океане плавает вдоволь кораблей. Начинается весна, движение между севером и югом растет. А на кораблях есть чародеи и жрецы.
– Чародеи и жрецы, – скривились ее губы. – Я чувствовала горящий дом, а ты говоришь, что это была свеча. Старость…
– Старость… Я ее познала. И у меня достаточно опыта, чтобы под отсветами горящего дома увидеть солнце, скрытое в волнах.
Бледность, серая и растрескавшаяся, словно плохая заправка каменщиков, покрыла лицо Эурувии. И дело тут было не в прозрачной аллегории о солнце и волнах, но в словах, которые раздались раньше. «Я ее познала».
– Ты была в половине дороги домой, дитя, когда ощутила что-то в море. А потом пришли вести, которые заставили тебя повернуть и начать искать. Множество твоих сестер теперь бегут за ответами на вопрос, который боятся задать вслух. Это – уже? Оум вас не успокоил?
На щеки младшей женщины вернулась краска.
– Это не твои дела.
– Ошибаешься. Мои. Долина забыла, что она не цвет острова, а его корни. Она должна служить, а не властвовать.
– Именно это она и делает.
– Нет, дитя. Не это. Ваши приготовления бессмысленны, а дорога, которую вы выбрали, ведет в пропасть. – В голосе старухи внезапно появилась новая нота. Печаль. – Хочу тебя успокоить. Это – не то, чего ты испугалась. Пока еще нет.
Стул заскрипел, резко отодвинутый назад, а Черная Ведьма вдруг выросла над столом, ударяя стиснутыми кулаками в стол:
– Замолчи! Ты не имеешь права так со мной говорить! Я заплатила за это…
– Золотце, – шепот Гуалары, казалось, наполнял пространство и шел со всех сторон, хотя Альтсин готов был поклясться, что она не открывала рта, – я много лет страдаю от того, что мы сделали. Но ты знала цену и награду. А теперь заставляешь меня думать, что, во-первых, ты не хотела платить, а во-вторых, не можешь это использовать? Не совершили ли мы ошибку, отсылая в долину самых молодых из нас, неопытных и полных амбиций, которые погасить может только возраст?
– Не следует говорить об этих делах при чужаках!
– Чужаках? Здесь нет чужаков, дитя. Все, даже эти монахи, вполне понимают такие простые дела, как верность, честь, преданность, – и такие важные, как забота о личном, накопление богатств и власть. Даже если мы сражаемся друг с другом, мы знаем почему. Когда ты повстречаешь истинную чуждость, то погибнешь, не поняв, за что именно. Кроме того, – шепот ее на миг обрел силу, – ты разве не чувствуешь этого? Копыто ударило в землю, а ноздри склонились над травой и отодвинулись, в небо выстрелил пламень, а багровая равнина затряслась от ужаса, ледяной замок застонал и опустил подъемный мост, бык заревел и впервые за века поднял голову, меч забряцал, когда его владыка ударил в клинок, а тот остался закрыт. Все это случилось после вчерашнего вечера, а ты и твои сестры ничего не почувствовали. Море отступило, утих ветер, а вы продолжаете заниматься своими приземленными глупостями.
Шепот вдруг перестал быть шепотом. Сделался сверлящим старческим голосом:
– Нынче в полдень Оум дрогнул впервые, парой часов позже он шевельнулся и застонал, а вечером отворил глаза, да – отворил их, и пять твоих сестер умерли. А ты не сделала ничего, гнала сюда, преисполненная гордыни и самодовольства, уверенная, что твоя маленькая игра о праве на шахту в земле – важнейшее дело на свете. Что когда ты вернешься в долину, неся на копье унижение клана Удрих, то получишь что-то в той войне, которую вы там ведете. Ты не замечаешь – не перебивай! – не замечаешь, что в лесу вокруг пробуждаются чудовища и каждое из них стопчет тебя, меня и весь остров, даже не заметив, что они сделали.
И вдруг все прекратилось. Эурувия единственная за столом стояла, смотрела на всех, казалось, снизу, а в глазах ее была пустота. Так должно выглядеть лицо владыки, который вдруг понимает, что в царстве – бунт и что дверь в тронный зал сейчас сломается под напором толпы.
– Ты… права… Он взглянул на нас. Что случилось?
– Ты не чувствуешь? Мы избирали вас из-за вашей силы и здоровья, а не опыта или умений, но такую волну, как эта, должна ощутить даже ты. На континенте много часов как чародеи сделались беспокойны, а жрецы чувствуют трепет своих богов. Звери прячутся в норы, рыбы бегут на глубину, а птицы покидают гнезда. Завтра большинство забудет обо всем, но некто подобный тебе и мне – не должен бы, верно? Уже были три волны, и самая большая лишь близится, а потому сосредоточься и почувствуй ее. Сейчас.
Альтсин украдкой усмехнулся. Старая колдунья показала, что такое обладать властью, даже если рядом с тобой не ходят двое переодетых в ос головорезов. Доказала, что истина – это нож между ней и младшенькой и что она держит его с нужной стороны.
А теперь…

Глава 5

Деана научилась исчезать. С визита в Библиотеку она поняла, что, если не показываться в компании Самия или отравителя, город принимает ее, словно пустыня – еще одно зернышко песка. Едва лишь она выходила из дворцового комплекса, едва лишь миновала несколько ближайших улиц – становилась лишь еще одной женщиной иссарам.
А когда добиралась до одного из купеческих районов, делалась лишь каплей воды, подхваченной течением реки, называемой «торговля». Никто не смотрел на нее как на воительницу, зато для каждого владельца лавки она была клиенткой, которая еще просто не поняла, что должна – обязана – что-то у него купить. Покрикивающие торговцы цеплялись к ней, шумели, размахивали перед лицом товаром, а наиболее отчаянные хватали за рукава, дергали за полы та’чаффды .
Во время первого самостоятельного похода на один из базаров Деана обменяла несколько золотых монет, полученных за инкрустированные камнями ножны тальхеров , на горсть здешних денег – серебряных, чуть овальных монет с узором, с пламенем на одной стороне и несколькими словами, которые она не могла прочесть, – с другой. Торговалась она отчаянно, обогатив свое знание суанари  такими, если она верно поняла, оборотами, как «Святыми, немытыми костьми предков клянусь», «Чтоб дерьмо бешеного слона наполнило твой рот» и «Моя мать со стыда распорет себе живот и вырвет лоно, которое выпустило в мир такого глупца».
Она прекрасно развлекалась.
Похоже, как и торговец, поскольку тот в конце одарил ее искренней улыбкой и низко поклонился.
Деана редко что-то покупала. Раз приобрела несколько локтей удивительно дешевого шелка цвета темной желчи – в самый раз на праздничный наряд, который она наденет, когда закончит паломничество и найдет собственную дорогу. В другой раз обнаружила лавку с поясами и ножами в изукрашенных ножнах. Подарила один Самию, который выглядел удивленным и обрадованным одновременно.
Однажды она спустилась до самых стен, к караван-сараю, поставленному под городом. Был он огромен: тысячи животных, тысячи людей, сотни домов – от конюшен до простых спасающих от жары ночлегов для погонщиков верблюдов. Кувийцы, востросцы, кваальцы, маввийцы, махаальды смешивались с купцами Серого океана, Большой Бахийской равнины и, естественно, Меекхана. Все ждали конца сезона песчаных бурь и жары, сушащей колодцы, чтобы снова открылся путь на север. Тот, кто первым доставит к столу меекханских гурманов имбирь, ваниль, шафран и местные разновидности горьких перцев, ярых, словно раскаленная сталь, сумеет диктовать цену. Говорили, что караван, прибывающий в Меекхан первым после начала сезона путешествий, мог заработать до трети больше, чем те, что отправлялись месяцем позже. Потому многим купцам было выгодно проводить три-четыре месяца в Белом Коноверине. Даже если им приходилось оплачивать дополнительных стражников и место в караван-сарае.
Здесь Деана встречала больше всего своих земляков. Были караваны и по двести верблюдов, защищаемые несколькими десятками воинов иссарам, которые на время ожидания обратного пути занимали обычно отдельные дома, окруженные к тому же высокой стеной. Она не искала компании, впрочем, большинство воинов, которых она встречала, принадлежали к племенам п’кавеери и к’верд, а они не слишком любили д’яхиррами, но радостно было пусть на миг прикрыть глаза и вернуться мыслями домой, услышать родной язык и почувствовать знакомые запахи. Аромат ралии , десерта, приготавливаемого из пшеницы, меда, сушеных плодов и ванили, едва не склонил Деану к тому, чтобы напроситься в один из занятых иссарам домов.
Она тосковала.
И именно в караван-сарае она впервые увидела Птенцов. Группа из тридцати парней возрастом лет десяти, одетых лишь в полотняные туники, бежала парами посередине улицы, подгоняемая двумя сидящими в седлах подростками в желтых нарядах Рода Соловья. Каждая пара несла на плечах толстую жердь, на середине которой висело еще и наполненное ведро.
Они бежали трусцой, тяжело дыша и покачиваясь во все стороны. Пот слеплял им волосы, а мокрый материал туник лип к спине и плечам. Ведра расшатывались во все стороны, расплескивая воду. Оба погонщика двигались шагом, время от времени щелкая кнутами. Голые ноги и руки младших покрывали кровящие полосы.
Деана стояла и смотрела, как один из бегущих сзади мальчишек споткнулся и упал, выпустив свой конец жерди. Тот зарылся в землю, из ведра выплеснулась бóльшая часть воды. Свист кнута был изломан контрапунктом оборванного крика, парнишка катался по земле, закрывая голову и лицо, а подросток на коне хлестал по ним. И, похоже, был в ярости, потому что ругался и размахивал руками, то и дело привставая в седле с посвистом бича. Его напарник презрительно засмеялся и сделал неприличный жест.
Второй парень, несший несчастное ведро, остановился в нескольких шагах дальше. Он судорожно сжимал свой конец жерди, глядя мертвыми глазами на разлитую воду и на вполовину пустое ведро. По лицу его потекли слезы.
Не думая, что делает, Деана склонилась и подняла небольшой камень.
Мерин мучителя, получив в зад, вдруг заржал и отскочил, дико ударяя копытом, всадник же выпустил кнут и лишь в последний момент ухватился за гриву. Мерзко выругался, поднял коня на дыбы и двинулся к мальчишке.
И едва не слетел с седла, когда узкая ладонь ухватила за узду и потянула морду животного вниз, осадив его на месте.
– Пусти!
Деана проигнорировала крик, отмечая установившуюся вокруг тишину и то, что все таращатся на нее: колонна мальчишек, группа погонщиков, стражники каравана, как раз проигрывающие в кости свои заработки. А она просто стояла, крепко держа узду и негромко бормоча успокаивающие слова в лошадиное ухо. На лежащего на земле паренька даже не взглянула.
– Пусти-и-и-и! – Голос всадника перешел в фальцет. Не имея возможности использовать кнут, надзиратель потянулся к висящей у седла сабле. – Пусти!!!
Его товарищ быстро подъехал и перехватил поднятую для удара руку. Был бледен словно мел.
– У тебя прекрасный конь. – Деана взглянула вверх, на лицо, на котором ярость смешивалась со страхом. – Какая это порода?
За ее плечами избитый мальчишка зашуршал по гравию, кашлянул и поднялся. Должно быть, он снова ухватился за жердь, поскольку она услышала, как из ведра вылилось еще немного воды.
– Если однажды ты заездишь его насмерть, битье кнутом не поможет ему встать и побежать дальше. Так делают только дураки. Ты дурак?
Он открыл рот.
– Нет. Молчи. Я сама догадаюсь. Ты вынул против меня оружие, хотя я даже не дотронулась до сабли. Стою так, что меня непросто ударить, а потому ты наверняка хотел только хлестнуть по руке, которой я держу узду. Ты уверен, что справился бы? Ты настолько быстр и уверен в себе? Может, попытаешься? Сейчас.
Подросток блеснул глазами, поджал губы, но даже не дрогнул. Вместо этого перевел взгляд за ее спину, и уголки рта его поползли вверх.
– Естественно. – Она погладила коня по ноздрям. – Это так просто. Я уйду, а ты за следующим поворотом замучаешь кого-нибудь из них насмерть. Потому что они увидели, что ты боишься ударить женщину, у которой в руках нет оружия. С другой стороны… я вижу твое лицо, и, пожалуй, несложно – в случае чего – будет тебя найти. Захоти я.
Топот копыт был слышен издалека. Сидящий верхом парень оглянулся через плечо, ухмыльнулся и выпятил грудь:
– Пусти.
– Нет. Я еще не услышала, какая это порода.
Они показались из-за коня подростка втроем. На белесых, как молоко, жеребцах, в кольчугах, прикрытых желтыми туниками, и в высоких шлемах с вуалью из кольчужной сетки. Они еще не тянулись к оружию, тяжелые луки и сабли не украшали их ладоней, но начинало становиться интересно. Деана почувствовала подъем, радость, словно сани  дрогнул в ее груди и приготовился взорваться пламенем. Она поймала себя на том, что широко улыбается.
Три месяца она тренировалась только с тенью, в одиночестве, и вдруг открыла, что ей не хватает звона клинков. Она не собиралась никого убивать, скорее, хотела помериться силой с кем-то, скрестить оружие, найти подтверждение собственным умениям в битве… Словно кровь отца напомнила о своих правах.
И все потому, что истязаемый мальчишка ужасно похож был на Самия.
А может, потому, что Лавенерес не проведывал ее вот уже десять дней и ее переполнял… гнев? беспокойство?
Неважно.
Она почувствовала радостную дрожь при мысли о ждущем ее сражении.
Тем временем подросток, рьяно размахивавший кнутом, осыпал самого большого из воинов градом слов на языке, похожем на суанари , но которого Деана не знала. Может, и лучше: те несколько слов, что она почти поняла, привели к тому, что тальхеры стали оттягивать ее пояс.
Соловей прервал словоток движением руки, а потом развернулся и одним ударом снес подростка с седла. И даже не обернулся, когда тот грянулся о землю: подъехал к Деане и склонился в седле:
– Ты задерживаешь тренировку наших Птенцов, Деана д’Кллеан.
Проклятие, кажется, никакого развлечения не будет.
– Я тебя не знаю, – проворчала она тихо.
– Я был в караване князя. Тебя легко запомнить. А князь должен помнить приказы.
– Приказы?
– Когда ты покидаешь дворец, гонец летит к агири  и передает, как ты одета. Все должны тебе помогать.
Это объясняло, почему у нее было столько свободы. Паучья нить из дворца тянулась за ней через весь город.
Она отпустила узду несчастного скакуна.
– Ваши тренировки изрядно… требовательны, – сказала она, чтобы прервать тишину.
Воитель покачал головой:
– Слабые Птенцы должны выпасть из гнезда как можно скорее. Но смысл этого испытания не только в том, чтобы отсеять золото от песка. Повернись и посмотри.
Она взглянула. Мальчишка, бывший в паре с тем, который упал, теперь тянул на плече бóльшую часть груза. Его товарищ поддерживал конец жерди, стискивая зубы и… плача?
– Эта тренировка должна научить их взаимодействию. Ассури горд и не желает помощи, но должен понять, что иной раз ее нужно принять. Как сейчас. Только помогая друг другу, они могут донести воду в агири . Помощь друг другу важна: в бою или в труде. Вы, иссары, знаете об этом лучше многих.
Он кивнул в сторону затененной стены, где лениво опирались о камень несколько воинов с заслоненными лицами. Раньше она их не заметила.
– А этот конь – оший. Порода, которую мы разводим сотни лет. Сильная и мощная. Я утолил твой интерес?
– Да.
Мужчина выпрямился и рявкнул что-то юноше, который оказался в седле, словно перенесенный туда чарами. Его ухо и щека начали подпухать.
– Соловьи ценят то, что ты сделала в пустыне, воительница. Но, если бы это были Телята Буйволов, могла бы пролиться кровь. Они не уступают никому и… не одаряют любовью Сына Огня. Не этого. Что-то готовится. Потому будь осторожна, смотри, против кого ты встаешь.
Колонна мальчишек побежала вперед, на этот раз без щелканья бича над их головами. А когда она снова взглянула в сторону стены, иссарам там уже не было.

* * *

Пробудил ее рев слонов. Чуть ли не всех, что были в Коноверине. Десятки животных раздирали ночную тишину мощным ревом, который, несмотря на изрядное расстояние от рощи, доносился до самого дворца. Неспокойно.
Дворец оживал, раздавалось движение в коридоре, хлопающие двери, топот сапог. Она вздохнула. Что бы ни происходило, оно поставило на ноги всех придворных. Но поскольку Деана не слышала звяканья оружия и не чувствовала дыма, то, пожалуй, речь не шла о вооруженном нападении или о пожаре.
Встать с постели и одеться заняло у нее какое-то время, поскольку она решила, что может не спешить. Если это не война и не огонь, то лучше бы варварской воительнице сохранить в себе оазис покоя. Беганье и вопли стоит оставить дворцовым мышкам. Потому Деана прошла уже пустым коридором и добралась до центральной части дворца, наткнувшись на возбужденную толпу, клубящуюся у каждого окна.
– Что происходит?
Спрошенная женщина – какая-то старшая дама двора, с волосами, что, несмотря на позднюю пору, были сколоты в высокую искусную прическу, – взглянула на нее настолько неприязненно, словно Деана бросила ей в лицо оскорбление. Фыркнула и повернулась к ней спиной.
Ну да. Суанари  – не Язык Огня, и никто здесь не признается, что знает хотя бы слово из языка плебса. Но Деана была невыспавшейся, раздраженной и все еще злой на то, что свобода ее оказалась настолько иллюзорной, к тому же она вдруг поняла, что впервые в жизни кто-то чужой на нее фыркает и отворачивается, словно от служанки.
Тальхер  выскочил из ножен, описал две короткие дуги, и черные словно вороново крыло волосы дворянки рассыпались свободными прядями. И не успело несколько из них упасть на мраморный пол, как сабля вернулась на место.
Дама пискнула, подняла руки к голове, взглянула вниз, издала не то вскрик, не то стон – и потеряла сознание.
Вдруг около окна сделалось куда свободней. Почти пусто. Деана медленно подошла, осторожно минуя лежащую женщину, и выглянула наружу.
Парк перед дворцом, освещенный сотней ламп, медленно заполнялся людьми: придворными, стражей в желтых одеждах, слугами, но больше ничего интересного не происходило. Только через миг-другой она заметила, что все смотрят в одну сторону. На массив Храма Огня.
И когда кто-то поднял одну из шелковых стен, заслоняющих это место, раздался хоровой стон, а ноздри Деаны наполнил запах гари. Под куполом пульсировало сияние, билась задымленная краснота, словно кто-то сильный раздувал меха прямо в очаг кузницы самого Агара. Всякое дыхание сопровождал рев слона.
Толпа перед дворцом заклубилась, разделилась, выплевывая из себя отряды Соловьев, окружающих паланкин. Ей не было нужды угадывать, кого они везут. Когда Око призывает, Дитя Огня должно повиноваться.
Храм поглотил небольшую процессию, а стена расписного материала опала, отрезав внутренности его, словно дверцы гигантской печи.
Деана прождала подле окна почти до полуночи, даже не заметив, когда за ее спиной забрали сомлевшую придворную даму или когда бóльшая часть обитателей дворца вышла наружу. Слоны завершили свой концерт через час, что позволяло допустить, что Око успокоилось, но за это время площадь перед храмом заполнилась толпой, едва ли не большей, чем та, что встречала своего спасенного князя.
Наконец паланкин появился на ступенях, и при виде его тысячи глоток исторгли громкий рев. Но Лавенерес не показался своему городу, и Деана с перехваченным горлом смотрела, как воины оттесняют людей, а паланкин быстро направляется в сторону дворца.
Впервые после прибытия в Коноверин она испугалась.
Когда Деана возвращалась в свою комнату, все, кто замечал, как она держит ладони на рукояти сабли, сходили с ее дороги.

* * *

Стук в дверь был тихим, несмелым: словно грызун пытался процарапать себе путь внутрь. Деана открыла с тальхером  в руке, хотя и догадалась, кто стучит.
Был он бледен, глаза запали, а кожа нездорово поблескивала потом. Дышал мелко и покачивался на ногах, но, когда один из сопровождавших его слуг ухватил его за плечо, отогнал его нетерпеливым гневным жестом.
Она впервые видела в Лаверенесе такой гнев. Дикий, на грани безумия.
Ввела его внутрь, закрыв дверь перед носом слуг, и силой посадила за стол. Он не говорил ничего, только потянулся вперед, нащупал знакомые формы хрустального графина и присосался к нему.
Пил жадно, быстро, наклоняя посудину так, что вино потекло ему на грудь.
Раскашлялся, брызгая золотым напитком на стол.
Деана притронулась к его руке. Он горел, как тогда, когда они въехали в город, а он впервые зашел в Око. Все глупые упреки по поводу того, что он давно ее не проведывал, вдруг показались ей жалкими и несущественными. Молча она провела его к ванне, стянула липкую от пота и вина одежду и помогла сойти внутрь.
Он не стал жаловаться, хотя вода уже давно остыла.
– Так всегда? – спросила она, намочив губку и отирая его лицо.
– Нет. – Он облизнул губы, сглотнул. – Не так, как сейчас. Всегда – жар, пламя, чувство… словно ты стоишь у ног гиганта, который глядит куда-то… сквозь тебя. Знает о тебе, но ты для него не важен.
Он прикрыл глаза, молочную радужку заслонило темными веками. Она впервые обратила внимание, какие у него длинные девичьи ресницы.
– Сегодня… Он опустил свой взгляд вниз. Прямо на меня… В мои г… глаза. Его взгляд… Мой брат… шесть лет тому назад Око тоже обезумело, он поехал, едва вышел… Говорил о… страхе, понимаешь, о страхе Бессмертного. Позже он сделал множество вещей, но об этом никогда более не желал разговаривать.
Лавенерес вдруг закашлялся: длинно, липко, Деана почти услышала, как что-то отрывается у него внутри. Наконец он выплюнул на ладонь мокроту цвета толченого кирпича.
– Не слишком княжеское поведение, верно? – Он вытер ладонь о край ванны. – Самерес говорил, что когда Око тебя призывает, то ты отчасти здесь, отчасти – в Царстве Агара. Говорил о красной равнине и о ветре, что несет тучи красной пыли. Владыка Огня не имеет дома, радушного к людям. Я этого не видел… – Он горько скривился. – Зато чувствовал… ветер… смешение и испуг… Испуг бога.
Последние слова она скорее прочла по движению его губ, чем услышала.
– Все будет хорошо.
– Может, и так. Несколько лет назад… Агар тоже был беспокоен, но ничего серьезного не случилось. Может, ты и права.
Она притронулась к его лбу. Внутреннее пламя, что, казалось, пожирало князя, угасло.
– Выходи из воды, она уже холодная.
Деана впервые видела его голым. Помнила ту ночь, ладони, вылепляющие в темноте контур худого, мускулистого тела, но чувствовать и видеть – большая разница. Лавенерес вытерся и, чтобы не надевать влажных от пота вещей, завернулся в простыню.
– Я могу остаться?
– Это большая кровать.
Она загасила свечи и скользнула за его спину.
– Я не хочу им быть, – прошептал он.
– Не понимаю.
– Я не буду хорошим князем во времена, когда и Бессмертный испытывает страх.
– А в другие – был бы?
Он промолчал в ответ.
– Я боюсь.
– Знаю.
– Я ношу маски днем и ночью: Дитя Огня, князь Белого Коноверина, потомок Избранных, первый в Храме Огня. И каждая из них – теснее и менее подогнана, сильнее сдерживает дыхание. Я дышал полной грудью только…
Она положила палец ему на губы:
– Многовато говоришь. – И поцеловала его в затылок. – Я тоже тоскую по той пещере. И по слепому переводчику.
Он послушно замолчал. А потом они отправились туда, в пустыню, медленно напоминая себе, как это – дышать так, словно каждый вдох последний, уверяться в том, что они живут, потому что лишь жизнь может одновременно иметь привкус пота, мускуса, желания и радости. Дикой чистой радости от того, что миг назад они отбросили все маски.
Когда она проснулась перед самым рассветом, его уже не было рядом. Но это не имело никакого значения.

* * *

Утром ее проведал Сухи. Деана приняла его без удивления, он все равно имел привычку появляться в любое время, и, честно говоря, она ждала этого визита. Дворец в последнюю ночь напоминал муравейник, обоссанный козой.
– С ним все нормально. О чем ты почти наверняка знаешь, потому что у слуг во дворце языки длиннее, чем у черного хамелеона. – Отравитель кисло улыбнулся. – А у тебя проблемы.
– У меня? – Деана уселась поудобней и указала мужчине на место за столом. – Вина? Чего-нибудь съесть? Это жаркое до сих пор теплое.
– Хмм. – Сухи наполнил бокал, поднял на свет, понюхал. – На твоем месте я бы получше проверял, что я ем и пью. Ты поссорилась не с той женщиной.
– Та, подле окна? – Проклятие, она было подумала, что он пришел по делу последней ночи, и уже готова была сказать ему пойти высраться и подтереться колючим кустом, а тут такая мелочь. – Это всего лишь…
– Это была Хемвесия Версунель, сестра галиоха . – Он глотнул и взболтал напиток в хрустале. – Хм… неплохо и, похоже, не отравлено. Овийя все еще тебя любит. О чем это я… ах, ее брат – третий в иерархии двора. Он уже успел подать жалобу и поднять небольшую бурю. Якобы ты пыталась убить его любимую сестру, которая едва сумела защититься, утратив всего несколько локонов.
– Были свидетели всего случившегося.
– И ты их найдешь и заставишь сказать правду? Твою правду? То-то же. Что там случилось?
Деана задумалась. А что, собственно, случилось? Вчерашний инцидент уже казался ей совершенно неважным.
– Она на меня фыркнула.
Отравитель никак не прокомментировал. Казался абсолютно сосредоточенным на искорках в гранях бокала.
– Я тоже на тебя фыркаю. А Самий, как я заметил, даже строит оскорбительные рожи, – проворчал он наконец.
– Но вам можно. А если люди начинают вести себя легкомысленно… – Она искала нужные слова. Ночью все было таким простым, инстинктивным. – Сперва позволяют себе подходить слишком близко, потом раздраженно фыркают, толкают тебя, затем, наконец, какой-то пьяный дурак, желая покрасоваться, пытается сорвать с тебя экхаар . Некоторые забывают, кто я такая. Потеря нескольких локонов менее болезненна, чем потеря головы.
– Ну не знаю. Если бы ты видела, что она выделывала с волосами…
– Выделывала?
– Сегодня утром она получила приказ покинуть дворец и возвратиться в провинцию. А там у нее не будет возможности похваляться прическами.
По сердцу царапнуло словно легким раздражением. Этот глупец Лавенерес полагает, что после вчерашней ночи он имеет право окружать ее коконом?
– Это тоже ради моей охраны? – сказала она резче, чем намеревалась. – Вроде приказов для Рода Соловья?
Сухи не смешался, не опустил взгляда:
– У Соловьев задание обеспечивать безопасность всякого важного обитателя дворца. Ничего серьезного. А эта женщина была удалена, поскольку посмела ставить князю условия. Но ее брат остался. Следи, с кем говоришь и от кого принимаешь подарки.
Она вздохнула настолько громко, чтобы он услышал:
– Поговорить я могу на базаре. Во дворце со мной мало кто разговаривает. Даже слуги и невольники едва решаются отвечать на мои вопросы.
– Но не воспринимают тебя легкомысленно? – спросил он легким тоном.
Она не дала себя сбить:
– Нет. Но важно ли это? Оно что, какая-то часть здешней игры?
Он скривился, будто случайно проглотив одну из своих отрав:
– Слишком часто я с тобой бываю, Деана д’Кллеан. Ты начинаешь читать у меня в мыслях. Да. Это важно. Старая пословица гласит, что слуги и невольники перестают кланяться властелину, который скоро усядется на скорпиона. Потому что слуги понимают, как меняются течения в нашем болотце. Если позволяют себе относиться к кому-то легкомысленно, это значит, его позиция сильно ослабевает.
– Я не знала, что у меня здесь есть какая-то позиция. Сказать честно, я полагала, что нет у меня никакой. Что все воспринимают меня как игрушку вашего князя.
Он послал ей холодную, по-настоящему холодную улыбку, и впервые со времени их знакомства она почувствовала укол беспокойства.
– Не обижай меня. Интересно, все дело в том, что Лавенерес не проведывал тебя в последние дни? – Не ожидая ее реакции, он отрезал себе кусок мяса побольше, сунул в рот, запил вином. – Или в том, что сегодня ночью он был принят… иначе?
Она заморгала, не зная, что сказать.
– Полагаю, ты не думаешь, что его визиты держатся в тайне, – Сухи проглотил и продолжил: – Или что не было замечено, что некоторое время назад они прекратились? Слух, что ты выпала из милости, уже раз десять обежал дворец.
Деана почувствовала себя так, словно он ткнул ее ножом:
– Выпала из милости? Что типа я была… что мы были любовниками? Значит, эта глупая женщина позволила себе… отсутствие уважения, потому что думала, что фыркает на отставленную наложницу?
– Что бы она ни думала, теперь перестанет. А у дворца уже есть новая причина для сплетен. А значит, фырканья закончились. Варала прислала весточку, что скоро возвращается во дворец. Вместе с девицами, из которых одна наверняка окажется матерью следующего Огонька. А может, две или три, если мы решим, что нам необходимо больше потенциальных наследников.
Она и не заметила, куда и когда исчез Сухи, которого она знала. Мужчина, сидевший напротив, был холоден, спокоен и равнодушен. Как лежащая на камне змея.
– И тогда, – продолжил он тихо, – закончатся ваши встречи. Я тебя люблю, а потому предупреждаю. Мы бьемся за то, чтобы Белый Коноверин не истек кровью, чтобы не пришлось менять его название на Красный. Не знаешь почему? Ты ходишь по городу, смотришь и не видишь? Ты настолько глупа или настолько слепа? Он последний из рода, который без проблем может входить в Око. А потому его обязанность – как можно скорее продлить эту линию. Когда Первая Наложница появится со своими…
– Породистыми кобылками?
– Поменьше презрения, пожалуйста. В венах всех тех девушек – Кровь Агара. У тебя – нет. У него есть свои обязательства, и, уверяю, он их выполнит. Потому что если умрет бездетным, то все окрестные княжества свалятся нам на голову, поскольку всякий их князь лелеет претензии на титул Наследника Огня. А первым будет Обрар из Камбехии, который уже передал Храму весть, что вчерашнее происшествие было вызовом, который Агар ему послал. И что он готов подвергнуться суду. Храм, Библиотека и мы проверили его родовую линию на тридцать поколений назад, и знаешь что? Существует немалый шанс, что Око его примет. И тогда о том, кто из них имеет большие шансы воссесть на здешнем троне, как всегда, решит кровь, пролитая в храме. И нам все сложнее отыскивать отговорки, чтобы его сдерживать. – Отравитель причмокнул и странно скривился. – Особенно учитывая, что Тростники и Буйволы начинают ворчать на чрезмерную… мягкость Лавенереса в деле невольников и могут милостиво принять Обрара. А потому нам как можно быстрее нужно, чтобы князь наполнил своим святым семенем несколько… сосудов – как доказательство, что местная династия не завершится на слепце.
Это было странно, но два кусочка льда, которые кто-то всадил отравителю в глазницы, казалось, прожигали дыру в ее экхааре .
– Зачем… – Ей пришлось откашляться. – Зачем ты мне это говоришь?
– Чтобы ты не бегала по дворцу с теми своими сабельками и не рубила ими кого ни попадя, когда Варала прибудет с девушками. И чтобы ты начала уже тренировать память.
– Тренировать память?
– Да. Для забывания. Потому что я лично отошлю тебя на север с первым же караваном, который туда отправится. Я люблю тебя… – Он явно заколебался, холод в его глазах словно исчез. – Люблю и ценю то, что ты сделала. Но если ты попытаешься его к себе привязать… Я убью тебя, Деана д’Кллеан. Так, как я убивал других, служа его отцу и брату. Без предупреждения.
Он вдруг встал и в несколько шагов оказался подле двери:
– Спасибо за угощение.
И вышел.

Интерлюдия

Малышка Канна стояла в окне и смотрела на юго-восток. В этот миг, босая, покрытая чуть влажной простынкой, с липнущими к коже волосами, она напоминала потерянного ребенка, двенадцатилетнюю девочку, которая требует опеки и помощи. Нужно было немало сильной воли, чтобы помнить, с кем имеешь дело в ее случае.
Йатех сдержал импульс, не подошел к ней и не обнял ее.
– Мы должны ее отыскать, – обронила она, не оглядываясь.
– Кого?
– Третью сестру. Я знаю, где ее можно найти. Готовься.
Когда он возвращался в свою комнату, Канайонесс все стояла и смотрела вдаль.

* * *

Некрополи любой страны и города окружает схожая аура тишины и задумчивости. Словно присутствие мертвых таится в воздухе и на земле, заставляя живых на минуту замирать.
Единственное – могли удивить небольшие размеры этого места. В городе, что насчитывает сотни тысяч жителей, кладбище должно быть покрупнее, чем пространство, которое заняли бы три больших жилых дома, пусть бы даже это и кладбище, приписанное к одному лишь району.
– Перестань осматриваться с таким выражением. – Канайонесс дернула его за руку. – Бóльшая часть горожан выбирает морские похороны. Плата Храму Близнецов за то, чтобы жрец выплыл на лодке в море, произнес молитву и сбросит тело в волны, ниже годового налога на место для надгробия. Говорят, акулы научились различать погребальные лодки и плывут за ними, едва те покинут пристань.
– Зачем ты мне это говоришь?
– А это хорошая аналогия. Теперь мы – такая лодка, а под нами плывут чудовища.
– А кто труп?
– Возможно, тоже мы. Будь осторожен.
Несколько растущих тут деревьев отбрасывали глубокие тени на надгробья: скромные, но уж точно не дешевые. Украшали их разновидности полированного мрамора в темных тонах, медные навершия, барельефы, порой – даже золочения. Эти покойники не принадлежали к местной бедноте.
– Тут лежат, главным образом, матриархисты, потомки меекханских купцов и дворян. Они не любят похорон в море. А если ничего не изменится, скоро придется расширять кладбище для последователей Баэльта’Матран. Остановись.
Малышка Канна встала подле ближайшей могилы. Каменная плита носила гордую, хотя для кредо не слишком-то удачную надпись: «Пока память обо мне не исчезнет, весь я не умру». И одинокое имя: «Умнарус». Девушка склонила голову и сплела руки:
– Не спрашивай меня, знала ли я его. – Изо рта ее раздался шепот, который стороннему наблюдателю, что не слышал бы слов достаточно хорошо, мог показаться сдавленной молитвой. – Я не знала, хотя он и умер у меня на руках. Душа у него была – словно кусок чистейшего света, а сердце размером с этот город. Он умолял меня… когда мы еще разговаривали, чтобы я изменила планы.
– Это ты его убила?
– В определенном смысле – я. Но погиб он за дело той, что сейчас тут появится.
«Появится». Прекрасное определение того способа, каким женщина оказалась рядом с ними. Словно вылепилась из теней, отброшенных раскачивающимися ветками дерева.
– Приветствую, Канайонесс. Рада тебя встретить.
Йатеху пришлось прищуриться, чтобы увидеть пришелицу отчетливей. Она носила коричневое платье, простое и лишенное украшений, волосы же ее свободно ложились на спину. Улыбнулась. Когда он отвел от нее взгляд и попытался вспомнить подробности ее лица, цвет глаз, губ, форму носа – встречал лишь пустоту.
– У нас есть что сказать друг другу, Огевра.
Третья сестра. Огевра, Госпожа Несчастий. Последняя ножка табурета, на котором восседает Владычица Судьбы. Китчи-от-Улыбки, которая приносит счастье в игре, любви и на войне, Лабайя из Биука, с которой можно все выиграть или все проиграть, и Огевра, неудачный бросок костей, стрела, нашедшая единственную прореху в кольчуге, скользкий камень, на котором ты подвернешь ногу, когда тебя преследуют. Ничего странного, что ее можно встретить на кладбище.
Женщина взглянула на надгробие, у которого они стояли.
– Ты все еще винишь меня за его смерть.
– И никогда не перестану. Ты об этом знаешь. Но я не буду мстить. И это ты тоже знаешь. Я пришла не за тем.
– Твой спутник… Он интересный. Убивает, когда не должен, а когда должен – сомневается.
Йатех заставил себя взглянуть в глаза Госпожи Несчастий.
– Это твое дельце?
– Нет. – Улыбка женщины выглядела как мазок плохого художника, а глаза ее… О, Госпожа, да она же боялась. Была безумно испугана. – Я только имя, которое вы дали собственным дурным решениям, неверным подсчетам и всему, что рушится на вас по причине обычной глупости, упорства и нахальной убежденности в собственной исключительности. Но кто-то должен это имя нести.
– Я уже объясняла это ему. Человечность. – В фырканье Малышки Канны можно было почувствовать нетерпение. – Я пытаюсь его от этого вылечить. А ты ничего не говори, просто слушай. Как и твоя госпожа. Я знаю, что она смотрит. Что случилось вчера пополудни? Далеко на северо-востоке, на равнине, омытой кровью?
Тишина растянулась в воздухе, как густая вуаль.
– Не знаю. – Голос Огевры едва сумел сквозь нее пробиться.
– Не знаешь? Ты не знаешь? Была битва, я видела ее тень. А во время битвы люди возносят молитвы к богам. К твоей госпоже столь же часто, как и к Реагвиру.
– Это была схватка между последователями Галлега и Лааль. К моей опекунше молитв обращалось не много. Я знаю уже результат, се-кохландийцы потерпели поражение. Лабайя ближе всех, она гонит туда, чтобы разобраться в деле подробней.
Малышка Канна повернулась так, чтобы посмотреть на женщину прямо, а глаза ее напоминали… Воспоминание о замечании насчет чудовищ, плавающих в глубине, возникло само собой.
– Я видела это. Я поднималась, а тварь живьем пожирала мое тело. И были ду´хи. Много духов – больше чем должно быть, даже если бы сотни тысяч воинов столкнулись лицом к лицу. Знаешь, что это может означать? Знаешь? Если это какая-то игра Эйфры, то я клянусь: она пожалеет.
Огевра дернулась так, словно стальной клинок ткнулся ей в спину. В долю мгновения изменилась. Тело ее, казалось, принялось расти и словно обретать глубину.
– Не грози мне, дитя.
– Это не угроза – всего лишь предупреждение.
Йатех отступил на полшага назад. Два чудовища, скрытые в телах смертных, смотрели друг на друга с расстояния в три шага, а воздух между ними стонал.
То, что повыше – чудовище в коричневом платье, – широко ухмыльнулось, словно акула, похваляющаяся комплектом зубов.
– Знаешь, то, что ты только что сказала, – предельная банальность. Более затертого оборота, пожалуй, и не бывает. «Это не угроза – всего лишь предупреждение», – повторила она драматическим шепотом. – И оно было таким, уже когда я открыла глаза в первый раз. А слово – не вино, со временем вкус у него не улучшается.
– Тогда проигнорируй его, если отважишься.
Улыбка угасла.
– Так уже лучше. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы это сделать. Что ты хочешь?
– Знания. Что именно произошло в Степях?
– Не знаю. Но узнаю. Я послала туда Лабайю. Волна идет дальше, пробуждая все, что имеет уши. А если это она – я буду знать.
– И что ты сделаешь? Что сделаешь, если это она? Встанешь передом или спиной?
– Ох… «Встанешь передом или спиной»… Ты даже не представляешь, как долго я не слышала этого вопроса. А если я встану сбоку и понаблюдаю?
– Как всегда. – Канайонесс кивнула и отвернулась от надгробия. – Ничего другого я и не ожидала. Поведаешь ли мне, что она тебе еще сказала?
– Кто?
Госпожа Несчастий встала лицом к плите с надписью. По кладбищу повеял легонький ветерок: словно гигант медленно выпустил воздух, слишком долго сдерживаемый в груди.
– Она. Когда ты встретила ее впервые. Мне она не подарила ни слова, но с другими же она разговаривала, я знаю. Что еще сказала тебе, кроме проклятий? Потому что должна была что-то сказать.
– И зачем тебе это?
– Я собираю ее слова, хочу их помнить. Помнить все ее слова, чтобы узнать ее саму. Скажи мне… прошу.
Гигант снова задержал дыхание.
– Она сказала… – Старшая женщина сжала ладони в кулаки, а после с видимым трудом выпрямила пальцы. – Сказала… Край щита тоже может убить.

Глава 6

Пробуждение было нормальным и безболезненным. Укрытый тонким одеялом, Альтсин лежал в кровати в комнате, где провел последние ночи, и не кружилась у него голова, не вонял он непереваренным вином, и ничего у него не болело.
Память тоже была в порядке. Услужливо подсовывала образы пира, полного подворья гостей, тени, отбрасываемые расставленными факелами, ссорящихся ведьм…
И ничего дальше. Стена. Он помнил миг, когда старая достигла превосходства над младшей, почти раздавила ее, а потом… Он натолкнулся на стену раз и другой. Ничего. Тьма. А ведь выпил он совсем немного – всего два кубка, не больше. Может, то, что весь предыдущий день он болел, заставило вино действовать сильнее, чем обычно, и оно так сильно ударило ему в голову?
Альтсин медленно встал, ожидая, что притаившееся похмелье прыгнет на спину, но нет, не почувствовал даже малейшего головокружения. «Если сейчас я встану и пройду, не открывая, сквозь дверь – это многое объяснит, – подумалось ему. – Тогда я мертв и теперь, как дух, буду бродить по окрестностям».
Голый.
Под одеялом он был без ничего. Даже без носков. Зато его тело… щиколотки и колени выглядели синими мячами, живот был надут, а ладони настолько опухли, что он не смог бы сжать кулаки.
Когда он так стоял и, словно дурень, таращился на свои руки, дверь отворилась, и вошла она. Старуха.
Он шмыгнул в сторону постели, заворачиваясь, словно в тогу, в одеяло, и замер, а уши его наполнились тихим хихиканьем.
– Эх, парень, парень. Мне девяносто восемь лет, и я видала мужиков любого возраста и расы, какие только есть в мире. Я говорила, что однажды я плавала на корабле на самый Дальний Юг? В страны, где пылает Око Владыки Огня? – Она подошла к стоящему под стеной трехногому табурету и тяжело опустилась на него. – О-о-ох. Слышишь, как скрипят мои колени? Уф-ф-ф. О чем это я… а-а-а, я видела мужчин белых, коричневых и черных. А также синих – когда они умирали, красных – когда опаляло их солнце, желтых – когда скручивала их болезнь. Бóльшая часть из них были голыми, а потому ничем ты меня не удивишь и не поразишь, тем паче что именно я и приказала тебя сюда перенести и раздеть. Осмотрела каждый дюйм твоей кожи… да, там тоже.
Подождала мгновение:
– Ну вот, не покраснел и не побледнел. А может, больше собственной наготы тебя удивляет, что я говорю на меекхе? Ты поражен? А кто позволил твоему приору увидеть долину Дхавии? Как-то же должны были мы договариваться. – Она улыбнулась. – Его предшественник был тупоголовым фанатиком, желавшим всех обратить, пусть даже силой. Я хотела, чтобы Энрох понял, с чем рядом он живет. А он, спасибо Судьбе, оказался исключительно мудр, а потому не пришлось его… освобождать от должности. Как прошлого приора. А мой монолог… это же верное слово, правда? Потому что меекханский монолог – это такая болтовня, обращенная к стене и самому себе. Ну так не скучен ли тебе мой монолог? Вижу, ты аж кипишь от вопросов.
– Вы его убили?
– Ха. – Она подмигнула ему. – Станешь вертеться вокруг того, что тебя интересует, словно лис вокруг крысиной падали, смердящей ядом, да? Нет. Достаточно было пригрозить Совету Каманы, что мы прижмем их караваны. А уж они использовали свое влияние на континенте, и приора сменили. А поскольку новый оказался мудрым и рассудительным, мы дали знать, что желаем, чтобы он остался. Старая история. Ну, давай следующий вопрос.
Альтсин устроился на постели поудобней и завернулся в одеяло, игнорируя веселую улыбку ведьмы. И вдруг, словно это простое движение разблокировало нечто в его голове, он почувствовал боль. Между ребрами, под челюстью, в коленях и в локтях. Пока что ее можно было вынести, но она обещала день, полный страданий.
– Где мои товарищи?
– Отдыхают. Утверждали, что у тебя и раньше были приступы и что это незаразно. С чем я соглашусь.
– Потому что приказала меня раздеть?
– Ох, нет. – Она махнула рукой. – Это я сделала из удовольствия. Знаешь, в моем возрасте нечасто выпадает такой случай. Обычно мне сперва приходится лишить мужчину сознания, чтобы потом осмотреть его голым.
Она замолчала, поглядела на него, склонив голову набок. Словно сорока – на жука.
– Все еще ничего. Никакого румянца. Или я утратила талант, или тебя непросто устыдить. Знаешь, что случилось на самом деле?
– Я болен. – Он постучал пальцем в висок. – Здесь. Порой бывают такие приступы. Я теряю сознание.
В окруженных морщинками глазах появилась веселость:
– Но сознания ты не потерял, парень. Напротив. Очень нам все оживил. Принялся орать, размахивать руками, попеременно рыдать и ругаться. И использовал при этом странные языки, часть из которых мир не слыхивал уже давным-давно. Потом ты рухнул на землю и принялся биться, как в падучей. А когда моя… хм, младшая сестра приказала своим стражникам тебя схватить… что ж, рука одного наверняка срастется через какое-то время, но вот второй все еще не пришел в себя. Только твой приятель, тот гигант с юга, сумел тебя успокоить, хотя мне кажется, часть тебя просто не хотела нанести ему вред, и тогда твое тело… отрезало от разума. И пиру пришел конец. – Веселье исчезло, появилась серьезность: – Я приказала принести тебя сюда и раздеть… не ради радости старухи, но потому, что, когда ты ломал руку одному из ее стражников, Эурувия наложила на тебя чары. Чары должны были прижать тебя к земле, распластать, словно жабу под сапогом…
Серьезность переросла в сосредоточенность, и Альтсин вдруг заметил вокруг себя туман. Воздух вблизи словно сделался гуще и холоднее, чем в другой части комнаты. Он услышал шелест дверей, быстрое дыхание, скрежет железа о железо.
Он взглянул в ту сторону с таким вниманием, словно на резных досках появился хоровод голых девиц.
– Если они попытаются ворваться сюда все сразу, то застрянут в дверях и поранятся, – прохрипел он, потому что горло вдруг пересохло, а боль в груди превратилась в удушье.
– Потому я приказала им входить по двое. Если я позову. Но только в том случае, если у тебя снова начнется приступ. Ни один из них не знает языка Империи, а потому мы можем говорить свободно. Эти чары… исчезли. Словно провалились в дыру. Я убедила Эурувию, что это моя вина, иначе она приказала бы убить тебя на месте; потом я осмотрела тебя, ища знаки, – ну, знаешь, специальные шрамы, татуировки, выжженное клеймо, что-то, что могло бы свидетельствовать, что некогда ты развлекался всякими странными вещами. Но – ничего. Несколько шрамов, которые ты носишь, это следы от обычных ран, даже тот большой на плече, который наверняка отдает тебе в кости. Зато суставы твои сделались черными, у тебя несколько синяков в странных местах, припухлости под мышками и на шее. Это происходит с человеческим телом, когда используется слишком много Силы. Есть граница выдержки всякого чародея.
– Я не чародей.
– Знаю. Я не ощутила вокруг тебя никакой Силы, аспектированной или нет. Ты к ней не прибегал. Кроме того, чтобы довести себя до такого состояния, великий маг должен был использовать максимум усилий несколько часов. А у тебя это заняло, наверное, сотню ударов сердца. Ты в плохом состоянии, знаю, что у тебя все болит, но уверяю, что это лишь частичка страдания, которое ты должен испытывать. Любой другой на твоем месте корчился бы от боли и выплевывал зубы. А ты сидишь передо мной и говоришь как ни в чем ни бывало. К тому же…
Она протянула руку, и прозрачный, словно сосулька, пробитый солнцем луч Силы ударил его в грудь. Он не успел даже вздрогнуть, как колдовство… исчезло.
Словно было каплей дождя, упавшей в костер.
– То же самое происходило, когда я пыталась тебя лечить. – Улыбка старой ведьмы походила на трещину во льду. – Твое тело поглощает чары. Все, какие я осмелилась использовать. Я бы сказала, что твои раны не столько результат использования избытка Силы, сколько результат битвы, которая идет внутри тебя. Так кто же ты такой?
Он не ответил сразу.
– Я спрашиваю не из праздного интереса, парень. Я получила весть, как и моя младшая сестра. Оум хочет тебя видеть. Еще пять Слуг Древа отдали жизнь, когда он открыл рот, но выразился он очень четко. Ты должен появиться в долине Дхавии. Один. Твои товарищи могут вернуться на север, в город. Но… – Она обронила несколько фраз на каком-то странном диалекте, из которого он различил лишь пару выражений, но, похоже, ждала его реакции.
– Не понимаю.
– Вижу. На миг я подумала, что тебя одержал дух одного из наших древних героев. Имили или Рауны. Знаешь, у каждого – свои мечтания. Но…
Он задрожал. Имя прозвучало знакомо, даже после всех этих веков. И подбросило картинку, отчетливую, как вчерашний сон.
Имвили Два Щита. Стоит и смотрит на ряды одинаковых бараков, длинных и низких, крытых дранкой. Его лицо – каменная маска, испещренная глубокими бороздами от боли и шока. Смотрит с немой мольбою в глазах.
«Это неправда. Скажи, что это неправда».
«Это твой долг, – слышит он. – Ты должен дать мне лучших воинов, каких только сумеешь вышколить. Полгода». Имвили опирается на копье. У него нет ноги, он оставил ее на поле битвы, но только сейчас, в этот момент, он теряет нечто по-настоящему важное. Веру. Верность.
«Я хотел прожить жизнь так, чтобы не пришлось за нее извиняться, Владыка», – шепчет он.
Вор прикрыл глаза.
– Кем был Рауна?
– Не был, а была. Ведьма и воительница, прибывшая вместе с Оумом. И пока он укоренялся, она двинулась на разведку, чтобы исследовать опасности этого острова и принести вести перепуганным странникам. Встретила город, заселенный чужаками, одержимыми злыми силами. Уже собиралась туда войти, чтобы принести им избавление копьем и стрелами, когда на ее дороге встал Имили. Был он демоном, покрытым жуткими рисунками, с одним глазом, белым, словно облака, и одной железной ногой. «Я стражник этого места, – сказал он, – и все здесь принадлежит мне. Ты должна меня победить, Отверженная, если желаешь сюда войти».
– Они сражались?
– Три дня и три ночи без передышки. Рауна сломала свой меч о его железную ногу, его оружие раскололось на ее щите. Она выпустила сотню стрел, но его кожа была из стали, и стрелы ему не повредили, зато копьем он распорол ей бедро до самой кости. Она бросила в него… ты точно хочешь слушать? Обычно мы рассказываем это детям.
– Говори. Пожалуйста.
– Ладно. Она бросила в него всеми своими заклинаниями, а он ответил ей тысячью ударами, которые валили деревья и дробили камни. Но по мере того, как они сражались, его стальная кожа стала отпадать кусками, а когда кровь и пот смыли рисунки, из-под них показался мужчина, благородный и гордый, словно прекраснейший олень. Да и он, когда ушла ярость битвы, увидел, что сражается с женщиной: высокой, белокожей красоткой, что затмевала солнце. И понял, что тот, кто настолько красив, не может быть зол, а потому удержал очередной удар, она же тоже замерла, словно статуя, потому что в битве этой великие чары опали с жителей города и Рауна увидела лишь испуганных людей. А Имили в ее глазах узрел печаль и милосердие, и это разбило его сердце, и вот он отшвырнул копье, готовый принять ее удар грудью. Они взглянули друг на друга, и таким-то образом родилась первая любовь между местными обитателями и теми, кого привела сюда воля Оума. Так родились сеехийцы.
Легенда изменила имена, хотя оставила такую подробность, как искалеченный воин. Имили. Имвили. А звучание этого имени дало воспоминание, живое, словно принадлежало оно ему, Альтсину Авендеху, вору из Понкее-Лаа. Но было это воспоминание Реагвира, или, скорее, его Кулака Битвы. Он сжал зубы так, что почувствовал, как один из них ломается.
Пошел вон.
Пожалуйста.
– Это ничего не даст, парень. Он сидит в твоей голове давно и медленно становится частью тебя. А скорее, это ты становишься его частью. Можно влить воду и вино в стакан настолько аккуратно, чтобы они создали два отчетливых слоя, но через некоторое время они все равно перемешаются.
– Что за «он»? А, ведьма? Что за «он»? Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем говоришь.
– Не имею. А скажешь мне? Нет. Вижу, что нет. Но Оум хочет тебя видеть, а Эурувия – желает убить. Да. Она знает, что ради нее наш бог не открыл бы глаз и не заговорил бы, а потому ненавидит тебя искренне, словно покинутая любовница. А потому я должна знать, почему я рискую столкновением с другой ведьмой – пусть даже я и могу ее победить. Не хочу сражаться не пойми за что.
– Я думал, – вкус крови во рту и боль зуба помогли ему сосредоточиться – было на чем, – я думал, что Черные Ведьмы самые сильные среди вас.
– Они сильны, как силен королевский герольд, провозглашая приговоры и законы. Они – Голос Оума, вот что делает их сильными, но, когда Оум молчит, голос становится лишь пустым звуком. Но они знают, какова цена, – и знают до того, как заплатят, а потому не должны жаловаться или пытаться кого-то обмануть.
– Торгуя с континентом без посредничества Каманы?
Она вздернула брови, а морщины на лбу начали напоминать каньоны:
– О-о-о. Откуда знаешь? Впрочем, неважно. Лично я не думаю, что Оум желает тебя видеть из-за тебя самого. Скорее, дело в том, что случилось вчера. По миру идет волна, трепет Силы, колебание равновесия, над которым так долго работали. Боги в удивлении глядят в сторону реальности смертных, демоны разевают пасти, ощущая кровь и гибель, извечные сущности поднимают головы. Те, кто полагает, что они имеют право отрезать нашу ветвь от Древа Вечности, готовят топоры – пусть даже вне этой ветви за ними ничего не осталось и сами они погибнут тоже. Те же, кто желает привиться к тому Древу, острят ножи. Одни отказывают нам в праве на… существование, другие просто желают занять наше место, а третьи думают о возмездии за старые обиды, которых мы не наносили. Леса не вырастут, но, возможно, примутся саженцы. Но так бывало и тысячу лет тому назад, и все оказалось мыльным пузырем. Что, если и вчерашние громы были лишь фальшивкой?
И тут Альтсин понял, что судьба решила нагнуть его еще сильнее и кроме божественного сукина сына, сидящего в голове, подготовила встречу со старой сумасшедшей. К тому же той, чье одно слово могло решить проблему его жизни и смерти.
Прекрасно.
– Не понимаешь, о чем я говорю? – улыбнулась она ласково. – Как и я. Это бормотание Оума. Его – как бы лучше сказать, ведь речь о боге – бурчание. Он порой говорит так, когда оживает на миг, перед тем как либо откроет глаза, пожирая жизнь Слуг, либо зажмурит их на много дней, вновь погружаясь в дрему. Мы записываем его слова, пытаясь понять их смысл, но пока что без толку. Эти он произнес сегодня утром, прежде чем приказал послать за тобой. Не смотри так, словно ты ничего не слышал о колдовстве передачи известий. Потому-то мы и боимся, что он пытается нас о чем-то предупредить, но не может, а когда мы наконец поймем, что он хотел сказать, предназначение уже будет стоять у нас на глотке кованым сапогом. Я надеялась, что один из вас скажет мне, что все это означает.
Вор посмотрел на нее, прищурившись. Голова начинала пульсировать болью.
– Один из нас? То есть тот второй во мне? А если это демон, который выскочит и пожрет твой разум?
– Это не демон. Я уже имела дело с демонами. Рядом с тем, что я в тебе чувствую, самый сильный из них выглядит как шпротина подле кита. И все же, парень, ты ему сопротивляешься. Причем так результативно, что эта сила не осмеливается захватить твое тело. И выводы, которые из такого можно сделать, превращают мои кости в воду.
Они обменялись взглядами. В глазах старой ведьмы Альтсин впервые заметил нечто, что могло бы показаться страхом. И предпочел не продолжать этой темы.
– Что случилось вчера? Что это было?
– Не знаю. Ты когда-нибудь наблюдал поверхность моря, когда вдруг она приходит в движение? Маленькие рыбки выскакивают из воды, большие уплывают прочь, тут и там появляются водоворотики и волны… И тогда ты знаешь, что в глубине что-то случилось. Может, вышла на охоту стая дельфинов, может, оторвался кусок скалы, а может, тряхнуло дно, и вода вот-вот начнет отступать, чтобы через миг понестись в твою сторону. Точно так же было и вчера. Что-то случилось далеко отсюда, на северо-востоке, а волна, поднятая теми событиями, понеслась сквозь мир. Аспектированные источники пришли в смятение, взволновались, и как минимум два из них поменяли… вкус. Первичная Сила зашипела, а боги зашевелились. Это не первая такая волна, что проходит сквозь мир за последние годы, но нынешняя – самая странная. Мне кажется, что малые чародеи и жрецы могут ее даже не замечать, как шпротина не заметит, что вздрогнул океан. А ты заметил и отреагировал очень интересно, чем привлек внимание нашего бога.
– А он правда бог? Как Мать или Близнецы?
– Нет. Не такой. Но он бог, потому что без него мы бы не существовали.
– И говорят, что ни один человек не с острова не имеет права его увидеть.
Ведьма кивнула, а глаза ее блеснули ледяной синевой:
– Это правда. И что это нам говорит о том, как видит тебя Оум?
Вор не ответил.

Глава 7

Вести с севера пронеслись по городу, словно ураган. Источником их, как быстро установили, оказался район меекханских купцов.
Новости были, видимо, важными, поскольку на то, чтобы преодолеть две тысячи миль от Империи до Коноверина, им понадобилось всего несколько дней. Наверняка чародеи, специализирующиеся на передаче секретной информации, заработали на этом целое состояние.
Теперь на торжищах, площадях и в домах не говорили ни о чем, кроме большой битвы, случившейся где-то в мрачной северной стране, где народ странников, изгнанных со своей земли, бросил вызов Отцу Войны се-кохландийских племен и одолел его.
Естественно, попав на улицы, вести сразу же закрутили роман с тысячеустой сплетней, а потомство их приобрело воистину странные черты.
Пятьдесят, сто – а скоро и все триста тысяч воинов противостояли друг другу в величайшей битве со времен большой войны, которую Меекханская империя вела с теми же кочевниками. Титаническая схватка, достойная Войн Богов. Сто тысяч всадников обняли землю смертельными объятиями. Неправда – было их сто пятьдесят тысяч. Ерунда – почти двести. Йавенир погиб. Йавенир сбежал с горсткой верных слуг и скрывается, преследуемый, словно зверь. Царство кочевников распалось на пять, десять, двадцать княжеств, управляемых местными вождями. Империя торжествует. Империя готовится к войне с новой силой, зарождающейся в Великой Степи. Сами боги, Лааль и Галлег, сошлись насмерть над полем битвы. Именно потому Владыка Огня вызвал князя к Оку.
Коноверин наслаждался этими новостями, пережевывал их и менял, как заблагорассудится. Рассказ о великой войне на другом конце мира имел привкус легенды, сказки, мифа, чего-то чудесного и разноцветного, однако и такого, что было совершенно неважным для обычного ткача шелка или торговца перцем. Наверняка те, кто поумнее, задумывались, повлияет ли уход угрозы с восточной границы на склонность меекханской аристократии тратиться на предметы роскоши, такие как шелк, фарфор, драгоценные камни и специи с Юга. Но большинство просто желали истории о войне, битве, героизме и справедливой мести изгнанников.
Вести эти, несомненно, были важны, но Деана едва их заметила.
Со встречи с Сухи, то есть вот уже несколько дней, она не видела Лавенереса, к тому же вчера дворец навестила Первая Наложница.
Проигнорировать ее приход удалось бы, разве что закрывшись в самом глубоком подвале, залив уши воском и контактируя с миром посредством слепого и немого слуги, приносящего еду. Сперва ошалел Дом Женщин. Овийя была везде, в каждой комнате, в каждом коридоре, за каждой завесой. Деана поймала себя на том, что то и дело проверяет, не прячется ли главная среди женщин под ее кроватью. Служанки и невольницы бегали, словно обезумевшие, убирая пыль, моя окна, натирая воском и полируя мебель, а в их судорожной деятельности таилось отчаяние существ, которые знают, что все равно ничего не будет в прядке.
Потом началась подготовка дополнительных комнат: восьми, как подсчитала Деана, обставленных новой мебелью, коврами и зеркалами. К тому же в коридорах Дома Женщин появились мужчины. Высокие крепкие стражники в кожаных панцирях, вооруженные тяжелыми саблями и с ошейниками домашних рабов. На короткий вопрос об их присутствии одна из служанок рассмеялась нервно и выполнила резкий жест в районе паха. Кастраты. Такие средства предосторожности в предназначенной для женщин части дворца до сих пор были редкостью.
Овийя, как оказалось прекрасно владевшая суанари , неожиданно проведала Деану и пояснила, что с этого времени той запрещено входить в некоторые части Дома и, если кастрированные стражи скажут ей откуда-то удалиться, она должна просто уйти. Святые Девы – такой титул она использовала – будут находиться только в компании избранных слуг и самой Варалы. Пустынная воительница может выходить и входить в свою комнату, но во дворце с этой минуты ее станет сопровождать личная невольница, которая жизнью отвечает за то, чтобы Деана д’Кллеан не сделала никакой глупости.
Жизнью?
Да, жизнью. Если не справится, ее казнят.
Главная в Доме Женщин ударила в ладоши, и в комнату вошла молодая невольница. Скромно опустила взгляд, а Деана узнала в ней беременную помощницу швеи из каравана. У груди она держала пищащего младенца.
Спрашивать, кто отдал такой приказ, не было нужды.
Сухи, ты сукин сын.
Воительница спокойно выслушала Овийю, потом под первым попавшимся предлогом выставила ее за дверь, затем отослала прочь напуганную девушку и принялась тренироваться. Час, два, три… Пять. Пот лился ручьем, дыхание свистело в глотке, а сани  раз за разом вспыхивал и угасал. Призрачные противники гибли дюжинами.
Сражаться, сражаться, сражаться!
Не думать.
При мысли о том, что Лавенерес начнет проведывать соседние комнаты, чтобы соединиться с одной, двумя или всеми из этих девиц, что он оплодотворит женщину, у которой будет закрыто лицо, чтобы никто не сумел после распознать мать следующего Наследника Огня, Деана чувствовала… чувствовала…
Сама не знала, что она чувствует.
Обещание Сухи исполнилось, и Лавенерес больше ее не проведывал. Похоже, Деана недооценила роль и власть, какими обладал во дворце отравитель, которого приходилось слушать даже князю. Разве что тот проклятущий слепец просто собирал силы для встречи с теми девками, а она была лишь мимолетным развлечением.
Дура, дура, дура!
Полет Цапли она выполнила в четырнадцать ударов сердца, а тальхеры  резали воздух вокруг нее с такой яростью, что казалось, будто клинки раскаляются.
Она прервала тренировку, лишь когда в коридорах Дома Женщин вспыхнуло замешательство.
Первая Наложница.
Не знала, какое счастье, что разделяют их толстые двери.
Деана свернулась в постели и прикрыла глаза.

Глава 8

Северная часть Амонерии отличалась от южной, как щетина кабана от попки младенца. Север зарос дикими пущами, темными, мрачными, вековечными тенями, где человек оказывался перед стеной зелени, подумывая, что же пригнало его сюда и увидит ли он когда-либо небо над головой. Юг был открыт, почти безлесен, а местные племена следили, чтобы так и оставалось, полагая скотоводство основой своей экономики. И так оно было, если верить Гуаларе, почти во всем течении реки, что оставалась естественной границей для экспансии леса. Только подле устья пуща перебиралась на другую сторону Малуарины ковром шириной и глубиной в тридцать – сорок миль, и наступление ее останавливали лишь соленые болота и негостеприимные взгорья. Чтобы добраться до озера, им пришлось бы углубиться в эту дичь, на краю которой сопровождавшие их проводники остановились, поглядывая на каждое дерево и куст. Обитающие тут племена тоже считались северными, а потому разделение острова шло вовсе не по линии правый-левый берег, но по лесному или равнинному способу жизни. Отражалось это, как утверждала старая ведьма, и на военных традициях обеих частей острова.
Север, кроме племенной элиты, не использовал тяжеловооруженных воинов или кавалерию, зато располагал прекрасными лучниками и лучшей в мире легкой пехотой, которая не имела себе равных в сражениях в лесу. Но если северные кланы, каким-то чудом объединившись на короткое время, пересекали реку и вставали напротив стройных рядов копейщиков и всадников на приличных лошадях, то такое обычно заканчивалось настолько же скверно, как и попытка ввести кавалерию и вооруженных длинными копьями щитоносцев в лесную чащу. Потому вот уже долгие годы не доходило до настоящей кровавой войны между севером и югом, и лишь рейды ка’хоон  – легкими лодками через реку – поддерживали взаимную ненависть.
Альтсин восседал на лошади, быть может, и неброской, но спокойной и выносливой. Справа от него ехала Гуалара, Черная Ведьма. Впереди и позади их небольшой группки расположились стражники в полосатых масках. Правда, не могли это быть те же, которых он покалечил на пиру, но о таких подробностях он предпочитал не спрашивать. Эурувия вот уже несколько дней воспринимала его как шелудивого пса, путающегося под ногами, которого люди не пинают лишь оттого, что боятся измазать сапоги. Старая ведьма была права. Для младшей то, что ее бог обратил внимание на какого-то монаха, оказалось словно воткнутый в зад кинжал. Гуалара вроде бы решила их сопровождать именно поэтому: чтобы не оказалось потом, что вор утонул при переправе через реку, упал с лошади и свернул шею или подавился коркой хлеба. На вопрос, осмелилась бы Эурувия пойти против воли Оума, старшая сестра ее лишь таинственно улыбнулась и ничего не ответила.
А он не допытывался.
На южной стороне острова дорога непрестанно вилась от каменных крепостей – те обычно стояли на холмах или на разветвлениях многочисленных тут рек – к клановым селениям, что состояли из пары десятков домов, окруженных высокой стеной, день и ночь охраняемой. Если кто-то засомневался бы, правдивы ли рассказы о беспрестанно идущих на Амонерии битвах, то даже короткая поездка должна была бы излечить от неверия. Тут не существовало одиноких корчем, хуторов или того, что хотя бы приблизительно напоминало дворянские поместья, каковых было полно на континенте. Остров здесь состоял из череды племенных или клановых военных лагерей и их твердынь, а страшнейший враг обычно обитал за ближайшей границей.
На севере, в лесу, было не лучше. Оборонительные грады оккупировали все высоты, и, хотя укрепления делали здесь из дерева и земли, они не казались уродливыми. А вот поселения поменьше или прятались в глухих чащобах, или вставали на островках посредине болот. Местные кланы обрабатывали вырванную у пущи землю, охотились и торговали древесиной, мехами и янтарем. И естественно, постоянно следили за соседями.
Дорога, которой двигалась их группа, была шириной с повозку, оставалась наезжена и чаще всего вела по вершинам невысоких холмов, благодаря чему они могли время от времени видеть солнце. Но часто приходилось сходить с лошадей и продираться узкими тропами, ведя животных за узду или бредя по колено в грязи, спускаясь в глубокие долины, а затем, через несколько часов марша, тяжело взбираясь на очередные склоны. Альтсин не мог избавиться от мысли, как бы выглядела попытка покорения этих земель армией, если и их группке, охраняемой авторитетом местного божка, за день удавалось одолеть не более нескольких миль. Он не удивлялся, что и Меекхан отказался от подобных планов.
Прикидывал мимоходом, как долго удалось бы ему выжить, если бы не присутствие Черной Ведьмы, – и раз за разом получалось, что на юге протянул бы где-то половину дня, сумей быстро бегать и хорошо прятаться, а на севере – может, пару часов. Едва они углубились в леса, едва поглотил их влажный темно-зеленый полумрак, стали раздаваться одинокие птичьи трели. Вор не разбирался в здешней природе, но только будь он мертвецки пьян, не заметил бы, что звуки эти сопровождают их, и только их, что слышны лишь с одной стороны леса и что раздаются лишь там, где они проезжают.
– Не слишком-то они осторожны, – обронил он на одной из стоянок, когда путники подкреплялись овсяными лепешками и сушеными фруктами, а таинственные отголоски окружили их и помчались вперед.
Старая ведьма пожала плечами:
– Желай они от нас спрятаться, ты бы не отличил этих сигналов от шума леса. Сейчас они просто говорят нам, что наблюдают. И передают весть, что идет Черная Ведьма. Мы уже пересекли границу, по крайней мере, трех кланов, и это весточка, которую они передают друг другу. Чтобы какой-то молокосос со слишком горячей кровью не выпустил по нам стрелу.
– Ка’хоона? 
– Ка’хоона , которая нападет на стражей Оума, сильно об этом пожалеет. Собственный клан отошлет их в долину Дхавии, чтобы молить о прощении. Кусками. Начиная с ног, что привели их к месту нападения, включая руки, державшие оружие, и заканчивая пустыми головенками. Молодых дураков нужно держать накоротке, особенно если позволяют им владеть оружием. Потому стражи Черных Ведьм и носят такие маски, цветов, бросающихся в глаза, и потому мы идем под этим флагом, – указала она на желтое полотнище, перечеркнутое двумя черными полосами. – Знак долины. Никто не может его использовать. Но без него ни ты, ни я не проехали бы по этому лесу.
Альтсин кивнул, мысли их, похоже, шли параллельными курсами.
– Значит, достаточно того, чтобы на одном из постоев Эурувия отошла от нас и потерялась?
– Верно. Но тогда мой дух встал бы перед лицом Оума и обвинил бы ее в предательстве. А ты ведь не желаешь знать, что ждет предавшую Черную Ведьму.
Он не желал.
– Сколько дней мы еще будем в пути?
– Четыре-пять.
– Так долго? Проклятие, у меня ведь была лодка Я бы быстрее добрался до места, плывя вдоль побережья. Говорят, ваша долина всего в десятке миль от берега.
– Верно. А честь и покорность законам не позволили бы тебе сбежать в Каману и дальше, на континент. – Старушка послала ему взгляд, от которого и деревянный чурбан почувствовал бы себя глупо. – У нас есть время, Оум не настолько спешит. Он ждет.
– Чего?
– А чего могут ждать боги? Что мир сотрясется.
Следующие три дня были похожи друг на друга, словно песчинки. Путники двигались туннелем, вырубленным в живом теле пущи, ели что-то на ходу и останавливались только на ночлеги. Альтсин уже перестал искоса поглядывать на старую ведьму, которая и вправду смотрелась в седле словно высушенная мумия, привязанная к лошадиной спине, но привязанная исключительно крепкими ремнями. Гуалара ни разу не попросила об отдыхе и ни разу не пожаловалась – и даже, казалось, получала от поездки наслаждение. Вор наверняка дал бы этой позе себя обмануть, когда бы не заметил нескольких наполненных ядом взглядов, которыми Черная Ведьма окидывала свою старшую сестру, и пары раскаленных до белизны взглядов ответных. Что ж, похоже было, что раньше здешние деревья окаменеют, чем одна из этих женщин выкажет перед другой слабость.
Вот только задница у него болела все сильнее.
На четвертый день лесная дорога выплюнула их прямо на берег озера Арайя. Альтсин догадался, что это именно оно, поскольку на Амонерии был только один водоем, настолько большой, чтобы человек не сумел увидеть его другого берега. Он слышал об озере от людей, которые слышали о нем от людей, которые… и так далее. Озеро Арайя находилось вблизи долины Дхавии и представляло собой одну из ее оборонительных линий. Потому всякому чужаку, оказавшемуся поблизости от него без опеки Черной Ведьмы, сразу стоило начинать молиться своему богу, который наверняка бы его не услышал, поскольку над озером вставала Сила Оума.
Альтсин ощутил ее, едва они выехали из леса, словно плащ пущи каким-то образом скрывал ее присутствие. Теперь же вору казалось, что он встал перед той силой нагим.
Не была она агрессивной или слишком мощной, напоминала… легкие испарения, пропитывающие воздух, ветер, трогающий щеки, или лучи весеннего солнца, первый раз падающие на лицо. На вора обрушились воспоминания о том, как крадешься по крышам или взбираешься по стенам к полуприкрытому окну – и вдруг понимаешь, что тебя заметили, что только удар сердца отделяет ночную тишину от крика и переполоха, поднятого какой-то проклятущей, страдающей бессонницей бабищей. Это было именно такое чувство – ставящее волосы на затылке дыбом и наполняющее вены льдом.
Он не удивился бы, когда б над гладью озера разнесся вдруг обезумевший вопль.
Но царила тишина. Всеохватная и – сравнение банальное, но лучшего он найти не сумел – гробовая. В камышах не щебетали птицы, рыбы не кружили у поверхности воды, ветер не морщил глади. Словно озеро было заклятым.
И тогда кто-то кашлянул у него над ухом – и заклинание рассыпалось. Зашумел ветерок, плеснула рыба, утки выплыли из камышей и, увидев людей, поднялись в воздух.
– Большинство людей именно так это и ощущает. Его присутствие. Словно ничто другое не важно. Но ты должен помнить, что бóльшая часть происходит в твоей голове. Они, – Гуалара указала морщинистым пальцем на птиц, – обладают слишком слабым разумом, чтобы заметить Силу, в тени которой они живут.
– То есть как? – Альтсин наклонился и погрузил ладони в воду. Та была холодной и чистой. – Вьют гнезда в ухе бога, строя их из волос, вырванных из его бороды?
– Именно. А мне порой кажется, что мы от них почти не отличаемся. Пойдем. Лодка плывет.
Лодка была сооружена из древесины, что происходила, пожалуй, из по-настоящему векового анухийского дуба, поскольку только старые деревья имеют такой насыщенный цвет. Красивый красный оттенок отражался от поверхности воды, когда лодка бесшумно плыла в их сторону. Альтсин прищурился, поглядывая на нее подозрительно. Его не удивило, что лодка плывет сама: в здешних местах вообще мало что могло вызвать его подозрительность, но что-то было не так с ее пропорциями. Только когда она чавкнула дном о прибрежный ил, он понял, что не так. Он увидел долбленку, выполненную из целого ствола без использования железа, смолы или пакли. Безымянный ремесленник сделал все, чтобы придать ей вид настоящей лодки, включая лавки и имитацию досок корпуса. Проклятие – да он даже посвятил время тому, чтобы обозначить символические головки гвоздей. Тонкая работа.
– Изрядно же дерева перевели на эту лодку, – проворчал Альтсин, внезапно охваченный иррациональным нежеланием всходить на ее борт. – Не жаль было?
Ответа он не услышал. Глянул на женщин. Те обе стояли, окаменев, с лицами, застывшими, словно маски, из-под которых пробивалась целая гамма чувств. Гуалара была удивлена и поймана врасплох. Эурувия… даже отринутое матерью дитя не смотрело бы так. Ничего не говорила и не глядела в сторону вора, просто стояла рядом, между своими стражами, а ладони мужчин невольно искали что-то подле рукоятей тесаков. Эта троица, должно быть, обменялась какими-то сигналами, которые он пропустил, сосредоточившись на лодке.
– Я все еще гость вашего бога?
Черная Ведьма кивнула. Медленно и раздумчиво, словно пытаясь убедить себя саму.
– И лучше бы тебе об этом помнить… – прошептала она. – Помнить о законе гостеприимства, когда встанешь пред его лицом.
– А я встану?
Вопрос повис в воздухе, дохнув холодом. Вора удивило, насколько подозрительно это прозвучало.
«Это снова ты? Почему сейчас? И почему ты так боишься этой лодки?»
Старая ведьма прервала ледяную тишину, влезая на борт и садясь на лавку на корме. Возле руля, который был однородной частью всей конструкции и не имел никакого практического значения.
– Это не то дерево, о котором ты думаешь. – Она вдруг сделалась серьезной и мрачной, а в ее позе проявилось нечто новое. Угроза. – Анухийский дуб – это карликовый уродец, внебрачное дитя ветра и местных лесов. Но оно все равно прекраснейшее дерево вне долины. А потому подумай, каким должен быть его отец.
Альтсин несколько раз видел дикорастущие дубы неподалеку от Каманы – гиганты высотой примерно футов в сто и обхватом больше чем в десяток мужчин. А в глубине острова, говорили, росли еще большие. Гуалара махнула нетерпеливо.
– Садись, – подогнала она.
Что-то в тоне ее приказывало чувствовать настороженность, уважение и испуг, но Альтсин вдруг понял, что колдунья просто боится.
Он осторожно коснулся борта. Дерево казалось просто деревом, произведением корабельного искусства, выглаженным почти до блеска; слоями – темная и светлая краснота: выглядело это словно сетка вен. Вор ничего не почувствовал – никакой дрожи, предупредительного онемения в кончиках пальцев, головокружения или свербежа между лопатками. И все же некая его часть – проклятие, зачем себя обманывать, – та часть, которая некогда ходила по миру в теле другого человека, неся смерть и уничтожение всему, что вставало у нее на пути, – боялась этой лодки. Этого дерева.
Он скривился, словно глотнув уксуса.
Разве вот уже месяц он не делает все наоборот?
Вскочил на борт и развернулся, протягивая руку Черной Ведьме. Что уж ему.
Она скорчила мину, словно он наплевал ей в лицо. Одежду женщины рванул ветер, который не коснулся и стебля травы вокруг. Уже сидящая в лодке Гуалара что-то рыкнула: полуокрик-полупредупреждение, но младшая ведьма развернулась на пятке и направилась в сторону леса. Стражники последовали за ней.
– Она не может поплыть. Приглашение было лишь для тебя и меня. Оум таким образом выказал ей свое неудовольствие. А если не хочешь, чтобы он выказал его и тебе, лучше сядь, не то тебе придется бóльшую часть пути добираться вплавь.
Они отчалили в тишине, развернулись и поплыли, разрезая носом поверхность воды.
Альтсин уселся спиной к носу.
– Сюда всегда приплывает эта лодка? – спросил вор.
Улыбка старухи была сродни болезненной гримасе:
– Нет. Не всегда. При моей жизни – а я наведывалась в долину довольно часто – видела я ее лишь дважды. В последний раз лет двадцать назад, когда высадились несбордийцы. Лодка из ванухии  поплыла вверх по реке, чтобы привезти пред лицо Оума рассорившихся вождей племен. Это было перед тем, как они провозгласили камелуури . Обычно же на берегу ждет просто лодка, с веслами и под парусом.
– Ванухии? 
Она послала ему усталую улыбку:
– Если чего не знаешь – спрашивай, да?
– Верно. Спрашивай, даже если ждешь лжи. Порой то, как тебе врут, скажет тебе больше истинной правды. Потому что ложь обычно скрывает слабость.
– Ванухии  – это просто дерево. Древа. Те, которым служат Черные Ведьмы. Важнейшие в мире. Увидишь в долине.
– Древа? – Непонятно почему, но Альтсин полагал, что древо будет одно: гигантское, величественное, лучше всего в золотой коре и с серебряными листьями, вокруг которого снуют жрицы в длинных одеяниях.
– Увидишь.
Ведьма замолчала и долгое время смотрела лишь на воду. Они плыли с постоянной скоростью, Альтсин, глядя на ветки за бортом, оценил ее примерно в пять узлов, а потому должны бы встать на другой берег примерно через пару часов. Из того, что он слышал, озеро около десяти миль в диаметре, питала его Малуарина, вливаясь в него с востока и выливаясь с юго-западного конца. Но тут, в центре его, когда один берег исчезал из глаз, а второй становился лишь намеком на тень на горизонте, не чувствовалось ни течение реки, ни ее сила. Он вздохнул. Хорошо отдохнуть минутку-другую, перед тем как…
Он предпочитал не задумываться о том, что его ждет в долине.
До сих пор он особо не размышлял над тем, что случилось в замке. С того момента, как старая ведьма объявила ему волю племенного бога, с короткого, лаконичного прощания с Домахом и Найвиром, чьи несмелые протесты на ломаном сеехийском совершенно проигнорировали, вор не нашел и минуты, чтобы подумать. Оба монаха должны были вернуться в Каману морем, и Альтсин надеялся, что они справятся с плаванием. Наверняка он мог сказать одно: просьба Оума не была просьбой, которую можно проигнорировать, а долг, имевшийся по отношению к монахам у отца Йнао, совершенно ничего в этом случае не значил. Более того, воины Малого Кулака сопровождали их на первом этапе пути, но Альтсин понимал причины их поведения. Оум приказал ему прийти, а потому чужак будет доставлен на место.
Он не сопротивлялся. Во-первых, у него не было выбора: рассказы о героях, прорубающих себе дорогу сквозь сотни врагов, хороши для плохих поэтов. А во-вторых, он не имел намерения пробуждать гостящего в нем, поскольку тот мог решить оборонять свой… сосуд. Вор иронично ухмыльнулся этой мысли. Явиндер предупреждал его о подобных ситуациях. Каждый раз, когда Реагвир просыпался от дремы, чтобы спасать шкуру Альтсина, приводил к тому, что в следующий раз Кулак проще перехватывал контроль. А это означало, что однажды вор потеряет возможность владеть собой – и все прекратится. И не имело значения, сделается ли он узником собственного тела, не способным даже к немому крику, или попросту растворится в божественной душе, утратив душу собственную. Пока что он сопротивлялся, и результатом были опухоли суставов и синяки, и, похоже, только угроза полного уничтожения тела удерживала Реагвира от решительной атаки. Да еще то, что бóльшую часть времени он пребывал в летаргии. Одинокий фрагмент божьей души, без слуг, что могли помочь в бегстве, без армии смертных, готовых уступить Объятиям и сражаться до последнего вздоха, – он был лишь зверем, преследуемым самыми разными силами. Хорошо иметь собственных верных, храмы и братьев в…
Стоп. Альтсин улыбнулся в пространство и выругался тихонько, но без особой злости. Эта мысль была такой очевидной и простой, что не могла стать предлогом к коварному захвату. Просто отпустив мысли странствовать, он наткнулся на кусочек мечтаний бога. Бывает. Впрочем, мечтать может всякий, боги тоже. Вор не хотел тратить силы на бессмысленный гнев.
Потому что сейчас самое важное то, что впереди. Долина Дхавии и находящееся там Присутствие. Альтсин его чувствовал, оно было там, все интенсивнее и сильнее. Когда он сосредотачивался на направлении, в котором они плыли, ему начинало казаться, что и воздух там гуще и будто затуманен. Проклятие. Приплывая на Амонерию, он хотел встретиться с Аонэль, дочкой ведьмы, которая втянула его в эту историю; надеялся, что она сумеет – и захочет – помочь. Сеехийские ведьмы считались сильными чародейками, владеющими не только аспектированной магией, но и другими первобытными силами. Если она не сумела бы ему помочь, то, должно быть, никто бы не сумел.
Разве что местный племенной бог, к которому они как раз направлялись.
Две Силы и смертный, затесавшийся между ними.
Может оказаться… забавно.
– Кто ты?
Вопрос ворвался в сознание с силой клинка, ищущего путь в теле. Но на самом деле Альтсин был благодарен старой ведьме, поскольку мысли вели его на край бездны.
– Кто ты?
Гуалара кивнула, и он вдруг заметил, что в ней что-то изменилось. Она утратила вид старухи над могилой и теперь напоминала клубок натянутых ремней. Тех, что удерживают в натяжении баллисту.
Глядя ей в глаза, он понял: она уже приняла решение, и решения этого не изменит ничто. Сеехийцы славились безоговорочной верностью своему клану и племени. А она, как вдруг до него дошло, сама признала, что многократно проведывала святилище местного божка. А еще – имела власть распоряжаться даже Черной Ведьмой. Некто такой должен обладать… другой шкалой лояльности.
– Сирота, вор, обманщик, моряк, странствующий учитель, дровосек, монах – и сам уж не помню кто еще. А ты?
– Это плохой ответ. – Казалось, будто ремни, из которых была она сделана, затрещали. – Неправдивый.
– Правдивый. Но не такой, какого ты ожидала. Мне что же, соврать, чтобы ты почувствовала себя удовлетворенной?
Они мерились взглядами. Женщина сидела на корме, он на носу, разделяла их лавка, меньше чем шесть футов. Она не воспользуется магией – не после того, что он показал, но ладонь ее потянулась куда-то за пазуху, в глубины серо-бурой одежды. Кинжал. Прямой клинок, восемь дюймов длины, в момент атаки перебросит его в левую руку. Сейчас.
– Нет! Он тебя убьет!
Он не знал, что подействовало: его жест, выброшенные вперед ладони или то, как он выплюнул из себя эти слова, но она замерла на половине движения, странным образом склоняясь, почти падая с лавки. И тут же пришел ответ, что-то вроде резкого шебуршания внутри: словно десять тысяч сердец одновременно застучали в нем; головокружение и быстрая, резкая судорога, дергающая в солнечном сплетении. Вкус крови на губах. Он выругался, выплюнул огненную алость и изо всех сил ударил ребром ладони о борт. Боль взорвалась, охватив все предплечье; он ударил снова, тем же местом, онемение поползло вверх, охватило плечо, он замахнулся…
Старческая ладонь ухватила его за руку, придержала. Глаза ведьмы уже не напоминали колодцы, наполненные смертью.
– Сломаешь кости. – Хватка ее была словно клещи. – А сломанная ладонь долго заживает.
Медленно отпустила его и села на свое место. Поправила одежды.
– Я Гуалара Эрвос из клана Удрих племени белых уверунков, – начала она спокойно, словно они только что повстречались. – Семьдесят лет как я ведьма. Когда стою перед племенем, то служу Удрихам; когда стою перед советом племен, служу уверункам; когда стою перед островом, служу югу; когда стою перед миром, сеехийцы – мои владыки.
Повела рукой вокруг:
– Это мой остров, мой народ, мое племя и клан. В такой очередности. Я знаю, что битвы между родами не имеют значения перед клановыми нападениями, эти должны уступить перед схватками племен, которые есть ничто, когда север сталкивается с югом. А все это ничто, когда раздается призыв к камелуури , если враг топчет нашу землю.
Альтсин хмыкнул.
– Твой остров, – слова едва протискивались сквозь опухшее горло, – и твой бог.
– Да. Мой бог. Старый, измученный… – В глазах ведьмы появилось нечто, что Альтсин заметил впервые. Любовь. – И умирающий. Последний призыв к камелуури  почти исчерпал его силу. Он с нами изначально, он спас нас от смерти и дал все, что только сумел. И никогда не подводил, хотя мы нарушали любые клятвы и присяги. Полагаешь, что наши войны чести, вендетты, рейды, ка’хоон , месть, тянущаяся поколениями, – это тысячелетняя традиция? Этому безумию меньше двухсот лет. Столько хватит, чтобы дураки посчитали, что мимолетное искривление – извечный и нерушимый закон. Никто не знает, с чего все началось, какой проклятый Небесами глупец первым посчитал, что его личная честь и честь племени – одно и то же. Но это уже не имеет значения. Потому что Оум утратил силы, чтобы нас вести, а Сила его с каждым поколением слабеет.
– Поколением?
– Боги умирают долго. Некогда слово Оума добиралось до каждого уголка острова, нынче – его едва слышно в долине Дхавии. Все меняется. Законы племени становятся выше божественных, Черным Ведьмам приходится опираться в своем могуществе на страх и вооруженных до зубов слуг, а советы кланов все сильнее ставят под вопрос власть долины, воспринимая Оума так же, как вы на континенте воспринимаете своих богов, далеких и недоступных. Во время последнего нападения на остров нам пришлось вести наиболее ярых вождей пред его лицо, чтобы получить их согласие, – слово это зашипело в воздухе, – на камелуури . Пятьсот лет назад хватило бы одного его жеста.
Альтсин сосредотачивался на словах ведьмы, пытаясь позабыть о боли в раненой ладони. Ему почти удалось.
– Потому… – начал он с усилием, – Черные Ведьмы торгуют с Ар-Миттаром? То есть без посредничества Каманы. Потому что воля вашего бога ослабела? Если город узнает, что вы нарушаете договор, он впадет в ярость.
Гуалара приподняла брови:
– Ты уже упоминал на пиру, что кое-что заметил. – Она улыбнулась спокойно. – Я наблюдала за тобой в тот момент, когда вошла Эурувия, и видела удивление на твоем лице. Быстро спрятанное, но все же. Как ты догадался?
– Ты не ответила на вопрос.
– Верно. Готовится война. За богатства. Когда он… уйдет, а некоторые из них полагают, что это случится скоро, они захотят силой навязать свою власть остальному острову. Ох, наверняка провозгласят, что Оум удалился в свое царство, что находится в другом месте Всевещности, а им передал роль предводительниц и опекунш сеехийцев. Они создадут храм или орден, провозгласят себя жрицами и примутся править.
– Такой храм не протянул бы слишком долго.
– Ты уверен? Религия, чей бог – лишь вымысел, а не Присутствие, которое в любой момент может склонить голову и взглянуть на деяния своих жрецов… Уверяю тебя, она бы чувствовала себя превосходно. Правила бы миром. Но, прежде чем это случится, моим сестрам нужно найти союзников среди кланов и племен, что не слишком богаты и сильны, а потому их неудовольствие или даже чувство обиды легко перековать в клинок и направить на богатых соседей. Вот только убогие союзники не выставят хорошо экипированной армии, а потому их нужно вооружить.
Старая ведьма потерла руки, произведя звук, словно две змеи пытаются сбросить кожу, сплетясь друг с другом.
– Мои сестры, – проговорила она, и слово «сестры» истекало ядом, – не могут покупать оружие при посредничестве Каманы, поскольку вожди сильнейших племен очень быстро об этом узнают.
– Вы и сами делаете хорошее оружие.
– Да. Но в долине огонь не любят, а как без него выплавить сталь? Впрочем, если бедные кланы вдруг начнут тысячами отковывать мечи и топоры, кто-то да задаст вопрос: откуда у них деньги на металл, новые наковальни и инструмент? Нет. Они стараются действовать тихо и осторожно. Естественно, это лишь сплетни, пока что их никто не поймал с… хм, у нас бы сказали «с головой на копье», в память о почти позабытых уже военных обычаях. Но разговоры о том, что долина вооружается, ползут лесами уже много лет. Но доказательств пока что нет ни у кого, – голос ее наполнился льдом, – потому спрошу снова: откуда ты знаешь, что они провозят оружие контрабандой?
Боль в ладони перешла в тупую пульсацию. Раздражающую и не позволяющую сосредоточиться.
– Ты не ожидаешь, что я выйду из вашей долины живым, верно? – Вор заглянул Гуаларе в глаза, ища подтверждение своим подозрениям. – Ты предлагаешь искренность трупу и одновременно пытаешься вытянуть из меня информацию.
Она пожала плечами:
– Я не знаю, погибнешь ты или нет. Решит Оум. Если прикажет тебя убить, станем с тобой сражаться. Прикажет освободить – отпустим. Его воля важнее всего. Как ты догадался, что они покупают оружие вне острова? – повторила она. – Знаю, что ты понял это еще в замке.
– Собачья морда на рукоятях тесаков. Это цеховой знак одной из миттарских оружейных мастерских. Я знаю эту гильдию по Понкее-Лаа и знаю, что у нее нет своего представительства в Камане. А никто из местных оружейников не стал бы подделывать рукоять, я бы о таком услышал. Значит, оружие контрабандное. Кроме того, галера, похитившая девушку Йнао, плыла вокруг острова в два раза дольше, чем должна бы. А значит, останавливалась по дороге, чтобы выгрузить товар. Скорее всего, чтобы избежать ненужных свидетелей, она повстречалась с несколькими лодками в открытом море, и груз перенесли на них. Я бы так и сделал.
Она ласково улыбнулась:
– Так я и думала. Нам трудно доказать, что наши сестры нарушают договор с Каманой, но это должно помочь. Есть немало людей, которых серьезно обеспокоит подтверждение этих слухов. Впрочем, вот уже многие годы деятельность сестер из долины сильно их раздражает. Особенно…
– …потому что для такого нужны деньги. И отсюда это давление на вождей, таких как отец Йнао, чтобы они позволили создавать на своей земле рудники.
– Верно. – Она задрала брови, а лоб ее пошел морщинами, словно пересохшая лужа – трещинами. – Ты уже закончил хвастаться наблюдательностью? Это неразумно. Никогда не открывай, насколько ты умен, тому, кто, возможно, захочет тебя убить.
Он вздохнул:
– Есть у меня предчувствие, что мы не станем сражаться. По крайней мере не сейчас. Но я не желаю об этом думать, потому что моя задница жалуется на седло, а рука болит, как не знаю что. – Он оглянулся через плечо. Берег, к которому они правили, рос на глазах. Плащ пущи, его прикрывавший, уже заглядывал в водную гладь. – Скоро наша поездка завершится.
Ведьма не ответила, и на долгое время воцарилась тишина. Вор смотрел на берег, чья левая сторона поднималась все выше. Верхушки деревьев, которыми поросла возвышенность, тонули в тумане. Там, за ними, должно быть, находилась долина Дхавии.
Вор сказал правду, что страдает от боли и усталости. Но он чувствовал и огромное, всеохватное равнодушие. Хватит убегать, уклоняться, сражаться с собственными мыслями. Хватит вечной неуверенности, не является ли его чувство или воспоминание чужим. Где заканчивается Альтсин Авендех и начинается Кулак Битвы Реагвира. Его охватила смесь беспокойства, интереса и… радости. Что бы там его ни ожидало, есть шанс, что его проблемы с тем полубожественным сукиным сыном скоро прекратятся.
Так или иначе.
Он скривился и отвернулся от ведьмы. Такие отдающие самоубийством мысли не вели ни к чему.
– Ты хочешь им помешать? Твоим… сестрам? – Он вложил в последнее слово столько иронии, сколько сумел, получив в награду подобие улыбки.
– Мы поохотимся на ту галеру. В следующий раз, когда она станет ожидать далеко от берега, приплывут другие лодки. Я о том позабочусь.
Он вздохнул. Столетний опыт и детская наивность. Как такая смесь может находиться в одном теле?
– Она уже не приплывет. «Черная Чайка». После того как мы нашли Йнао, миттарский капитан знает, что его корабль раскрыт, а если и не знает, то ведьмы из долины его предупредят. Эта галера переменит название, символ на парусе, а может, и владельца и начнет плавать к другим портам. Хочешь поспорить, что больше вы не увидите черной птицы подле острова? А с оружием придут другие корабли, а как ты собираешься отличить контрабандиста от честного купца? Через Амонерию ведет один путь на Дальний Юг, множество кораблей встают в устье Малуарины, чтобы пополнить запасы пресной воды. Если вы решите атаковать каждый, вставший неподалеку от острова, это закончится плохо. Хочешь начать морскую войну со всем миром?
Гуалара смотрела на него глазами, похожими на кусочки неба, спрятавшиеся в скальных расщелинах. Молчала.
– Могу я еще немного поразмышлять? – спросил он. – Может, последний раз, прежде чем мы станем сражаться?
Ему удалось вызвать бледную улыбку на ее лице.
– Говори. Может, в последний раз.
– Сообщите Совету Каманы. Осторожно. Раздобудь один из тех тесаков как доказательство и покажи им. Можешь даже обвинить их в том, что участвуют в этом, и попугать блокадой города. Это подействует. У Каманы есть флот патрульных кораблей, у нее есть шпионы на континенте и в Ар-Миттаре, у нее достаточно денег, чтобы подкупить пиратов. И месяца не пройдет, а корабли контрабандистов начнут тонуть, а весть об этом разойдется по всем портам побережья, и даже самый отчаянный капитан не возьмется за работу для Черных Ведьм. Отрежь их от континента руками Каманы.
Она кивнула: легко, но явственно:
– Я обдумаю это, парень. Твой совет звучит умно, а потому нужно о нем поразмыслить. А теперь, – она указала на берег, – готовься. Нас ждут.

Интерлюдия

Она дала ему бумагу и несколько угольных стило разной толщины. Села рядом и приказала рисовать.
Сперва шло не очень, черточки получались толстыми, неуверенными и кривыми. То, что было в его голове, картинки, извлеченные из памяти, не хотели перебираться на бумагу.
– Не сражайся с этим, – шептала она ему в ухо, потянувшись и легонько сжав его ладонь. – Не пытайся сразу нарисовать все. Пусть оно проявится постепенно. Еще раз.
Йатех делал наброски. Комнату с кругом тронов, вид на город с башни, черный меч, торчащий в камне. Были это плохие рисунки, неуверенные и упрощенные, словно детские каракули, но она не сердилась. Мяла израсходованные листки и отбрасывала в угол:
– Еще раз. Думай об этих местах. Сосредоточься на них. Пусть они оживут в памяти. Начни от края, с фона, он тоже важен, пусть втянет тебя внутрь и оживит подробности.
Он позволил руке со стило зачернять бумагу и спросил:
– А почему ты сама не рисуешь? Ты ведь в этом разбираешься.
Уголком глаза заметил, как Кайонесс качает головой:
– Для меня рисунки – ворота к местам. Но годятся только места настоящие, лично виденные художником, или места, которые видела я сама, где я побывала. И я должна прикоснуться к автору рисунка, поговорить с ним, чтобы создать связь. Когда я выбралась на Большое Собрание театральных трупп и заказала рисунки из разных мест Империи, я должна была явиться за ними сама, чтобы встретиться с людьми, что станут их рисовать. – Она легким движением поправила затенение пола. – Благодаря этому я после узнавала, кто из них обманывал, рисуя то, чего сам не видел.
– И какая разница? – Ему удалось набросать каменные стены и основы тронов. В центре двумя быстрыми движениями он обозначил место, где пылал огонь.
– Это были рисунки из их воображения. Несуществующие. Вся Сила Всевещности не откроет переход в место, которого нет. Понимаешь? Я дотягиваюсь до мест, что правдивы, а существование их было подтверждено, потому что некто их видел.
Несколькими черточками он обозначил троны, их седалища, спинки, простой узор, украшавший изножья.
– Но почему ты не рисуешь сама?
– Потому что не могу. Любой путь должен иметь начало и конец. Тот, который я открываю, это тропа между двумя сознаниями. Моим и создателя рисунка. Если бы я рисовала сама, то дорога оказалась бы короче некуда, – она постучала пальцем в свой висок. – Начиналась бы и кончалась вот здесь.
Он дорисовал остальные детали тронов, двумя движениями подчеркнул тени в углах.
– Хорошо. – Малышка Канна казалась довольной. – Очень хорошо. У тебя талант. Тренируйся.
Йатех чуть отодвинул лист и внимательно присмотрелся. Рисунок напоминал произведение ленивого ребенка.
– Не смотри так. Дело не в точности деталей, но в сущности места. – Она указала на пятно угольной пыли, что выглядело как фигура мужчины в плаще и капюшоне, держащего в руках какую-то палку. – Ты ее поймал. Начинай следующий.
Она поколебалась:
– Сосредоточься на комнате с мечом. Отправимся туда. Завтра.

* * *

Они вышли из темноты во мрак, разгоняемый лишь факелом, что горел в скобе на стене. Попали точно к мечу, где были в прошлый раз. Перед мечом и сейчас стоял мужчина.
Но этот оставался жив.
Обернулся, ощутив их, и потянулся к висящему у пояса кинжалу. Йатех ударил. Предплечье, щека, висок. В полумраке клинки его ифиров  оставались невидимы, потому мужчина наверняка мог подумать, что его лупят магическим образом.
Он отступил, распахивая рот в готовности кричать.
Малышка Канна уже была позади него, пинком под колени заставила его присесть и, закрыв ладонью рот, наклонилась к его уху:
– Ш-ш-ш… Мой спутник получил приказ ударить плашмя – разве что не будет другого выхода. Потому ты сейчас не истекаешь кровью, а заключенный здесь меч не пьет твою кровь и душу.
Мужчина пытался дернуться, но приложенный к горлу клинок мгновенно его успокоил. Йатех присмотрелся к нему внимательней. Пятьдесят лет, может, больше, дорогая одежда, черты лица, что можно встретить на некоторых памятниках или монетах, серебряные волосы, волной падающие на спину. Аристократ по плоти и крови.
– Ты молился? Молился тому куску железа, ничего не стоящему, забытому останку, заржавевшей калитке? Ответь!
Шепот Канайонесс перешел в рычание.
Мужчина не охнул и не начал молить о пощаде – лишь сильнее закинул голову назад и попытался взглянуть на девушку. Выдохнул:
– Он мой господин. Единственный и истинный.
– Правда?
– Да.
– Это только малый божок без особого значения, кукла, достойная презрения, вор души. – Малышка Канна дернула голову мужчины назад, и на миг показалось, что она сейчас перережет ему горло. – Хочешь за него умереть?
– Он Бог Воинов, Защитник Света, Уничтожитель Тьмы. Ну давай убей меня, и я с радостью еще нынче предстану пред его лицом.
Она отпустила дворянина и отступила в тень под стеной. Мужчина некоторое время пребывал без движения, а потом медленно поднял ладонь к шее.
– Граф Бендорет Терлеах. – Канайонесс стояла за его спиной, а голос ее, казалось, доносился со всех сторон сразу. – Избранный. Освященный, чтобы служить своему владыке. Ведущий его верных к победе. Твоя вера и несгибаемость – сродни стали. Можешь встать, избранный. Из всех людей ты один достоин быть его сосудом.
Аристократ поднялся с колен, а на лице его расцвела гамма столь разноречивых чувств, что не понять было, заплачет ли сейчас мужчина или примется взывать к помощи. Ох, это ясно: происходило нечто, о чем мужчина тосковал и мечтал вот уже много лет. Но одновременно та его часть, которая была расчетливым политиком, приказывала оставаться осторожным.
Канайонесс подошла к мечу и двумя руками ухватилась за его клинок. Даже в полутьме можно было заметить, что граф перестал дышать. Место, где ладони ее касались гигантского меча, казалось, слегка раскалялось.
– Он тобой доволен. Больше, чем тебе кажется. Много веков он ждал кого-то вроде тебя. Помнишь тот миг, когда он тебя вылечил? Когда оттолкнул болезнь, которую не могли излечить даже сильнейшие из чародеев? Он решил, что придет к тебе. Лично отошлет кусочек своего духа, чтобы божий сосуд снова ступал по земле.
– Авендери . – В голосе мужчины они услышали набожный страх.
Она его поймала. Поймала его телом и душой.
– Но что-то случилось. Что-то пошло не так, как должно бы. Я расскажу тебе, что именно. И скажу, что ты должен делать, чтобы исполнить волю Реагвира.

Глава 9

Утром Деана вырвалась из дворца. Должна была. Звуки, сопровождавшие въезд избранниц Варалы в Дом Женщин, наполняли ее вены льдом. Никогда в жизни она так страстно не желала кого-то убить. Хоть кого-нибудь.
Испуганная невольница сопровождала ее до самого выхода. Там Деана отослала служащую в комнаты, обещая, что сообщит ей, как только вернется. Девушка лишь низко поклонилась и исчезла, прижимая ребенка к груди.
Город продолжал жить войной в далекой северной стране, но Деана слушала все это краем уха. В этот момент ее больше интересовали поиски первого каравана, готового отправиться через пустыню. Если они хотели избавиться от ее присутствия во дворце – она им поможет.
Когда она приближалась к караван-сараю, дорогу ей вдруг загородила странная конструкция. Ящик длиной в двенадцать футов, который несла дюжина мускулистых юношей, одетых лишь в набедренные повязки и сандалии.
Паланкин поставили перед ней, а один из носильщиков низко поклонился и сказал:
– Моя королева имеет честь пригласить тебя к себе, госпожа.
Деана медленно отпустила рукояти сабель. Вся эта сцена была нереальной. Стоящий на львиных лапах, с резными цветами и птицами паланкин, чьи внутренности скрывались от взглядов за густыми муслиновыми завесами. Атлетические молодые мужчины с кожей, натертой ароматическими маслами. Приглашение, произнесенное на чистейшем меекхе.
Если и существовал какой-то способ ее заинтересовать, то любого из них хватило бы. По крайней мере отвлечется от дворца.
Внутри она сразу поняла, отчего для передвижения ящика использовалась дюжина носильщиков. На атласных подушках, потонув в волнах белоснежного шелка и кружев, полулежала самая большая женщина, какую Деана видела в своей жизни. Не толстая, а именно большая. Была у нее черная, словно ночь, кожа, блестевшая от благовоний, высоко подобранные волосы, фигурная шея и красивое, по-настоящему красивое лицо. Высокие скулы, крупный рот, правильной формы нос и глаза – большие, миндалевидные, яростно мрачные и гордые. И только рост портил этот идеал. Семь футов? Может, даже больше – непросто было оценить, но, несомненно, доведись им встать рядом, Деана едва бы доходила ей до плеча.
– Мои предки происходят из Оммален на самом краю Бахийской равнины. – Женщина, похоже, привыкла к тому, что люди меряют ее удивленными взглядами. – Племя уарви нагс известно тем, что тех его людей, в ком рост меньше шести футов и четырех дюймов, изгоняют как карликов. Это народ воинов и охотников, выслеживают они слонов, муалаков  и тяжелорогих гаву , а равнинные львы – трофеи, которые наши юноши и девушки добывают на свое пятнадцатилетие. Племя мое славится еще, – добавила она с легкой улыбкой, – красотой своих женщин.
Черная ладонь высунулась из-под шелков и легонько коснулась руки Деаны.
– Тут встретились два конца мира. Дочь Севера и дочь Юга. – Незнакомка блеснула ослепительной улыбкой. – Приветствую тебя в моем городе, воительница.
Деана уселась на другом краю паланкина. Странное приглашение, рассчитанное на то, чтобы ее заинтриговать, странное приветствие, странная ситуация. Ей пришлось полулежать, а это было неудобно для защиты, а потому она передвинула ножны вперед.
– За Анаарами и горами Вопля – немалый кусок мира, – ответила спокойно Деана.
– Верно. Но разве в твоих венах не течет и кровь Меекхана? Так я слышала.
Хрустально звякнуло, и в руках женщины засверкали два резных бокала, наполненных жидким светом.
– Выпьешь со мной? За встречу Севера с Югом.
Деана приняла бокал, не слишком-то понимая, как эта женщина представляет…
Черная повязка решила проблему.
– Странно. У меня в афраагре  это я была девушкой с Юга.
– Вот видишь. Стоит пройти половину мира, чтобы все перевернулось с ног на голову. Я не слышу, чтобы ты пила…
– С незнакомкой? Нет. Ты знаешь, кто я, похоже, знаешь мое имя и происхождение. Я не знаю ничего. Представься.
– Ох. Решительна и непосредственна. Вкус северных гор, населенных суровыми, безжалостными воинами. Это так по-варварски и… воодушевляюще. Да. Это хорошее слово, чувствую, что сегодня на ночь возьму себе двух, а может, и трех любовников. А ты?
Деана заскрежетала зубами. Эта женщина знала слишком много.
– День, чья важность станет измеряться числом мужчин между ногами, даст мне понять, что пора умирать.
– Ох. Зло и вульгарно. Это уже вкус улицы… нашей улицы, с легким привкусом дворцовой мишуры. Ты напиталась Коноверином, моя дорогая. Прекрасно.
Женщина легко и изящно поклонилась, прикладывая ладонь к сердцу:
– Я Деменайя, Королева Рабов и Первая Жрица Служанки. А ты спасла жизнь нашего князя, за что я тебе искренне благодарна. Без него воцарился бы хаос.
Деана приоткрыла экхаар  и глотнула вина. Последний раз она пила такое на спине княжеского слона. Похоже, титул Королевы Рабов был связан с определенными выгодами.
– Хаос?
– Хаос. Снижение цен. Люди, не уверенные в будущем, превращают имущество в золото и драгоценные камни, потому что проще спрятать мешочек с бриллиантами, чем плантацию ванили с двумя сотнями невольников. Цены падают, а дешевый товар мало чего стоит. Старики, больные и дети попадают в рудники, в проклятые штольни, выложенные костями невольников, молодые мужчины становятся любовниками моря, гребя на галерах, пока сердца их не разорвутся от усилий, женщины… по-разному. Для аувини  и кайхов  хаос – это смерть или кое-что похуже.
– А для амри ?
– Амри  ценны как… породистые кони. Попадают на рынок рабов в крайнем случае, но хаос может затронуть и их.
– А ты? Чья, собственно, ты королева?
Деменайя замерла с бокалом, поднесенным к губам.
– А что, меекханский император владыка только для дворянства? Или только для купцов? Грязные и пепельные под моей опекой так же, как и домовые. Если моя опека что-то значит для людей, которые суть вещи.
– Человек – это не вещь…
– У вас, иссарам, нет рабов, и вы ими не торгуете…
– …пока кто-то сам не выберет такую роль, – закончила Деана.
На губы черной женщины выплыла презрительная, холодная улыбка:
– Ага. Мудрость народа, что воспитывает своих детей для битвы с того времени, как они только начнут самостоятельно ходить, и для которого смерть, как я слышала, лишь отдых от трудов и тягот жизни. Если правда то, что говорят о ваших горах и пустынях, то ничего странного, что вы приветствуете смерть с такой радостью.
Она покрутила вино в руках, каким-то чудом не пролив ни капли.
– Попробуй в будущей жизни родиться обычной селянкой или пастушкой, что живет на границе с пустыней. Пусть торговцы людьми похитят тебя и увезут за сотни и тысячи миль от дома, в мир, который тебе неизвестен. Ни его языки, ни законы, ни обычаи. По пути другие невольники научат тебя, что нет такого, как солидарность обиженных, мужчины станут тебя насиловать, женщины вырвут у тебя последний кусок хлеба из слабеющих пальцев. – По мере того как она говорила, с лицом ее происходило нечто странное, появляющиеся морщинки добавляли ей лет, губы суживались, искривленные в горькой гримасе. – А когда ты наконец попадешь в место предназначения – в тысяче, двух, трех тысячах миль от дома, без семьи и друзей, то, прежде чем ты обучишься их языку и начаткам обычаев своих новых господ, у тебя уже есть потомство, а если повезет тебе с одним мужчиной – то и этот мужчина в качестве мужа, у тебя есть собственный угол, обязанности, которые тебе нужно выполнять, дети, и ими приходится заниматься, рассчитывая, что за хороший и верный труд твой господин не станет их продавать. Или, по крайней мере, не продаст всех. И все. Ты не сбежишь, забрав с собой детей, не бросишь их на волю судьбы, твой мужчина, если он настоящий мужчина, не убежит и сам, бросив семью, потому что обычная кара – это продажа жены и детей беглеца на рудники. И попытайся тогда что-то выбрать.
Вино в последний раз закружилось по стенкам бокала и исчезло во рту у Деменайи.
– На большинстве плантаций хозяева позволяют рабам создавать семьи – а то и приказывают так поступать, поскольку подобные оковы лучше железных. И я уверяю тебя, что это не моя история, я родилась уже как дочь невольницы, но выслушала слишком много таких рассказов, чтобы не фыркать презрительно над мудростью дикарей, которые представляют себе мир черно-белой мозаикой.
Молчание опустилось между ними как тяжелая шерстяная завеса.
– Ты ведь немного знаешь об иссарам, верно?
– Больше, чем ты о невольниках.
– Не стану ссориться. – Деана допила вино и поправила экхаар . – Можешь снять повязку.
Из-под материала блеснул разъяренный взгляд. Она не стала слишком переживать.
– Собственно, зачем ты меня пригласила? – спросила спокойно Деана.
– Чтобы показать тебе… определенные вещи. Если у тебя найдется время.
Найдется ли у нее время? Это – или возвращение во дворец. Она коротко рассмеялась и махнула рукой. Показывай.
Деменайя выстучала по стенке паланкина короткий ритм. Двенадцать пар сильных рук подняли резной короб. Процессия двинулась.
Несколько долгих минут они молчали, и, когда Деана уже поверила, что молчание заполнит все их путешествие, королева привлекла ее внимание громким вздохом:
– Прошу прощения. Я не должна так относиться к гостю. – Она протянула обе руки в ее сторону и медленным движением сложила их на своей груди, вежливо склонила голову: – Прими извинения и не сердись, говорили через меня боль и печаль.
Даже самый большой циник не усмотрел бы в том и следа издевки.
– Твои слова… о том, что человек сам выбирает роль невольника… вещи. – Ладони Деменайи переплелись на груди. – Это любимое утверждение всех владельцев, торговцев и охотников за рабами. Незачем их жалеть, раз уж такова судьба. Они хуже нас, глупее, у них меньше характера, они просто предметы, одаренные умением говорить. Собственно, они должны быть нам благодарны. Если уж они позволили надеть на себя оковы, то, видно, они сами того хотели. Они полезны только для простой, тяжелой работы: выплевывать легкие в рудниках, гнить живьем на болотах, умирать под тяжестью мешков с пряностями, убивать друг друга на аренах на потеху толпе.
Перед лицом Деаны возник образ атамана похитителей.
– Значит, это правда? Они приказывают людям сражаться для развлечения?
– А ты не видела? Отец нашего князя запретил организовывать сражения рабов – единственная хорошая вещь, которую ему удалось сделать. Это было сразу перед большой войной между Меекханом и кочевниками, тогда в одном только городе у нас было как минимум шесть арен, где каждые несколько дней молодые мужчины сражались с дикими животными, тварями, пойманными на пограничье с Урочищами, – или и друг с другом. Камевас Четвертый это запретил, и возблагодарим богов, поскольку, когда начался прилив невольников с севера, арены наполнились бы кровью по первые ряды сидений. Дешевый… товар легко заменять.
Губы Королевы Невольников сжались в узкую полосу.
– Нынче уже нельзя учить рабов пользоваться оружием. Но есть и те, кто их учит, чтобы позже продавать за границу. А княжеские чиновники не делают ничего, чтобы это прекратить. Слухи даже говорят о битвах, что организовываются в княжестве, специально для богатого дворянства и пресыщенных купцов. Умеющий сражаться невольник стоит в двадцать – тридцать раз больше, чем хороший ремесленник.
– А невольник из племени иссарам?
Улыбка темнокожей женщины сделалась горькой:
– Значит, ты знаешь? Жадность спасла тебе жизнь, жадность, глупость и жажда славы, поскольку даже охотникам за рабами хочется поражать воображение, а тот, кто привез бы с севера живую иссарскую воительницу, мог бы похваляться этим годы и годы.
– Теперь похваляется этим пред лицом Матери.
Деменайя прикрыла глаза:
– «Буду ли я камнем, буду ли листком, валуном или стеблем травы – будь готова к приходу, когда встану пред Тобой нагим», – процитировала она. Сопроводила слова ласковым взглядом. – Прости дурной перевод, это фрагмент «Песни прощания». Малоизвестной и, пожалуй, второстепенной поэмы, но у моего мужа к ней была слабость. Она говорит о том, что любой – король, воин, жрец и нищий – встает перед Матерью нагим, а заслуги, что приписывают себе в этой жизни, не имеют для нее значения, поскольку она видит каждого насквозь. Хотя некоторые придают этим словам еще и другое значение… Говорят, что человек может быть листком, несомым ветром, или камнем, который противостоит стихиям и сам формирует свою судьбу. Но пока они живут, мои подданные не обладают такой привилегией, и называть их «говорящими вещами» хозяева их могут без каких-либо проблем. Я слышала это тысячи раз. Они приглашают меня на различные торжества: Королева Невольников, жрица их богини, Служанки, той, которая решает споры между кастами и следит, чтобы невольники знали свое место. Черная гигантка, рожденная как одна из них и вознесенная наверх службой в храме. Что-то вроде…
– Мамы Бо? Белой слонихи, которую проводят парадом дважды в год?
В черных глазах появилась веселость:
– Да. Именно так. Кто-то рассказал тебе фрагмент нашей истории?
– Я была в Библиотеке.
– О да, там помнят, хотя знание, которым не пользуются, стоит меньше, чем слезы крокодила. Тысячу лет назад Белым Коноверином владела Великая Мать, которую вы зовете Баэльта’Матран. Воплощением ее была Белая Слониха. А сейчас? Белая Слониха стала верховым животным Агара, а Праматерь – Служанкой. Несвободные недостойны почитать Агара, разве что будут Возвышены к одному из Родов Войны, и тогда лучшие из них могут выкупить свои семьи и забрать их в агиру . Их отцы и братья работают там до смерти, а сестры становятся женами или наложницами офицеров. Три касты невольников, следящие друг за другом, и армия, что выросла из их рядов, но ставящая им на горло окованную железом стопу. Вот сила, на которой поднялся Белый Коноверин. Чудно, верно?
– Все имеет свое начало и предел, – проворчала Деана, чтобы только что-то сказать.
– Да. Начало и предел. Говорение банальностей тоже должно их иметь, но я боюсь, что это развлечение людям никогда не наскучит. И каков же может быть предел рабства, которое длится уже двенадцать веков? Бунт? Бунты вспыхивают все время, особенно среди грязных и пепельных. Деревянные мотыги, ножи, вилы и топоры против кольчуг, луков, сабель и секир Родов Войны. О да… Бунт – хорошее дело, после него цены на рабов всегда идут вверх, и всегда найдутся купеческие семьи, которые заранее приобретают молодых мужчин и женщин, чтобы, едва дожди смоют кровь в канавы, заработать безумные суммы. Храм Служанки уже много лет следит за такими промыслами.
Деана отвернулась к окну, чтобы не смотреть в яростно-гневные глаза Деменайи. Люди, в которых столько гнева, бывают неосмотрительны.
– Бунты… планируются?
– Бóльшая их часть. Ролью Рода Тростника всегда был контроль за невольниками. У них есть шпионы на каждой плантации, в каждой ткацкой мастерской шелка и в рудниках или мануфактурах. Не все они служат в поле, как солдаты: часть Тростников совершают круг – выросли из невольников и возвращаются в их ряды, чтобы шпионить и контролировать. Их продают на торгах или присоединяют еще раньше к невольничьим караванам, чтобы и другие их приняли. Такова роль Тростника. Потом, когда они решат, что необходимо очистить какой-то регион, где гнев одаренных речью вещей достиг точки кипения, – провоцируют восстание. Порой больше, порой меньше и всегда должным образом подготовленное. Ими. Гарнизоны Соловьев и Буйволов стоят в готовности, бóльшая часть дворянства выезжает… Купцы делают припасы.
– А сейчас? Начались… закупки?
– Они начались несколько месяцев тому назад. Сразу перед тем, как было совершено покушение на старшего князя. Если бы тогда вспыхнул бунт – и оказался кроваво подавлен, – цены на невольников пошли бы вверх. А мы здесь говорим о деньгах, которые до краев заполнили бы не одну сокровищницу.
– А бунт бы вспыхнул, поскольку?..
– Самереса Третьего, нашего покойного князя, – на этот раз уже хозяйка паланкина нашла что-то интересное за окном, поскольку на палец раздвинула занавеси и не отрывала взгляда от видов снаружи, – посетило видение. Как и многих Сынов Огня ранее. Но он был достаточно силен и умен, чтобы его реализовывать. Первый князь за триста лет, который сумел добиться крупиц истинной власти, вырвать часть ее у Храма Огня, у Родов Войны и у старой аристократии.
– Интересно.
– Это странно. – Деменайя перестала заинтересованно рассматривать окрестности и взглянула на Деану, иронично приподнимая брови. – Ты говоришь на суанари , но я словно слышу чужой язык. Потому что я поклялась бы, что вместо «интересно» ты сказала «какое мне дело, но ладно уж, продолжай говорить, если ты должна». Сыны Огня долгие века были не чем иным, как фигурантами, вознесенными на трон Родами Войны и Храмом Огня. Но Самерес мог позволить себе опасную игру, поскольку вместе с братом он являлся последним представителем той линии, что славилась чистейшей Кровью Агара. Именно потому ни у одного из них не было еще потомства: не удалось найти женщину, достаточно родственную авендери  бога, чтобы ребенок их мог войти под Око. Вторая, почти настолько же чистая линия, находится в Камбехии и сохраняется, пожалуй, только благодаря кровосмешению, а князёк Обрар из нее, который имел наглость взять прозвище Пламенного, требует испытания Оком. Тебе никто об этом не говорил, верно?
– Нет, – солгала Деана.
– Значит, теперь ты понимаешь, отчего вас так приветствовали. И почему дворец вдруг стал спешить в деле… продолжения рода. Если бы коноверинская княжеская линия угасла, другие княжества потребовали бы посадить на трон Обрара, потому что Око должно иметь владыку. И был бы это первый за столетия владыка, не выбранный нашими жрецами и Родами Войны, а им навязанный. Обрар привел бы своих жрецов, урядников, сменил бы аф’гемидов . Возможно, даже устроил бы чистку среди высших офицеров. Именно потому Самерес, попеременно шантажируя, ссоря, раздавая и отбирая свою поддержку для разных фракций в Храме Огня и при дворе, сумел ухватить немного власти. И намеревался помочь невольникам, вводя первые законы, которые облегчили бы их судьбу. Например, несколько лет назад – закон, говорящий о том, что раб может обладать собственными деньгами. Ты ведь понимаешь, что это означало бы?
– А я должна?
Взгляд королевы хлестнул по ее экхаару . Словно в поисках уязвимой точки.
– Тот, у кого есть деньги, может их тратить. А что прежде всего купит невольник?
– Свободу, естественно. Вот только сколько пройдет времени, прежде чем он соберет нужную сумму?
– Немало. Но как много, моя пустынная приятельница, как много значит надежда… сколько дает сил. Следующие реформы князя обещали стать еще более освежающими. Среди моих подданных ходили самые разные слухи. Если Род Войны принял бы какого-то паренька к себе, вся его семья тотчас получала бы свободу. Невольников уже стало бы нельзя калечить, никакого выбивания зубов или обрезания пальцев на ногах. За чрезмерную жестокость их хозяева могли быть наказаны. А потому смерть Самереса Третьего оказалась для моих подданных вестью о том, что солнце не взойдет никогда. Бунт висел на волоске, а те, кто купил много молодых невольников, продали бы их позже с огромной прибылью.
Деана искренне жалела, что эта женщина все равно не поймет ее жеста злобного удовлетворения.
– А кому-нибудь… – начала она медленно, – твоему, например, храму, не приходило в голову, что сплетни о княжеских планах распускают те же самые люди, которые и купили всех тех невольников?
– Нет. Никогда. – Деменайя покрутила большими пальцами, сцепив ладони. Кивнула. Потом широко улыбнулась. – Плохо разговаривается, когда ни одна из нас не понимает иронии другой, верно? Естественно, что мы об этом знали. Мы тоже наблюдаем за Тростниками, а потому Храм Служанки и я сделали все, чтобы остановить восстание. И нам удалось благодаря чудесному происшествию.
– А именно?
– Пришла весть, что некая дикая воительница спасла жизнь Лавенереса и что Коноверин все еще имеет владыку из Крови Огня. А все знали, что Слепой Князь поддерживал своего брата в любом решении.
Некоторое время они молча переглядывались.
– И он продолжает так делать?
Королева Невольников снова закрутила пальцами «мельничку»:
– Быть может. По крайней мере он не согласился ни на очищение, ни на ловлю.
Деана тихонько вздохнула: снова понятие, которое ничего ей не говорит.
– Очищение? – спросила.
– Более легкая версия бунта. Невольников – много. Слишком много. Они дешевы, а потому владельцы плантаций покупают их с излишком. Это глупо, поскольку если для работы на тысячу уров  земли нужна тысяча рук, то три тысячи вовсе не вытянут из нее больше ростков. Потому, если их где-то слишком много, а хозяева не обеспечивают их достаточным количеством работы, чтобы те не имели сил ни на что больше, кроме еды и сна, то рабы начинают организовываться. Как и бывает с людьми. И тогда Род Тростника окружает местность, ловит бóльшую часть, заковывает и вывозит на торг за границу княжества. Владельцам обычно оставляют третью часть… инвентаря. Потом, естественно, тем достается часть денег, полученных от продажи, но не слишком много, поскольку если они утратили контроль над своими невольниками, то сами и виноваты. Ловля – это что-то похожее, но куда хуже: Буйволы и Соловьи просто врываются на плантацию и вяжут кого попало. Женщин, детей, стариков. Потом их отправляют на княжеские рудники, а владелец получает возмещение. К счастью, невольники так дешевы, что в рудниках и так хватает рук, а потому вот уже двадцать лет ловли не случалось.
Деана тихо вздохнула. Это княжество было словно узел, сплетенный из сотен ядовитых змей. Предательство, коварство и жестокость на каждом шагу.
Она вспомнила несколько оброненных Сухи слов.
– Но ведь Род Буйволов требует права Объять Вознесением кайхов , – сказала она.
Черная великанша вздрогнула и прищурилась. Ее взгляд попытался пробуравить экхаар  Деаны.
– Откуда ты это знаешь?
Она заколебалась, однако же Сухи не говорил, что это тайна. Кроме того, ему-то она точно ничего не должна.
– Мне сказал это княжеский отравитель.
– Ах, наш дворцовый герой. Тот, который спас жизнь Лавенереса, когда молодой князь чуть не отравился. И никому не показалось странным, что он так быстро и безошибочно распознал яд – и что как раз имел при себе противоядие. К тому же с той поры он правая рука и правый глаз князя. Что он еще говорил?
Деане не понравился ни тон, ни ухмылка Деменайи.
– Не помню, – обронила она холодно.
– Прости, я позабыла, что тебе он якобы тоже спас жизнь. У этого человека множество талантов, а некоторые говорят, что отравительство – лишь один из них. Но твоя реакция доказывает, что это правдивая информация.
Когда б могла, Деана зашила бы себе рот. Выглядело так, что она задаром отдала ценные сведения. В этом змеином гнезде нужно следить за каждым словом и жестом.
– Можешь не переживать. – Королева взглянула на нее теплее. – Эта новость не навредит никому во дворце. Она означает лишь, что кто-то наконец заметил: Треугольник Манихи имеет слишком широкое основание. Но я не думала, что Буйволы первыми это осознают: их тупость достойна пословиц. И ты снова не понимаешь, о чем я, верно?
– Верно. Но я уже привыкла, что не понимаю, о чем говорят все вокруг.
Смех Деменайи был исключительно заразительным.
– Прости. Я вспомнила, как сама учила управляющие княжеством законы, когда меня выбрали на роль Королевы Невольников. Обычную десятилетнюю девочку, прибирающую в храмовой кухне. Манихи был… – Она сделалась серьезна. – Его называют ученым, чтобы, наверное, вызвать стыд у всех в Библиотеке. Он написал две книги: «Добрый хозяин и счастливый невольник» и «Место для всякого». Это было более тысячи лет назад, когда отворилось Око, а Роды Войны отобрали власть у Самаидов. Именно он создал Треугольник Манихи, – она выставила один палец, – один невольник, Вознесенный до Рода Войны, – три пальца, – трое амрихов , домашних, четверо аувини , для работы в мастерских, кузнечных и ткацких, и пять, – показала полную ладонь, – кайхов , «грязных», неприкасаемых, для умирания в рудниках, за корчеванием лесов и работой в полях. Знаешь, что из этого следует?
Деана осторожно кивнула:
– Кайхов  меньше, чем остальных невольников.
– Было меньше. Это хорошая система, невольник мог легко упасть вниз, и ему очень сложно было перейти в более высокую касту, а потому домашние держались подальше от пепельных и одновременно хорошенько за ними присматривали за толику власти, что имели над аувини . Эти же держались подальше от «грязных», поскольку их собственная судьба, если сравнивать ее с работой в рудниках или тяготами сборов зерен перца, довольно неплоха. И одновременно они следили, чтобы кайхи  не доставили проблем. Ты знаешь, что надзирателями в рудниках и на большинстве плантаций являются как раз «пепельные»? Считаются в сто раз худшими обычных людей. Да. Манихи был своего рода гением, понимающим человеческую природу лучше, чем другие. Я вынесу многое, если знаю, что другим – еще хуже. Буду покорным скотом, если только смогу насрать кому-либо на голову. Знаешь, сколько воинов у Родов Войны?
Деана пожала плечами.
– Мой храм полагает, что около двадцати тысяч. Восемь тысяч Соловьев и по шесть Буйволов и Тростников. Потому хорошо иметь верных слуг среди амрихов . И тогда – сколько должно быть «грязных»? – Деменайя помахала открытой ладонью. – Каких-то сто тысяч. А на сегодня их больше в пять раз. Из которых половина – это жители Империи, плененные во время войны с кочевниками и привезенные сюда двадцать лет назад. Или их дети. Из них лишь немногие вернулись на север и немногие вышли из касты «грязных». И из-за этого кайхов  нынче как минимум в три раза больше, чем остальных рабов, вместе взятых. А это пробуждает… беспокойство.
– И Род Тростника за это время не организовал ни одного подконтрольного бунта?
– Нет – вот уже десяток лет, и это меня беспокоит. Я вижу тому две причины. Во-первых, меекханцы держатся вместе, и агентам Тростников непросто добиться их доверия. Во-вторых – и это наполняет мое сердце ужасом, – даже они, похоже, боятся, что не сумеют контролировать столь мощное восстание. Что, если бунт вспыхнет в каком-то из мест, он польется от плантации к плантации, от шелковой ткацкой мастерской до рудника золота. Потому что половина кайхов  родились как свободные люди и рассказ об этом передали своим детям. Они совершенно другие, нежели невольники, носящие ошейник несколько поколений. К тому же большинство из них – матриархисты, а потому они хранят память о Баэльта’Матран, которая некогда владела здешними княжествами. Служанка получила новое лицо, лицо великой и гордой богини Империи, лицо, покорившее половину мира. Суровой, но справедливой матери, навязавшей остальным богам послушание и закончившей Войны с Нежеланными. Знаешь, что у «пепельных» бóльшая часть почти не поклоняется Служанке? Потому именно среди них Роды Войны выбирали своих воинов, а следовало делать вид, что они предпочитают Культ Огня. А теперь…
Слова Сухи вернулись эхом:
– Аувини  начинают переходить в матриархизм.
– Верно. Причем – массово. Ничего странного, что Буйволы хотели бы объять Возвышением «грязных» – это дало бы невольникам надежду на исправление судьбы и могло бы разрушить их единство в случае вероятного бунта.
– Но для этого может оказаться поздно, – произнесла Деана раньше, чем успела прикусить язык.
Лицо королевы рабов окаменело. Только глаза блеснули из-под опущенных ресниц.
– Это очередная новость от отравителя?
– Нет. Это весть с севера. От того, кто вырос по соседству с меекханцами. А те, если уж поставят перед собой цель, идут к ней любыми путями. Моя мать пожертвовала глазами, чтобы остаться с любимым мужчиной. Я бы не стала спать спокойно, имей я их в качестве врагов.
– Соглашусь. – Деменайя едва заметно кивнула. – Белый Коноверин сделал ошибку, когда жадность застила глаза аристократии и приказала покупать дешевых меекханских невольников. – Она заколебалась: – Я хотела бы… чтобы ты передала весточку во дворец. От Королевы Невольников. Скажи князю или отравителю, что Род Тростника отозвал большинство своих шпионов с плантаций в южной части страны. Почти всех. И Буйволы покинули бóльшую часть гарнизонов в тех районах. Я не знаю, куда делись эти воины. И те и другие Возвышают больше аувини  и амрихов , чем это позволяет закон. Мы в курсе, что у двора в моем Храме есть шпионы, и я подбросила им информацию, но, если князю о происходящем не известно, значит, эти люди служат двум господам, а у меня нет другого способа, чтобы быстро ему сообщить. Ты согласна?
Деана закусила губу.
– Бунта, который может вспыхнуть, – Деменайя, казалось, пронзала взглядом ее экхаар , – боятся все. Но никто ничего не делает, чтобы его предотвратить. Все ждут непонятно чего… Князь должен как можно скорее дать невольникам бóльшие права и одновременно отослать Соловьев в провинции. А еще, возможно, вызвать аф’гемидов  Буйволов и Тростников, чтобы те явились в город и объяснили свое поведение. И он должен сделать это быстро. Приближаются Торги Цветов.
– Что это?
– Раз в несколько лет хозяева с тех плантаций, что находятся дальше прочих на юге, продают излишек детей. За цену хорошей коровы можно купить десятерых невольничьих ребятишек. – Взгляд Королевы затуманился, голос утих до хриплого шепота: – Рудники золота в Камбехии и других княжествах примут любое их количество.
Чернокожая женщина налила себе вина и сделала большой глоток.
– Ты знаешь меекханцев: позволят ли они продать своих детей?
Деана показала ей стиснутый кулак.
– Видишь! Может, у князя и есть свои обязанности, может, и ждет его с нетерпением стайка плодных самочек, но если он не начнет действовать… Проклятие, может, он и слеп, но пусть не ведет себя как безумец. Передашь весточку?
Деана вздохнула. Не этого она ожидала, когда выходила сегодня на прогулку по городу. Паучья нить интриг таки до нее дотянулась. Вот только у нее не было намерения встречаться с Сухи, а при мысли о Лавенересе в горле ее возникал ком.
– Я ничего тебе не обещаю, пока не скажешь мне, куда мы едем.
Деменайя таинственно улыбнулась:
– Не хочу испортить тебе сюрприз. Но ты удивишься, уверяю тебя.

Глава 10

Их ждали. Три женщины и мужчина. Женщины были младше, чем Альтсин ожидал, примерно его возраста, зато мужчина мог бы оказаться дедом всех их. Вор сразу почувствовал, что он стоит в правильном месте, поскольку эта четверка дружно его проигнорировала, словно он был лишь призраком, сотканным из тумана случайным дуновением ветра, зато все внимание посвятила его спутнице.
Произошел короткий обмен фразами, резкими уколами, сплетенными из слов наречия, которого Альтсин не знал, а потом хозяева развернулись и шагнули между деревьями. Он заколебался, но старческая ладошка толкнула его в плечо:
– Пойдем. Лучше бы тебе не теряться. Воля Оума волей Оума, но стрелы в этих лесах летают очень низко.
Он двинулся вьющейся между деревьями тропинкой, туннелем, наполненным танцующими тенями и пятнами света. Осторожно ставил ноги, обходя камни и корни, которыми деревья вгрызались в землю: те походили на пальцы великана.
– И на что они злились? – спросил Альтсин, переступая очередное препятствие.
– Что я тебя сопровождаю. – Ведьма заняла позицию за его спиной, что на миг напомнило ему о ее кинжале. – С несчастным случаем, не путайся я под ногами, все прошло бы полегче.
– Потому что, когда кит умирает, молодые акулы начинают плавать быстрее?
– Да. Некоторые из них верят, что, исчезни ты, он… – старая ведьма засопела, скверно выругалась и остановилась, – он поверит, что ты взял да и сбежал с острова. А потом забудет.
Вор тоже остановился и оглянулся. Женщина стояла, наклонившись, одной рукой вцепившись в кору ближайшего дерева, и в танцующих на тропе тенях выглядела не как живой человек, а как часть того дерева, некий деревянный нарост.
– Порой он забывает, – добавила она тихо, глядя Альтсину прямо в глаза.
– Все так плохо?
Она, конечно, предупреждала, но он не думал, что дела настолько непросты. Образ встречи с существом божественной, вероятно, силы, которое не контролирует уже даже собственной памяти, слегка потрясала. Оум должен бы быть старым, возможно даже умирающим, но не в маразме.
– Не знаю. Когда я пришла сюда впервые, шестьдесят лет назад, он бóльшую часть времени спал, просыпался лишь раз в году, чтобы взглянуть на нас и благословить. Пил из нас мало, едва-едва…
– Пил?
– Силу. Ты не знаешь, как питаются боги? Пьют Силу через своих верных, черпают ее из молитв, говений, медитаций, из того, как люди концентрируются на их сущности. Чем сильнее бог, тем на большей территории разбросаны его храмы и тем больше он получает Силы в свое распоряжение.
«Что приводит к нему новых верных, что ставят следующие храмы, – это понятно», – подумал Альтсин. Потому-то боги, пусть бы они – как Сетрен Бык на Севере или Лааль на Востоке – даже и доминировали в отдельных землях, старались получить верных в разных частях света. Словно купцы, инвестируют во множество предприятий одновременно.
А Оум, похоже, за этим не уследил.
– А теперь?
– Теперь многое изменилось. Теперь Черными Ведьмами становятся женщины, чьи главные атрибуты – молодость и здоровье. Тридцать лет назад никого из них не приняли бы даже в свиту Слуг Древа. Слишком мало умеют, немного знания и опыта привносят в долину. Слишком амбициозны и легко забывают о разнице между господином и слугой.
– Так ты Черная Ведьма?
– Уже нет. Я сняла те одежды после битвы под Каманой. Ему… пришлось тогда черпать Силу резко и дико. Те, кто ему в ту пору служил, женщины моего возраста и старше, заплатили большую цену. Я выжила лишь потому, что меня не было в долине, я сражалась в битве, вырывая кишки из несбордийских чародеев. Бóльшая часть моих сестер ушла, умерла, истекая кровью внутри и снаружи, а потому мы изменили… – она скривила губы, – способ отбора. После той битвы, после последнего камелуури , Оум начал черпать Силу менее аккуратно, более разрушительно. А потому мы решили отбирать на службу в долине молодых и здоровых ведьм, тех, кто выдержит как минимум десяток лет, а может, и больше. Ты слышал о чародеях, утративших контроль? Ну тогда представь, что становится с телом, когда оно делается каналом для бога.
Он почувствовал потрясение:
– Авендери? 
– Нет, не сосуд – просто трубка, через которую великан пьет вино. Очень узкая и хрупкая. Когда просыпается и ему требуется Сила, Оум тянется к ней через своих слуг. И часть из них платят за это жизнью. Порой.
Альтсин подал Гуаларе руку, помогая взобраться на несколько шагов. Та поблагодарила кивком и бледной улыбкой.
– Ты не найдешь в долине друзей. Помни. Они боятся, что из-за тебя Оум потянется за бóльшим количеством Силы и убьет многих из них. Единственный способ не дать этому случиться – не допустить, чтобы ты добрался на место.
Они продолжили путь. На этот раз вор пропустил старушку вперед, деликатно помогая ей на более тяжелых участках пути. Думал о том, что она ему не сказала. Старые ведьмы поменялись с молодыми, когда служба умирающему богу стала для них слишком опасной. Хотя наверняка сперва они старались сохранить контроль над долиной Дхавии, по мере того как число молодых женщин росло, их власть ослабевала. За неполное поколение долина сделалась иным местом, а у обитательниц ее появились другие планы и другие представления о будущем острова.
– Если я верно понимаю, без тебя я бы далеко не ушел?
– Ты бы даже не увидел Малуарины, – просопела она, не останавливаясь.
Он задумался: мысли спокойно двигались одна за другой, и у каждой был мешок с немалым вопросом.
– Почему?
– Что «почему»?.. Уфф, сиськами Воровки Снов клянусь, я и забыла, какая это трудная до… уфф, дорога. – Ведьма остановилась и оперлась о ближайшее дерево: – Почему я тебе помогаю?
– Да. Теперь помогаешь, а ведь в лодке ты едва меня не убила.
– Едва. Это… хорошее слово. Я видела, как ты сражаешься, как сопротивляешься тому, что в тебе сидит. Ты упрям, как пьяный мул… парень. – Она медленно переводила дыхание. – Если бы я посчитала, что ты можешь представлять для него опасность, я бы затопила лодку посредине озера. Но я – одна из тех ведьм, которых Оум отсылал в разные стороны света. Я стояла перед огромными каменными строениями в пустыне, я видела рисунки, вырезанные в песчанике на краю континента, я смотрела в Око Владыки Огня и сплюнула в водоворот, о котором говорят, что он – врата в царство Близнецов Моря.
Он вспомнил женщину, висевшую на черном клинке.
– Меч Реагвира? Из Понкее-Лаа. Ты интересовалась этим?
– Этим тоже. И Свистком Владычицы Ветров, и Кровавящим Лицом Майхи. Он приказал нам смотреть и наблюдать. Но не сказал, зачем и ради чего. Полагаю, ты можешь оказаться ответом на вопрос, который Оум побоялся задавать.
– Какой вопрос?
– Знай я, не вела бы тебя к нему. Я должна… – Она заколебалась. Впервые со времени, как они встретились, ведьма не была уверена, какие слова следует произнести. – Но я хочу услышать его, прежде чем отправлюсь к духам племени. Хочу знать, зачем я пожертвовала куском жизни, бродя по миру. Ну, пойдем уже, а не то подумают, что мы тут сговариваемся.
Восхождение на последний холм длилось часа два, хотя в одиночку Альтсин преодолел бы дорогу раза в три быстрее. Зато на вершину они взобрались в момент, когда солнце начало снижаться к горизонту, а из окрестностей исчез туман. Перед ними открылся вид на всю долину.
Долина Дхавии. Сверху она наверняка выглядела словно отпечаток большого веретена, брошенного на землю рукою богини прядильщиц: длиной на полмили, шириной в четверть. Внутри рос лес, тысячи анухийских дубов поднимались так близко друг к другу, что человек легко мог бы перейти с одного на другой, цепляясь за сучья. Но эти дубы, многовековые гиганты, стояли в тени деревьев иных.
Древ.
Ванухии . Гиганты высотой в триста футов поднимались со дна долины, склоняясь над растущими там дубами, словно группа длинноногих цапель над стайкой чаек. Было их с две дюжины, вор не успел сосчитать точно, прежде чем они вновь вошли под своды ветвей, а росли эти гиганты там и сям, главным образом на границах долины и лишь несколько раскидистых экземпляров выстреливало в небо из самого дна. Выглядели они величественно, словно полубоги среди людей. У каждого листва была цвета темного багреца, а кора выглядела так, будто ее покрыли красным лаком.
Боги. Если это дерево такое же, как в лодке, которой они приплыли, то они вдесятеро превышают стоимость анухийского дуба… Он невольно скривился, едва пришла эта мысль. Похоже, несколько месяцев в Камане повлияли на то, как он смотрел на мир. А пересчет всего подряд на деньги мог закончиться плохо.
С момента, как они принялись спускаться в долину, у них появилось сопровождение. Альтсин уголком глаза ловил тени, припадающие к стволам деревьев, внезапные шевеления кустов, движения в кронах дубов. Он слышал шумы и шелесты, которые лесные звери ни за что бы себе не позволили.
– Это тоже часть приветствия? – Он повел вокруг ладонью.
Гуалара тихонько фыркнула.
– Нет. И да и нет, – поправилась она. – Они предупреждают тебя, говорят, что они везде. Это попытка… давления.
– Может, они полагают, что я, перепугавшись, брошусь наутек и меня можно будет угостить стрелой?
– Нет. Не тогда, когда Оум знает, что ты здесь, и наблюдает. Но моих догадок лучше не проверять.
Альтсин посмотрел на нее внимательней. С каждым шагом ведьма выглядела все лучше, словно что-то отнимало у нее годы. Речь не о том, что менялся ее внешний вид, – но о том, как она шла, как держала голову. Перехватила его взгляд, подмигнула:
– Да, знаю. Отвалило годков, снова чувствую себя так, словно мне всего-то восемьдесят. А теперь давай не осматриваться, а быстренько идти.
Они сошли на дно долины, пересекли небольшой ручеек и вдруг оказались на поляне.
Вор недоверчиво заморгал и раскрыл рот. В поляне было ярдов сто шириной, а посредине нее, точно впереди, вставало одно из здешних ванухии . Багровая колонна шириной в замковый барбакан втыкалась в небо, чтобы на высоте каких-то сорока ярдов взорваться сотней веток, из которых каждая была размером с хороший дуб. Издали деревья эти выглядели величественно, а вблизи – пугающе.
Было непросто поверить, что нечто подобное – истинно, что перед ними не каприз обезумевшего бога, готового опрокинуть этот гигант им на головы, чтобы утешиться смертью людей-насекомых. Не хватало перспективы, масштаба, который делал бы реальной соответствующую оценку размеров, ствол выглядел как ось мира, крона покрывала поляну и все, что там находилось, – Альтсин с трудом отвел взгляд от дерева: то есть десяток деревянных двухэтажных домов и около двадцати бараков. Вор глянул на затворенные двери и ставни и не сумел сдержать улыбки. Невозможно было явственней выразить недовольство.
Если не считать, конечно, несколькофутового копья, воткнутого в брюхо.
Вокруг ствола дерева было выстроено нечто вроде угловатой ротонды шириной в десяток-другой футов, а высотой футов, может, в двадцать.
– Это там. – Гуалара остановилась и вдруг снова стала выглядеть растерянной и неуверенной. – Ты должен пойти один. Я… останусь. Ступай уже. Ступай!
Она грубо толкнула его и отвернулась. Одна из сопровождавших их женщин указала ему на дверь в строении, окружавшем ствол:
– Ступай. Он ждет.
Лицо ее было белым, словно снег, лоб орошен потом. Страх струился от нее, словно от крысы, загнанной в угол бандой мальцов с палками. Альтсин зашагал в указанном направлении, перед внутренним же взором видел он лицо одного из многочисленных своих приятелей, которого после такой вот забавы стали звать Безносым Лопом. Страх – сила мощная и непредсказуемая.
Он подошел к двери, а воображение наполняло его уши отзвуками, которые издают тетивы, подергиваемые нетерпеливыми пальцами. Проклятие – он начинал понимать людей, перед битвой выпивающих несколько стаканов: ничто так не успокаивает напряженные нервы, как полкварты водки.
Дверь бесшумно отворилась, и его поглотил влажный мрак.
Внутри широкий коридор вел к следующим дверям, перед которыми стояли двое стражников в чешуйчатых доспехах, с тяжелыми секирами в руках. Из-под широких козырьков, похожих на капалины шлемов, на него глядели мрачные глаза.
Он проигнорировал холодный вызов, таящийся на их дне, толкнул вторые двери и вошел в большой зал.
Четверо мужчин стояли по его углам. Они не носили никаких панцирей, зато обвешаны оказались таким количеством тесаков, палашей и широких ножей, что хватило бы и на два десятка человек. И каждый сжимал короткое копье с широким наконечником. Когда вор вошел, они отсалютовали этим оружием: коротко и четко, словно был то укол мастера фехтования.
Неплохое приветствие.
Напротив двери стоял трон. Темно-карминовый, словно засохшая кровь, и блестящий, словно свежий струп. А на троне сидел нагой мужчина. Не слишком высокий, зато худой, словно жертва многомесячного голода. Полосы ребер чуть не протыкали бледную кожу, а ключицы выглядели как инструменты для изобретательных пыток, втиснутые в живое тело, чтобы поддерживать голову: глыбу, наполненную углами и острыми линиями. Нос выглядел без малого как птичий клюв, глаза же – как следы от попаданий камнями из пращи в глиняный шар. Когда веки сидящего приоткрылись, то именно те камни тяжело взглянули на вора.
– Альтсин Авендех. Вор, странник, мореплаватель, учитель, монах… – Щель на лице оказалась ртом, из которого тек сухой, шелестящий голос. – Много имен, один человек.
Сидящий говорил на меекхе, странно протягивая гласные. Альтсин избегал его взгляда, рассматривая трон. Тот наверняка сделали из древесины ванухии , вырезав на нем широкое сиденье и высокую, в десять футов, спинку, чьим главным элементом было вырастающее из-за спины сидящего мужчины большое, в пару локтей, человеческое лицо, переданное в мельчайших подробностях, суровое, дикое, старое и грозное. Оно притягивало взгляд.
– Ничего не скажешь?
– Это не я настаивал на встрече.
– Правда? Говорят, ты прибыл на остров, чтобы встретиться с одной из служащих тут женщин. Говорят, ты знаешь ее и считаешь, что у нее к тебе долг. Говорят, ты полагаешь, что она может тебе помочь.
– Возможно.
Вор даже не стал легкомысленно пожимать плечами. Что-то здесь было не так. Он помнил чувство, которое приходило к нему, когда он сражался с Явиндером, хотя и не был это серьезный бой. Помнил неопределенный страх, что вызывала в нем девушка на моле, – и ярость, которую ощущал при ее виде Реагвир. Он помнил объятия Эльхаран, когда древняя сила, сама река, судила его. И каждый раз тогда он глядел на солнце – сейчас же смотрел лишь на едва тлеющий светильник.
И чувствовал еще кое-что. Веселость. Растущий внутренний хохот.
Он должен был встать перед лицом бога… ну ладно, племенного божка – а тем временем вел разговор с говорящим трупом.
– Твоя наглость жалка. Ты и правда полагаешь, что выйдешь из долины живым, если я прикажу иначе?
– Это зависит.
– От чего?
– От того, сколькими Черными Ведьмами ты пожертвуешь, чтобы потянуться за Силой. Тебе может их не хватить.
Уголки щели чуть приподнялись, обещая тень улыбки.
– Скажи мне… ты рассчитываешь на своего гостя? На ту свернувшуюся в клубок и сосущую собственный хер сущность, которая сидит в твоем теле? Полагаешь, что я его не ощущаю? Вонь смерти и уничтожения плывет вокруг вас на милю. Этот несчастный ублюдок слаб и страдает… от схваток с тобой… ну-ну… интересно, наверняка вы могли бы кое-что показать. Возможно, мне стоило бы поглядеть на это зрелище.
Веселость залила вора и погасла, залила и погасла. Он словно стоял по пояс в воде, а море накатывалось на него волнами. Море божественного веселья.
Что тебя так смешит, сукин ты сын?
– Возможно, – сидящий на троне полутруп, казалось, игнорировал его хорошее настроение, – если ты ищешь способ избавиться от этого не пойми чего из своей головы, то я мог бы его убрать… Достаточно открыться передо мной и дать мне взглянуть в твою душу. Я найду это нечто – и займусь им.
Веселость перешла в серию обезумевших конвульсий. Бог хихикал.
Альтсин вдруг понял. Этот мужчина, который наверняка не был Оумом, не представлял, с чем имеет дело. Вероятно, подозревал, что вор одержим исключительно ловким демоном или какой-то сущностью из-за Мрака. Иначе – уверенность эта ударила, словно молния, – он никогда бы не подпустил его так близко.
Близко к чему? К этим останкам?
– Ты не знаешь, верно? С чем… с кем я пришел. Ты услышал рассказы об одной из твоих ведьм, которая сделала это со мной, но ты не посвятил ни капли труда, чтобы отыскать ее и допросить. Потому что, – вор прищурился, – ты слаб.
Стража шевельнулась и замерла снова, остановленная одним коротким словом.
– Слабость – понятие, которого не разумеет большинство людей. Прежде всего это состояние духа.
– А насколько силен твой дух? Владыка острова, которого мало уважают и никто не слушается? Умирающий божок? Куски дерева, выброшенные на берег и вот уже тысячелетия распадающиеся во прах?
«Что я говорю?» Мысль пробилась на поверхность и сразу угасла, придавленная осознанием, что если он сейчас начнет сопротивляться Реагвиру – то умрет. Если его тело не распадется от схватки душ, его разрубят стражники, что как раз приходили в движение.
Крик опрокинул их на землю и не позволил подняться. Альтсин видел волну чар, клубящуюся синюю Силу, которая, словно лапа гигантской твари, прижимала мужчин к полу. У них не было и шанса.
Ему показалось, что снаружи комнаты раздались крики и плач.
Он это проигнорировал.
Чары даже не коснулись его.
– Единственный шанс. – Шепот мужчины на троне был едва слышим. – Докажи, что ты тот, за кого пытаешься себя выдать. Слова могут врать, облик – обманывать, но определенные вещи не изменишь. Рань меня. Пролей каплю моей крови. Если сделаешь это, то я отвечу на все твои вопросы и позволю покинуть остров. Если не сумеешь – я пожру твою душу.
Труп вскочил с трона, откуда-то извлекая короткий клинок двойной заточки. Прыгнул. Альтсин кинулся к нему с голыми руками, сошел с линии удара, сбивая короткий укол в горло, простой и слишком предсказуемый, и вдруг почувствовал огонь в правом боку. Второй нож. Клинок, ловко скрытый в левой руке, распорол ему кожу от нижнего ребра до самого паха. Вор проигнорировал рану, она не была смертельной, перехватил правую руку мужчины и дернул, отступая по кругу. Рука выгнулась, суставы затрещали, нож выпал из слабеющих пальцев.
Вор перехватил его, прокрутился на пятке и метнул.
Оружие мелькнуло и ударило в щеку резьбы, украшающей спинку трона. На дереве осталась царапина, казавшаяся темнее, чем нужно.
Капля живого, багрового сока наполнила его за несколько секунд и застыла, схватившись.
– Вот твоя капля, дружище. – Альтсин не узнавал собственного голоса. – А теперь выслушай меня.
Хватит этого!
Он покрутил головой, провернулся вокруг оси и в дикой ярости сунул ладонь в рот. Стиснул зубы, сильно, СИЛЬНЕЕ!!! Кровь полилась ему в рот, он дернул головой, раздирая кожу, щелкнул зубами, ухватывая себя снова.
Прочь! Прочь! Про-о-о-о-очь!!!
Он застыл, чувствуя, как что-то ломается у него внутри и обрывается; как онемение, переходящее в боль, пробегает по его левой ноге вверх, вдоль ноги, под мышку до самого плеча, а потом что-то взрывается у него в глазу, и он вдруг перестает видеть что-либо слева. Уши его наполняет щебет птиц, а рот – вкус клубники. Потом что-то щелкнуло, и он полностью утратил зрение, а темнота залила его феерией радужных красок.
А затем – поглотила.

Интерлюдия

Канайонесс уселась со скрещенными ногами и всматривалась теперь в кусок доски, на котором кто-то неровными движениями кисточки красной краской нарисовал жуткую размазню. Повернула рисунок боком, затем вверх ногами и еще раз. Только потом кивнула довольно:
– Так трудно понять, где верх, а где низ?
Она проигнорировала вопрос.
– Это нам пригодится? – продолжал он нажимать.
– Тихо. Вот теперь. Смотри. – Она подсунула доску ему под нос. – Эта женщина была или абсолютно гениальной, или… безумной.
Она посмотрела на Йатеха снизу вверх и подмигнула. Он не дал себя обмануть. Последние дни с той поры, как они посетили комнату с мечом и – как она объяснила – «засеяли зерно», Малышка Канна ходила словно в полусне, ела, когда ей приносили еду в комнату, меняла одежду, когда он ронял Иавве короткое «переодень ее». Йатех не знал, спят ли они вообще.
И вот сегодня Канайонесс показала ему то, что лишь горький пьяница мог принять за рисунок.
– Сейчас. Погляди. Я уже думала, что Эйфра меня обманула, указав на ту женщину.
– Ту, с рынка? Торговку шелком?
– Ее. Некий племенной божок вот уже поколения высылает своих ведьм – можешь называть их жрицами, – чтобы разнюхивали для него в тех местах, где наши Бессмертные прикоснулись к миру людей. Эта женщина следила для него за Оком Агара. И рисовала. От тоски или скуки. Смотри. – Канайонесс сунула ему дощечку под нос: – Вот, видишь? Двери, порог, кусок стены и башня, вздымающаяся вверх. – Ее пальцы показывали на очередные пятна, а он начинал замечать двери, стену, башню. – Вот только это не башня, о нет. Это он. Он собственной персоной. Проведаем его. Завтра, когда я высплюсь.

* * *

Зеркало льда выплюнуло их в полутьму. Липкий и неприятный воздух чуть ярился красным блеском остывающего жара, но это свечение напоминало не о тепле и огне, но лишь о застывающей крови. Канайонесс огляделась, нетерпеливо фыркнула и щелкнула пальцами. Масляная лампа засияла теплым светом.
– Ты осмеливаешься высекать огонь в моем доме без позволения?
Голос разносится отовсюду: возмущены были стены, пол и потолок. На миг Йатеху померещилось, что они оказались во рту гиганта, который вот-вот прожует их и проглотит.
Малышка Канна проигнорировала голос. Подошла к мужчине, лежащему на красных досках, встала, поглядывая на него. В этом свете выражение ее лица было не прочесть.
– Я сказал…
– Я слышала. Ты хочешь позволить ему умереть?
– Он не умрет. Ты об этом знаешь. Самое большее, останется слеп и парализован.
– Понимаю. – Девушка развернулась в сторону маячащего в темноте абриса, махнула рукой, и Иавва выступила вперед, а свет удерживаемой ей лампадки вырезал из темноты большой стул с сидящим на нем… трупом. – Но не желаю этого допустить.
– И как ты намереваешься этого достичь? Магия могла отворить тебе портал в мое сердце, но теперь ты…
– Нет, – она подняла обе руки, – давай без глупой болтовни. Ты скажешь, что у тебя тысячи стражников и Сила, которая разрушает горы, я стану угрожать смертью твоих слуг и огнем, а потом мы начнем похваляться, кто из нас сильнее. И не успеешь оглянуться, а будем как парочка ссорящихся детишек. Ты должен мне услугу, Оумэ Горящая Птица. Жизнь за жизнь.
Установилась тишина. И она никак не заканчивалась.
– Со… со времен поражения никто не называл меня этим именем.
Наконец голос стал доноситься из одного места. Над головой трупа.
– Верю. Тебя сложно узнать в этом образе.
– Кто ты?
Тон заданного вопроса менял очень многое. Они уже были не незваными пришельцами, но теми, чьи имена стоит узнать.
– Канайонесс. Канайонесс Даэра. Когда дошли вести, что ты не послушался приказов, то решалось, что с тобой сделать. Я голосовала, чтобы оставить тебя в покое. Этому острову хватило войны и крови. И ты мне кое-что должен за мой голос.
Раздался звук, с каким воздух протискивается сквозь сдавленную глотку. Странный кашель или сдержанный вскрик.
– Она так и сказала. Когда пришла ко мне через год после того, как земля приняла меня в свои владения. Сказала, что голосовали. И что я выиграл жизнь одним голосом.
– Она?
– Самая сильная. Та, что закончила войну.
Невозможно было не заметить, что затанцевало в глазах Малышки Канны.
– Я не хочу пока что о ней говорить. Не… сейчас. Хочу поговорить о нем, – она указала на лежащего мужчину. – Ты знаешь, кто он?
– Нет. Но его схватка с тем, что он носит в душе, встряхнула половину острова. Один упрям как мул, второй… настолько осторожен, что почти пассивен. Но он силен. Что это? Заблудившийся демон?
– Ты обижаешь его или провоцируешь меня? А может, от запаха собственной крови у тебя помешалось в голове?
Тихий, свистящий смех наполнил комнату. Он снова шел со всех сторон сразу.
– Прости. Я пошутил. Естественно, он нечто большее. Что?
Канайонесс покачала головой:
– Не хочу испортить тебе неожиданность. Ты и сам можешь легко узнать.
– Да… да. Он хотел встретиться с одной из моих ведьм. Я узнаю.
– Спроси ее. А потом исцели тело. И вышли с этого острова в место, где я смогу исцелить его душу.
– И куда же?
Не раздалось ни одного слова, но красные стены вдруг дрогнули, а по полу прошло сотрясение.
– Ох. Понимаю… понимаю. И это выровняет наш счет? Я оплачу долг?
– Жизнь за жизнь. – Черноволосая кивнула и притронулась большим пальцем к губам. – Долга не будет.
– Хорошо. Пусть станет так. Едва лишь он восстановит силы, я отошлю его.
Девушка посмотрела на Йатеха и жестом ладони приказала ему приблизиться.
– Возвращаемся, – и потянулась за одним из рисунков, который они захватили с собой.
– Еще одно. – Голос божка был тих и спокоен. – Женщина, у которой ты забрала рисунок… Она жива?
– Была живой, когда я уходила. Жива ли до сих пор? Не знаю.
– Ее картина… Оставь ее, я помню твои таланты.
Канайонесс заколебалась.
– Хорошо. Но ответь мне на вопрос.
– Какой?
– Когда она проведала тебя, чтобы объявить, что ты можешь остаться, она ведь сказала тебе что-то еще? Что-то, чего не слышал больше никто?
В комнате вдруг подул ветер, а огонек лампадки склонился с тихим шорохом. Рубиновый отсвет, что сопровождал их появление, угас, и установилась темнота.
– Я скажу тебе… потому что я стар, а Маяк Последнего Порта уже зовет меня черным светом, и мы наверняка никогда больше не встретимся, Канайонесс Даэра. Она сказала, что придет день, когда я вернусь на оставленный путь. И что всякое место откроется предо мной, если только я захочу.
Голос Оума был тих и лишен эмоций. Но если бы он кричал и вопил, это произвело бы меньшее впечатление.
– Теперь ты понимаешь, что она врала?
– Возможно. Но благодаря этому я продержался первые сто лет. А может, и двести. Из этой лжи родились все мои дети. Я не стану ее за это проклинать.
– Значит, я сделаю это вместо тебя, Пылающая Птица. Клянусь тебе.
– Ты… ты полагаешь, что это она? Что эта волна… это ее крик?
– Я не знаю, но узнаю. И между нами больше не будет лжи. – В темноте что-то стукнуло о пол. Ну да, рисунок. – Он твой, повесь его где-нибудь или сделай что захочешь. Керу’вельн, пойдем.
Йатех встретил ледяную хватку с радостью.

Глава 11

Она удивилась.
Деана вернулась во дворец только к полудню следующего дня, после ночи, проведенной на плантации перца, которую содержал аристократ, сходивший тут за благородного и мягкого. Настолько мягкого, что позволял своим рабам трудиться от рассвета до заката, а не как остальные – от первых лучей до полуночи, а к тому же трижды в месяц, на каждое из празднеств Служанки, давал им половину свободного дня. А еще он одаривал приязнью саму Деменайю и каждые полгода приглашал ее к себе, чтобы рабы могли провести службу, дать имена младенцам и благословить тех, кто умер после ее последнего визита. Нынче был именно такой день.
Владелец плантации, когда узнал, кто такая воительница с закрытым лицом, раскинул у ее ног с дюжину шелковых шалей и стал относиться к ней как к равной, после чего с гордостью объяснил, что у него более тысячи двести рабов, из которых тысячу составляют «грязные», о которых он, естественно, заботился изо всех сил. И по случаю прибытия их Королевы позволил, чтобы его «дети», как он их называл, могли отпраздновать. Деана прохаживалась между низкими халупами, поставленными по обе стороны пыльной дорожки, вместе с Деменайей, которую приветствовали вежливо, но без подобострастия. И смотрела. На старших мужчин и женщин со светлыми волосами и глазами, загоревших под южным солнцем, с натруженными руками, на улыбки без тени радости, на морщины на лицах. На детей, из которых одни выглядели словно перенесенные сюда из-за Анааров, а другие – как смесь разных рас. На юношей и девушек, танцующих под писклявую музыку и играющих в неприхотливые игры.
А когда увидела несколько из тех игр, то поняла, что ситуация опасна ровно настолько, насколько и говорила Королева.
Невольники играли в бросание камнями в пустые тыквы, в переталкивание тяжелого бревна двумя группами мужчин, в продевание десятилоктевой жерди в небольшие кольца из тростника и в прятки за плетнем от кусков гнилых фруктов и лепешек грязи, которые кидали со всех сторон. Смеха, свиста и добрых советов было больше чем нужно.
А громче всех смеялся хозяин.
Дурак.
Хорошо, что экхаар  скрывал выражение презрения на ее лице.
Уже во дворце она отослала «свою» невольницу в уделенную ей, Деане, комнату, переоделась, приняла ванну и пошла спать, произнеся перед тем каэри  – молитву о совете, приходящем во сне.
Проснулась вечером, с пустой головой и тяжелым сердцем. Встала, тщательно проверила ставни и двери, омылась в холодной воде и облачилась в праздничные одежды. Уселась на пол перед самым большим зеркалом и вгляделась в свое отражение. Каэри  не принесло ответа, Мать не развеяла ее сомнения и не указала дорогу. Деане пришлось попытаться по-другому.
Серия дыхательных упражнений, умиротворение, отражающийся в зеркале взгляд, сани , горящее где-то на дне глаз, все сильнее и сильнее, с каждым выдохом.
И воспоминания, появляющиеся в тот миг, когда пламя наполняло ее вены.
На плантации, едва поняв, во что играют невольники, она принялась смотреть иначе, вглубь. Метание камней в цель, чтобы натренировать точность бросков, две группы мужчин, переталкивающие бревно, – добавить им панцири и шлемы, и возникнет отряд тяжелой пехоты, пытающейся взломать строй врага. Жерди, служащие для ловли плетеных колец, достаточно снабдить железными наконечниками – или просто заострить, – чтобы дать в руки рабам пики против конницы. Плетни учили прятаться за щитом – и отнюдь не от града объедков.
Меекханская пехота.
Созданная из рабов, среди которых были солдаты, муштровавшиеся много лет в самой прагматичной армии в мире. Об имперских отрядах говорили: «Если сломаешь меч – используй кинжал, если потерял кинжал – найди палку, если нет поблизости деревьев – подними камень, а если не найдешь камня – то горсть песка. Все может быть оружием».
Едва лишь она это заметила – явными сделались и прочие знаки.
Побитые и подпухшие пальцы, ладони и предплечья со следами от ударов палки, большие пальцы, натертые о шлейки пращи, мозоли от тетивы. Невольники учились сражаться, используя пращи и луки. Только последний глупец не заметил бы этих следов. Или некто настолько самоуверенный, что даже не допускает мысли о восстании.
Здешняя аристократия передала войну в руки солдат-невольников. Наверняка уже много поколений жила она с рабского труда, культивируя благородство воинственных предков и понятия не имея, что такое настоящий бой. Но то, что во дворце никто не знал об истинном масштабе угрозы, лишь подтверждало, что Деменайя права. Род Тростника отозвал шпионов с южных плантаций и ждал развития событий. Во что же он играл?
Что они получат, если дойдет до вспышки серьезного бунта?
А еще Род Буйвола. Если они и правда отступили от…
Только вот – что с того? Через несколько, максимум через десяток, дней Деана отправится на север, домой. Закончит паломничество, возможно, поселится в какой-то афраагре  или отыщет для себя другой путь. Оставит этот дворец, мешок змей и скорпионов, где этот глупый, мерзкий, тупой слепец…
«Стой …»
Женщина в зеркале смотрела на нее со смесью веселья и снисходительности. «Ты и правда намереваешься кружить вокруг того, что наполняет горечью твое сердце? Будь милосердна. Если ты не будешь искренней с собой – то кто же будет? »
Сани  пульсировала в ее венах в ритме ударов сердца. Боевой транс щекотал кожу, искушал, обещал быстрое решение.
Улыбка отражения сделалась печальной. Тут не было простого решения.
«Скажи об этом громко , – приказала женщина в зеркале. – Ну, давай !»
Деана набрала в грудь воздуха и отозвалась на родном языке:
– Я дочь Великой Матери, дыхание Ее – мое дыхание, радость Ее – моя радость, а слезы – мои слезы. Я родилась, чтобы прожить достойно все мои дни и встать перед Ее лицом, зная, что Милосердие – одно из ее имен и что, если я неосознанно согрешу, будет мне прощено. Но если грех наполнит мое сердце и я его приму, то узнаю другое имя Матери. И звучит оно: Справедливость.
Кредо прозвучало удивительно тихо и бледно: даже в глазах отражения появилось презрение.
– Я он’иссарам , женщина с гор, ожидающая суда, – повысила голос Деана. – Я несу частичку души племени, от начал жизни до самой смерти. Я не откажусь от Законов и Чистоты или Чести. Я – дочь Великой Матери.
Она смотрела на собственное отражение, которое, казалось, ожидало чего-то большего. Правильного вопроса.
– Я дочь Великой Матери…
Да. В этом все дело. Я дочь Баэльта’Матран, той, чьи другие имена – Милосердие и Справедливость. А она сказала: «Не станешь ты неволить другого, не возложишь на него вериги и не превратишь в животное». Иссарам не признавали рабства, а торговцы людьми избегали контактов с ними. А теперь на плантациях те, кто чтил Великую Мать, даже если и делали это на свой меекханский, полуеретический манер, готовились к бою.
Считать ли их братьями? Отвернувшись от них – отвернется ли она от Матери?
Верный вопрос звучал: расскажешь ли ты обо всем Лавенересу? Расскажешь ли о мужчинах и женщинах в невольничьих ошейниках, которые под слоем тренированного равнодушия и покорности несут в глазах жажду битвы? Передашь ли ему вести от Королевы Невольников?
Что сделает Сын Огня?
Женщина в зеркале приподняла брови, саркастически кривясь.
«Нет. Что сделает мужчина, который занимает твои мысли чаще любого другого ».
«Неправда».
«Которого ты обвиняешь, что он разбил твое сердце, хотя он и предупреждал, что он – не хозяин своей судьбы ».
«Нет».
«Да. Ты не можешь перестать о нем думать. Ты раз за разом вспоминаешь бандитов, пустыню, пещеру, его руки на твоем теле, скалу под твоей спиной. И ночь, когда он был с тобой в последний раз ».
«Неправда».
«Не притворяйся. Кого ты обманываешь? Себя? Что тебя злит? Ты ведь помнишь, как боялась, когда Око его поглотило. Ты ведь сама говорила, что тоскуешь по переводчику, но он – не только переводчик. Любой, любой в мире остается многими людьми. Ты: Деана д’Кллеан, иссарам, но ведь – и полукровка-меекханка, мастер тальхеров, а еще – Песенница Памяти, Ищущая и та, кто спасла здешнего князя. Ты и правда желаешь получить себе только слепца-переводчика? Это словно бы ты хотела меч, у которого нет рукояти, эфеса или клинка. Ты должна принять его всего ».
«Мне нет до этого дела».
«Правда?  – та, в зеркале, приподняла бровь. – Тогда отчего ты боишься выйти в коридор и встретиться с одной из  этих женщин? »
«Я не боюсь».
«Кого ты обманываешь? »
«Я уеду, он останется. И так это и закончится».
«Конечно. И ты, возможно, когда-нибудь даже о нем забудешь. Тетка наверняка бы так тебе сказала. Но мы говорим не об этом. Вопрос вот в чем: скажешь ли ты ему или нет? Если нет, то восстание наверняка вспыхнет и десятки, а может, и сотни тысяч детей Матери погибнут. Они могут победить, но какой ценой? А может, ты задумаешься, пойдет ли князь по следам своего брата и постарается облегчить судьбу невольников – или же оставит сталь и огонь. Можешь ли ты ему доверять или нет? Оттянет ли он бунт, высылая против невольников армию, или успокоит их мудрыми решениями? »
– Они могут ему не позволить, – произнесла Деана вслух.
«Верно , – отражение глянуло на нее серьезно. – И они наверняка уже это делают, обманывая его шпионов. Но если он не будет знать, в этом окажется и твоя вина. Если Коноверин запылает, а кровь детей нашей Госпожи удобрит землю – виновата будешь ты. Пусть выбор останется за ним. Только так ты избегнешь греха недеяния ».
«Нет».
«Да. Тут дело в доверии. Ты видела его лицо, когда он был лишь слугой князя. Ты видела, что в нем крылось, когда он не носил маску, когда думал, что умрет. Он хороший человек, ему ведомо сочувствие и милосердие. И он не глупец. Он не сделает необдуманного шага – не сейчас, когда запылало Око, а с Севера идут столь необычные вести. Империя будет праздновать поражение врага, покупая шелк, слоновую кость, жемчуга, камни и проедая целое состояние в приправах. Коноверин имеет шанс получить бóльшую часть этого состояния. А Лавенерес найдет способ, чтобы его использовать ».
«Ты обманываешься».
«Возможно. Но отсутствие поступка – порой уже поступок. Ты ведь знаешь ».
«Знаю».
«Я тоже. Я – это ты. Ты приняла решение? »
«Да».
Она встала. Сани  требовал действия, а потому она вынула саблю и провела длинный, изнурительный поединок с несколькими противниками-тенями.
Ей все еще не хватало настоящего звона стали.
Потом она пошла за своей невольницей.

* * *

Рубиновая подвеска указывала ей дорогу в комнаты Лавенереса настолько же верно, насколько стоящее в зените солнце указывает полдень. Каждый, кому предъявляла Деана подвеску, низко кланялся и направлял девушку к соответствующим дверям.
С молодой невольницей, семенящей в нескольких шагах за ее спиной, она покинула Дом Женщин, прошла центральной частью дворца, называемого Садом Просящих, и через четверть часа добралась до Крыла Плача. В этой части здания Соловьи, наверное, имели собственный гарнизон, поскольку не успела Деана миновать и нескольких комнат, как уже насчитала не меньше тридцати воинов. Наверное, это свидетельствовало, что им еще доверяли.
При виде подвески первый же из одетых в желтое низко поклонился и на сносном суанари  предложил стать их проводником. Повел их сквозь хаос комнат, прихожих, коридоров, больших залов, застекленных оранжерей, наполненных пением маленьких фонтанчиков внутренних площадок, проходов между стенами. Если когда-либо в эту часть дворца и прокрался какой убийца, наверняка блуждает тут до сих пор.
Соловей остановился перед неприметными дверьми, поклонился еще ниже и встал рядом. Ну да, он ведь не мог прерывать княжеских занятий в любое время дня и ночи.
Деана вошла без стука.
По глазам ее ударила роскошь: стены, украшенные перламутром и шелком, гигантские окна, паркет из темного дерева. А в центре – ложе, накрытое бледно-розовым стекающим на землю муслином. А еще – туалетный столик с большим зеркалом в раме с фарфоровыми цветами, коллекция ароматических масел на нем, разбросанные там и здесь тонкие батистовые кружева.
Деана охватила все это одним взглядом.
«Женская спальня, – решила она. – Я в женской спальне.
Должно быть, Соловей ошибся».
И в этот самый миг ложе ожило, балдахин разошелся в стороны, и в Деану ударила улыбка. Резкая, словно клинок тальхера , совершенная, триумфальная. Улыбка, ворвавшаяся ей в грудь и рассекшая сердце надвое.
Варала кивнула ей, ласково ведя пальцами по лицу спящего мужчины.
– Ш-ш-ш. Он устал, – произнесла она на мягком меекхе, приложив к губам палец и не переставая улыбаться. – А он должен беречь силы.
Поправила одежды, кипу муслина цветом чуть глубже того, что окружал ложе.
– И что же такое важное тебя сюда привело?
Деана прикрыла глаза. Сани  появился внезапно, транс битвы взывал к ней из глубины души, обещая молниеносно стереть эту улыбку с лица Первой Наложницы, танец смерти и освобождения, свободы и крови. Ох, какая-то часть Деаны знала, что если бы эта женщина могла в тот миг заглянуть под ее экхаар , то заорала бы во все горло. У нее закружилась голова, занемели ладони. Словно она собиралась потерять сознание.
– Нет… – Деана дважды вздохнула, прогоняя из глаз цветные пятна. – Ничего, что не могло бы подождать.
Варала с удивительной быстротой сорвалась с постели и в два шага оказалась рядом с ней. Деану охватил ее сладкий, тяжелый запах.
– Ничего важного? – Улыбка исчезла. – Правда? Это хорошо. Очень хорошо.
Она протянула руку, словно собираясь толкнуть Деану в грудь, но в последний миг остановилась. Странно, Деана ведь даже не коснулась оружия.
– Я говорила тебе… говорила, чтобы ты оставила его в покое. – Вблизи наложница уже не выглядела настолько молодой, как при первой их встрече, она была старше, зрелей, но из-за этого вовсе не казалась менее совершенной. – Он не для тебя. А потому я скажу тебе это отчетливей. Ты никогда не займешь моего места в его сердце. Ты никогда не окажешься опасной для меня, хоть бы ты не знаю как пыталась привязать его к себе чувством благодарности или вины.
Еще одна улыбка рассекла ее сердце.
– Он проведывает меня почти каждый день, ты знала? Он князь, Дитя Огня, последний из династии, которая владеет Коноверином вот уже тысячу лет. А ты? Кто ты такая? Чего ты хочешь? Зачем пришла?
Спящий мужчина забормотал что-то, неспокойно шевельнулся. Варала замерла и оглянулась через плечо.
Деана использовала момент, чтобы поглубже вдохнуть, пригасить шалеющий в ее теле сани , успокоить колотящееся сердце.
«Кто я? Чего хочу? Зачем пришла?»
– Я ависса  на пути в Кан’нолет, – начала она тихо, и – спасибо тебе, Мать, – голос ее не задрожал. – Я хочу вернуться домой. Пришла просить о дозволении покинуть дворец и присоединиться к каравану, что отправится сквозь пустыню.
Наложница замерла, будто услышала вдруг слова на неизвестном языке. Заморгала:
– Хорошо. – Лицо ее выглядело словно вырезанным из мрамора.
Если бы то «хорошо» сопровождала хотя бы легчайшая улыбка, пусть и просто ее обещание, тальхеры  Деаны ожили бы и рассекли лицо Варалы напополам.
Деана развернулась и вышла.

Глава 12

Это случилось в третий раз за последние дни, и казалось, что Альтсин начинает обретать должную сноровку в вылезании из глубокой дыры, в которую всякий раз швыряло его столкновение с Реагвиром. Хотя сейчас было по-другому. Менее… комфортно.
Не открывая глаз, он чуть шевельнулся. Тело отозвалось болью: тупой и всеохватной, словно дюжина мужиков с палками молотила его в последние часы. Зато голова была свежей и ясной, мысли двигались быстро и хищно, словно акула, заметившая в воде раненого тюленя.
Он помнил. Был у Оума. Божка сеехийцев. Сражался с ним. Победил, но Оум не был тем, против кого мог бы встать кто-то извне. Оум был…
Лицом на троне.
А он лежал на земле, связанный. Шансов на бегство – не было.
Но он оставался жив. Удивительно.
Но, учитывая, что и Явиндер, полубожественная сущность, соединенная с самой Эльхаран, не захотел с ним сражаться всерьез, осмелится ли Оум попытаться уничтожить лежащего без сознания вора? Никто не мог предсказать, что случилось бы в миг освобождения из его тела кусочка души Владыки Битв, одного из сильнейших Бессмертных, каких знавал мир. Ни один бог не пошел бы на такой риск в самом сердце своей Силы.
Альтсин надеялся, что все именно так и выглядело.
Вор открыл глаза.
Он находился в зале, в котором они сражались. Стражников не было, зато на троне сидел тот же мужчина, что и ранее, хотя правая его рука бессильно свисала, и он фактически полулежал, словно оставленная кукольником марионетка.
Из того, что Альтсин уже знал, сравнение такое казалось довольно адекватным.
Он пошевелился, взглянул на свои путы. Десятки багровых корней вырастали из пола и крепко его оплетали. Вор не удивился, поскольку…
Черные Ведьмы – Слуги Древа. Черные Ведьмы служат Оуму. А значит, Древо и есть Оум. Ванухии  – тоже Древо. Следовательно, Оум – Ванухии . Живое Древо. Бог, плененный в живом Древе. Отчего бы и нет? Явиндер был проклятущей рекой.
Важнее всего то, что дерево нынче прижимало Альтсина корнями к земле, а намерения его оставались неизвестны.
Знание текло ему в голову не пойми откуда. Проклятие – нет, зачем обманывать: это воспоминания Кулака Битвы, те самые, что вызывали в нем неприкрытое веселье.
А скорее – истерический хохот.
Оум был…
Перед глазами Альтсина промелькнуло видение бурлящего океана, волн, высоких, словно горы, и… гигантского тела размером с небольшой город, ломающего тем волнам хребты с невозмутимой наглостью. Промелькнуло и тут же исчезло, вытесненное здравым рассудком. Ничто настолько огромное не может плавать по морю. Ничто.
– Лежи. Он пытается тебя вылечить.
Голос раздался где-то позади его головы, и вор чуть не свернул себе шею, пытаясь взглянуть на говорящую. Та положила ему ладонь на лоб и прижала к земле. Вовсе неласково.
– Лежи.
Он глянул на нее снизу, замечая морщинистую кожу и космы седых волос, выбившиеся из-под повязки. Но этот голос… этот голос…
– Аонэль?
Она не ответила, просто встала и отошла в сторону. Через несколько мгновений он отказался от попыток поймать ее взгляд. Мышцы стонали, а корни и не думали отпускать.
Он глубоко вздохнул. У него болело все, от пяток до зубов. Вор чувствовал печень, сердце и, кажется, что-то около левой почки. Жалел, что не может себя осмотреть, воображение истязало его картинами синяков и припухлостей, охватывающих каждый сустав, кожа, как ему казалось, пластами сходила с его тела. Знание, как действует избыток использованной Силы на людей, совершенно не помогает, когда Сила приходит, когда ей вздумается, и выжимает тебя как тряпку.
Женщина вдруг появилась впереди, неся глиняную миску. Присела рядом и помешала в миске ложкой:
– Суп из кролика. – Проклятие, это наверняка она, Аонэль. – Ты должен поесть.
Он смотрел на руки, бледные, покрытые сеткой морщин, на лицо, такое знакомое и незнакомое. Он уже видел это лицо у женщины, умирающей на Мече Реагвира, на проклятом клинке, который высасывал из нее силы и жизнь. Те самые скулы, тот самый рисунок челюсти, та самая кожа, обтягивающая лицо так, словно вот-вот могла облезть.
Неважно, кто из тебя пьет: божественный, лишь наполовину сознающий себя меч или умирающий племенной божок, – для смертных нет никакой разницы. Они всегда платят высшую цену.
– Ешь. – Она осторожно влила бульон ему в рот. – Медленно.
Проглотив несколько ложек, Альтсин почувствовал, как распирает у него мочевой пузырь.
– Я должен…
– Не беспокойся. Ты был без сознания пять дней. Можешь и дальше ходить под себя, ему это не мешает.
Очередной глоток встал у Альтсина поперек горла. Он страшно раскашлялся.
– Нет, – рявкнул он, глотнув наконец воздуха. – Нет. Он должен меня отпустить. Пусть этот сукин сын сейчас же меня отпустит!
У него закружилась голова, а горло вдруг словно обожгло.
– Он спас тебе жизнь. Когда бы не он, ты был бы мертв – и уж наверняка полуслеп и парализован. Выкажи ему немного уважения.
Альтсин не стал повышать голос или ругаться. Ледяная ярость, которая раньше уже вливалась в его вены, на этот раз пришла мгновенно. Внезапно он перестал ощущать боль в теле, да и само тело словно исчезло, удалилось от него. Он медленно ответил, четко произнося слова:
– Я не стану ссать под себя, подобно животным. Скажи ему это. Он должен меня отпустить. Сейчас.
– Не…
Корни шевельнулись и ослабили хватку, а Аонэль застыла с ложкой над миской и с полуоткрытым ртом.
Альтсин проигнорировал ее, встал и, не глядя на женщину, шел в ближайший угол. Что ж, если Оуму это не мешает…
Он помочился, чувствуя затылком взгляд, который наверняка смог бы прожечь его насквозь, и вернулся назад. Он был голым, но это его как-то не смущало. Нагота никогда ему не мешала, в Понкее-Лаа молодежь так купалась при любом случае, а кроме того, в глазах Аонэль было что угодно, кроме мысли, что она видит в нем мужчину.
Альтсин уселся напротив, забрал миску и принялся есть самостоятельно. Корни почти исчезли, и только легкие вздутия на полу выдавали их существование.
Лед медленно покидал его тело, а его место занимала тупая боль. Вор уже успел оглядеться, он выглядел лучше, чем подсказывало ему паникующее воображение. Только след от удара ножа на правом боку, широкий и розовый, был новостью – остальное не представляло неожиданности. Суставы припухли, а синяки под кожей придавали ей интересный оттенок, но не стало хуже, чем при прошлом пробуждении. Собственно…
– Что тебя так радует?
– Собственно, я вспомнил, – он заглянул в глаза ведьме, – что в прошлый раз я тоже проснулся голым и в обществе женщины. Забавно.
– Забавно?
– О да. Та была значительно… старше. То есть хоть какой-то прогресс.
Он отложил ложку и выпил остатки супа прямо из миски. Мудрость, которую он обрел за несколько лет странствий по побережью континента, говорила: что бы ни происходило – никогда не утрачивай шанс на теплую еду.
– Гуалара?
– Да.
– Она едва выжила. Во время вашей дискуссии Оуму понадобилась Сила. Не знаю, выйдет ли она из этого.
Известие это пало на него внезапно и… ничего. Альтсин ведь знал; тот крик, который, казалось, он услышал снаружи помещения, звучал знакомо. Он знал – только отодвинул это знание в сторону, чтобы оно не мешало.
– Это кара за то, что она привела меня сюда?
– Нет. Но когда Он тянется к Силе, не смотрит, через кого ее черпает. Она знала, чем ей грозит появление здесь.
– Я полагал, что она уже не Черная Ведьма.
– Черной Ведьмой она остается до конца жизни. – Голос из-за его спины зашумел и зашелестел. – Нельзя в какой-то миг сказать: «Хватит, с этого момента я разрываю все путы, отрезаю корни и делаю вид, что я кто-то другой».
Альтсин ухмыльнулся и проигнорировал этот голос, полностью сосредоточившись на Аонэль. Девушка, которую он помнил, была чуть моложе его, невысокой и худощавой. Представляла собой тот типаж экзотической, сеехийской красоты, который покорил сердца множества мужчин. Служение в долине одарило ее кожей сорокалетней селянки, ладонями, на которых появились первые старческие пятна, и серыми, пронизанными сединой волосами. Только глаза у нее и остались молодыми. Ясными и чистыми, без следа старческой усталости. И – что действительно удивляло – без признаков безумия или отчаяния, которые он мог бы ожидать у того, из которого высосали лучшие годы жизни.
– Ты намерен делать вид, что меня здесь нет? – Шелестящий голос звучал иронично.
– Нет. Но если я верно понимаю, то не имеет значения, в какую сторону я смотрю, потому что в любом случае стою с тобой лицом к лицу.
– И это подсказывает тебе твой разум – или его знание?
Это его удивило.
– Не знаю. – Альтсин снова поразился отсутствию серьезных эмоций: раньше при таком он бы места себе не находил. – Я не думаю, что это имеет какое-то значение.
– Как и я. Порой вы становитесь одним.
– Это неправда.
– Повернись. Я не стану говорить с твоей спиной.
Лицо на троне притягивало внимание, как вулкан, извергающийся в ночи. Вырезанные в красном дереве глаза почти пылали, губы кривились в дикой гримасе, а само оно, казалось, лучилось внутренним светом. Теперь вор даже не глянул бы на человеческое тело ниже.
– Вы становитесь единством. – Губы не двигались, но голос доносился со стороны спинки трона. – Он не хочет этого, знает, чем оно угрожает, но не может противостоять определенным вещам.
– Не думаю. Он хочет меня Объять.
– Нет, глупец. Он не рискнет, потому что подобное плохо закончилось бы для него, у тебя нет знаков, татуировок, что поставили бы барьер, а потому ваши души объединились бы самое большее за десяток дней. То, что ты принимаешь за попытки Объятия, – это шевеление спящего великана, которое, желаешь ты того или нет, встряхивает тебя, как внезапное содрогание кита сотрясает паразита на его спине. А ты тогда сражаешься, будишь его, даже если тело твое платит за такое припухлостями и рвущимися сосудами. И хорошо, поскольку, не поступай ты так, он мог бы Объять тебя помимо своей воли, случайно. Так это действует. Только когда жизнь твоя под угрозой, он сознательно поддерживает тебя, но цена за такое еще больше. В каком-то смысле он – твой пленник, а ты – его. Полное Объятие было бы его концом.
– Скорее, он бы пожрал меня, сукин сын. Раньше…
– Нет. – Голос Оума зазвучал со всех сторон. – Нет! Ты не понимаешь. На Севере существует рассказ об одном из ваших богов, Сетрене, знаешь его? – Деревянная маска, казалось, ждала ответа. – Нет? Это рассказ о том, как он входил в тела животных, а когда нашел наконец достаточно мощное, чтобы удерживать его Силу, оказалось, что он не стал богом в теле быка – а всего лишь быком с божественной силой. Потому что звериное тело навязало ему свою память, свой взгляд на мир и свои инстинкты. Историю эту рассказывают столетиями, изменяя и перелицовывая ее, однако зерно истины, которая в ней содержится, звучит так: душа, соединенная с собственным телом, очень сильна. А скорее – тело, соединенное с душой. Оно помнит все, что с ним случалось, каждый удар сердца и каждое прикосновение ветра к коже. Оно – сосуд. А душа – это вода. Но сосуд придает воде форму. Авендери  носили защитные татуировки по нескольким причинам, и одна из них – это создание барьера, стены между человеком и душой бога. Без такого барьера любое Объятие ставило бы Бессмертного в зависимость от того, кто становился бы его сосудом. Татуировки, сила символов, знаков, привязанная к форме… Вы, люди, видите это и сегодня, но игнорируете как слишком невероятное и пугающее. В определенном смысле ты оказываешь ему услугу, отталкивая его неосознанные, рефлекторные попытки захватить твое тело, но у тебя нет охраны, а потому, хотя он далеко в глубинах и редко всплывает на поверхность, ваши души постепенно смешиваются.
– Пытаешься меня напугать?
– Нисколько. Но задумывался ли ты, каково это: быть человеком? Всякий из вас носит мешок с воспоминаниями, с детства до старости. И воспоминания эти – ваша часть. Если бы ты пережил нападение несбордийских разбойников, резню в родном селе, смерть друзей, похищение и чудесное спасение, когда судно их было перехвачено одним из княжеских кораблей, то наверняка при виде любого из жителей севера ты корчился бы или тянулся за оружием. Пусть даже и мысленно.
– Это очевидно.
– А если бы я извлек воспоминания из твоей головы и поместил туда историю о пиратах из одного из южных городов, которые сделали то, что и несбордийцы ранее: напали, вырезали и ограбили твою деревню, а тебя самого связали и бросили на дно своей галеры? А потом добавил бы воспоминание о бешеных несбордийцах, атаковавших эту галеру, захвативших ее, отомстивших за твою семью, а тебя – в миг каприза либо милосердия – доставивших на берег и одаривших несколькими оргами. Такой себе жест сочувствия сироте. Помни, что я изменяю лишь несколько деталей: лица нападавших и избавителей, которые через годы и так бы стерлись и сделались невыразительны. Но разве в этом случае ты не проставлялся бы выпивкой каждому несбордийцу, встреченному в таверне?
– Возможно.
– Тогда ты видишь, как это происходит. Когда бы он получил вместе с телом и твои духовные связи, страхи, чувство благодарности, уважения, нелюбовь к каким-либо из людей – или, напротив, лояльность и приязнь к ним, – он перестал бы быть собой.
– Хотя он – бог?
– Боги тоже состоят из воспоминаний. Я полагал, что ты уже об этом догадался. Особенно приняв во внимание, что вы потихоньку смешиваетесь.
Вор покачал головой.
– Это ложь, – повторил он упрямо.
Оум вздохнул: звук был такой, словно ветер зашелестел кроной тысячелетнего дерева.
– Ты и правда упрям, словно мул. Что ты увидел, когда входил в эту комнату?
Он припомнил. Легко и быстро.
– Двое стражников перед дверьми, на них были чешуйчатые доспехи, топоры на длинных рукоятях, шлемы, у старшего не хватало двух пальцев на левой руке.
– А когда вошел внутрь?
– Четырех людей. Без доспехов и шлемов, корды, тесаки и ножи. Короткие копья, все удобное для схватки в тесноте.
– Хороши ли оказались бы они в бою?
– Да. У них шрамы от многих поединков на ножах. Тот, что слева, в глубине, был левшой. У того, что справа от него, что-то с коленом, он странно ставил ногу. Но двигались они как люди, для которых оружие – часть тела. Многие носят мечи, сабли и кинжалы, но всегда видно, что чувствуют себя с ними нелучшим образом, словно одетые не в свои вещи.
– Какие картины висели на стенах?
Картины? Он осмотрелся. На кусках досок кто-то нарисовал пейзажи с деревьями ванухии , встающими над кронами леса. Один изображал долину с высоты птичьего полета. Восходы и закаты солнца резали глаз яркой краснотой. Он не заметил их раньше.
Вор мог бы поспорить, что уголки деревянного рта насмешливо изогнулись.
– Это ведь всегда привлекало твое внимание, верно? Сперва люди и оружие, потом оценка, чего стоят они как вероятные противники, исследование окрестностей: что, где и как использовать в случае битвы? А вне этого зала? Не начинаешь ли ты случайно все чаще глядеть на мир как на поле потенциального боя? Не приходят к тебе мысли и чувства, которые не являются твоими?
Альтсин кивнул:
– Возможно. А может, мне в голову приходят глупые мысли, поскольку я их ожидаю? Может, если бы я полагал, что меня одержала Госпожа Ветров, я начал бы непрерывно пускать ветры?
Что-то блеснуло в глазницах маски.
– Ты не одержим. По крайней мере ничем другим, кроме глупости и упрямства. Но благодаря этому ты еще жив. Он не заинтересован захватом этого тела даже ценой смешения ваших душ.
– Правда?
– Правда. Он познал тебя, и ему известно, что дорога у вас не общая. Это могло бы полностью его изменить, а он этого не желает. Не затем он покинул свою реальность, чтобы бродить по земле в теле вора и мошенника. Хотя я много бы дал, чтобы узнать, зачем он это вообще сделал.
Ужасное подозрение мелькнуло в голове Альтсина.
– Он – или же кто? – спросил тихо вор.
– Оглянись и скажи, кто за тобой сидит, дружище. Она несколько лет назад рассказала мне историю. Ту, о матери, Храме Реагвира и его Мече. О том, во что Меч превратили. Собственно, благодаря этой истории я принял ее к себе, поскольку нужен по-настоящему твердый дух и немалое везение, чтобы сделать то, что совершила она. А счастье – вещь бесценная. Но пять дней назад она добавила к истории некую подробность. О ране на руке своего приятеля. Якобы раньше она не считала, что это важно.
Вор невольно сжал кулак.
– Я не почувствовал, когда он в тебя вошел. Сделал он это легонько, и некоторое время его вторжение оказалось затемнено другим, громким и грубым, которое встряхнуло половину мира, что был к такому чувствителен. А последние годы он скрывался почти совершенным образом, хотя мне интересно, имело ли его появление общее с той волной, что прокатилась недавно по миру… Он опередил рождение?..
Оум сделал паузу, и Альтсин вдруг понял. Божок, похоже, полагал, что он имеет дело с авендери  нынешнего Владыки Битв, который после Войн Богов сумел собрать бóльшую часть кусочков своей души в единство и уселся на троне в своей реальности, чтобы принимать почести от смертных с безопасного расстояния. Этому вырезанному из дерева дураку даже в голову не пришло, что может быть как-то иначе. Потому настал шанс получить ответ.
– Ты полагаешь, что Владыка Битв выслал какую-то часть себя с конкретной целью?
– Полагаю, что да. Боги редко это делают, фрагмент божественной души без поддержки армии верных – это лакомый кусок для других Бессмертных. Впрочем, даже и при поддержке армии Империя бросилась бы на него, словно проголодавшийся кот на рыбью голову. Кроме того, пробить дыру во Мраке требовало бы немалой Силы, а выгода могла оказаться мизерной. Но если у него есть здесь… маленькая калитка в виде меча, который некогда служил входом в мир смертных, а кто-то эту калитку приоткроет, то можно пробить Мрак почти без использования Силы и не перебудив притом всех вокруг. Потому-то, полагаю, он и рискнул. – Раздался тяжелый вздох. – Я не слишком много болтаю? Прости, уже века не разговаривал с кем-то, кто не падает предо мной на колени и не ограничивается покорным согласием. Нет большего одиночества, чем одиночество бога, окруженного своими любящими верующими, а потому разговор с тобой – освежающий опыт.
– К делу.
– О том и речь. – В словах его чувствовалась улыбка. – Повторю, он рискнул и перешел, хотя я и уверен, что не ожидал повстречать тебя. Потому что – ну как же? В самом сердце собственного храма наткнуться на потерянное сеехийское дитя и городскую крысу? Он наверняка использовал подвернувшймся случай, будучи уверенным, что войдет в тело кого-то из жрецов. Из них многие носят знаки своего бога на коже, а значит, он был бы в безопасности – в меру. Но ему попался ты… Такой… каприз судьбы.
– А откуда эта внезапная заинтересованность миром смертных? Не лучше ли… не безопасней ли сидеть в своей реальности и принимать почести? Как делал он это раньше.
Оум ответил не сразу, а взгляд его вдруг стал смертельно тяжелым.
– Не всегда, дружище. Время от времени ваши боги тянулись к этому миру: были уверены, что уже пришел момент – или оттого, что питали убежденность, что минута эта уже никогда не придет. В последний раз так случилось каких-то тысячу лет назад, когда открылось Око Агара, Лааль ослабила свою реальность, пытаясь получить новых верных, Галлег почти начал войну с Андай’ей, а Близнецы… Хе-хе, Близнецы готовились изменить свою судьбу. А потом оказалось, что она не была той, кем, как они надеялись, она окажется. К тому же – погибла быстро и глупо. – Голос бога сделался полушепотом, а Альтсин вдруг перестал чувствовать его прижимающий к земле взгляд. – Потом веками храмы сражались друг с другом, аккуратно направляемые невидимыми руками. Резня, погромы, вторжения на чужие территории, священные войны. Со времени нашего возвращения этот мир не тонул в потоках крови, как тогда. И вдруг… Меекхан. Маленькое, соплей перешибить, государство, у которого не было ничего, кроме горсти слабых чародеев, упорства, достойного гранитного валуна, и собственного имени на штандартах. И оно разбивает одну армию за другой, а на Бессмертных опускается страх, потому что – неужели началось? Если они, занятые собственными войнами, проглядели это… Невидимые руки отдергиваются, врата божественных реальностей захлопываются, а сражающиеся друг с другом храмы утрачивают прямую поддержку. И Империя растет в силе, потому что людям надоели бесконечные войны и они переходят под ее крыло. Тогда было не оно. Но, возможно, это начнется сейчас.
Альтсин понял, что именно о таком и вспоминала Гуалара. Старый, умирающий божок бессмысленно бормотал, поскольку ум его отказывал. Пора привлечь его внимание.
Вор набрал побольше воздуха.
– Это не он, – сказал он спокойно.
Конечно, деревянная резьба не дрогнула, но Альтсину показалось, что взгляд ее пал на него, словно тысяча балластовых камней.
– Что: «не он»?
– Это не Владыка Битв, о котором ты думаешь. Не тот, кто после Войн Богов ушел в свою реальность, чтобы зализывать раны.
– Нет?
Это «нет» предваряло тишину, бездонную и ледяную, словно морские глубины.
– Нет. Не все его авендери  сумели собраться назад. Из того, что я знаю, один из них оказался изгнан за Мрак, но не в реальности Бессмертных.
– Да?
Альтсин почувствовал это «да» как дрожь пола и стен. Похоже, он наконец привлек все внимание божка сеехийцев.
– Кулак Битвы Реагвира. Тот, кто сошел с ума после смерти дочери и пытался резней ответить на то, что посчитал своей обидой. Вот кто он. – Вор постучал себя пальцем по черепу. – Он здесь. И знаешь что? В его воспоминаниях я вижу, как ты режешь океан животом длиной в четверть мили. Плывешь, и тебе нет нужды в веслах или парусах. И я вижу многих подобных тебе, как их прибивает к нашим берегам, чтобы грабить, и уничтожать, и загонять людей в глотки ненасытных кораблей с бортами золотыми, бронзовыми, черными и красными. Я вижу… я помню охранительные заклинания, сломать которые стоило жизни многим магам и даже авендери , и вижу, как штурмуют ваши корабли, пока те наконец не отплывают и не бегут за край мира.
Тишина углубилась. Вор не отводил глаз от деревянного лица, потому что ему казалось, что сделай он это, опусти взгляд на долю секунды, прерви молчаливый поединок – и разверзнется ад.
– Я гляжу, и хотя не желаю в то верить, но мне приходится, поскольку, если образ этот говорит правду, – он указал на рисунок, показывающий долину с высоты птичьего полета, – и если соединить линией все внешние древа ванухии , получится абрис корабля. Длиной более четверти мили и шириной в сто пятьдесят ярдов.
Тишина.
Альтсин напрягся. Если Оум не ответит, придется вырываться отсюда, одолевая стражников и наверняка сотню ведьм, пробиваться через половину острова, добираться до Каманы, захватывать какой-то корабль и убегать.
Надо бы успеть до ночи.
– Отчего ты улыбаешься?
Голос бога был тихим и ласковым. И абсолютно спокойным.
– Глупые мысли бродят в голове. – Вор искренне улыбнулся. – Позволяю им – просто так, чтобы время убить. А те воспоминания – они правдивы?
Тишина. Альтсин почувствовал мурашки между лопатками и медленно развернулся. Впервые со времени разговора с Оумом поглядел на Аонэль. Та тряслась, лицо ее покрывал пот, а волосы липли ко лбу. Бог использовал ее как канал для Силы, и она выглядела так, словно вот-вот должна была потерять сознание, но, когда Альтсин наконец перехватил ее взгляд, в глазах ее проступала решимость и отчаянность. Умерла бы за Оума не раздумывая.
– Шторм продолжался десять дней и ночей. Закончился лишь после того, как над миром снова взошел рассвет. – При звуке первых слов ведьма открыла рот. – Не знаю, сколько дней продолжалась тьма, непросто было оценить без солнца и звезд. Вроде бы, как решили после, семь, но для меня это могло продолжаться и месяц. Поставить барьер Мрака вокруг мира… только безумец мог на такое решиться, но она была сильна и бешена… Как же она была сильна. Одним движением ломала любое сопротивление…
Вор глянул на спинку трона. Тени, ложащиеся на резьбу, приводили к тому, что та выглядела… подавленной.
– Мрак создали… изо всех мертвых снов и мечтаний. Мы решили, что отплывем. Бессмертный Флот – название, говорящее о нашей гордыне и спеси больше, чем все остальное, – должен был отправиться на поиски мифической пустой ветви. Я… опоздал. Успел бы, но ваш бог моря решил соединить своих авендери , хотя у него это не слишком-то получилось. Сперва он соединился в четыре, а потом и в две части. Те приняли имена Ганр и Аэлурди, словно бы желали сохранить связь с тем, чем они были раньше.
Ганерульди – имя всплыло не пойми откуда; сопровождало его чувство обиды и оскорбления. Ганерульди – мошенник, лжец и неудачник.
– Мои воспоминания… – Альтсин прикусил язык. – Его, его воспоминания говорят нечто иное. Вас оттолкнули от берегов на много лет раньше.
– От берегов – да. Но не с лица моря. Мы плавали, ожидая и ища иной путь. Порой мы даже поддерживали одну или другую сторону в вашей войне, но тогда Кулак Битвы уже стал безумцем, что уничтожал всё, встававшее у него на дороге, не интересуясь остальным миром. Я сам перевозил отряды Галлега, которые должны были сражаться с тобой… с ним, на юге. Потом… Когда стало понятно, что тут для нас нет места, мы уплыли. Часть погибла по дороге, на океанах внутри миров, в морях, красных от крохотных креветок, поедание которых вызывало расстройство ума, посреди вечных штормов Ошибки Ниссха, в битвах с морскими чудовищами размером с горы. Часть отделилась на много лет ранее, чтобы искать иной путь, задолго до того, как мы прибыли сюда. Потом мы обескровились в глупой, бессмысленной войне, которая стоила нам многих братьев, а когда раздался приказ, мы отплыли искать ветвь, что нас примет.
– Ты остался.
– Не по собственной воле!
Это был шепот, но прозвучал он со всех сторон сразу, встряхнув вора.
– Я дал поймать себя врасплох шторму, который начался, когда Ганерульди пытался соединить своих авендери  в одну сущность – распадался и пытался снова, снова делясь. Я никогда не видел таких волн… Никогда. Они переламывались надо мной, затапливая палубы, и распахивали подо мной бездонные пропасти. А когда пришел Мрак, я потерялся. Не знал, где солнце и луна, а ведь я мог их чувствовать, даже когда они прятались за спину мира. Звезды сделались лишь воспоминаниями, наступила темнота. И в ней я переваливался по океану безумия, которыми стали здешние воды.
Божок замолчал. Пауза затягивалась настолько, что Альтсин начал подозревать, что Оум уснул.
– Это была какая-то гора или хребет. – Голос бога сеехийцев сделался едва слышным шепотом. – Не знаю. Я ударился хребтом, и тот разлетелся. На множество осколков. Примерно за полдня до того, как на небе появилось солнце. Мои дети… мои дети тонули, когда вода ворвалась внутрь. Поднимались все выше, но я знал, что не сумею их спасти. Да. Я был кораблем Бессмертной, кораблем и капитаном вместе. И я их подвел. Остатками сил я нашел остров, вплыл в устье небольшой реки и остановился. А потом земля затряслась в сильнейших корчах, которые только помнил мир, и обрывы вокруг реки вдруг опали, отрезая ее течение. Малуарина сперва превратилась в озеро, а потом нашла себе другое русло, а я… остался здесь. Мои же дети… Мои дети были испуганы.
– Твой… экипаж?
– Нет. Эйхеи . На моем языке это члены семьи: дети, внуки, правнуки. Они были не экипажем, а частью нашего небольшого мирка. Восемь тысяч душ… столько их уцелело. Я… Когда вода сошла, я почувствовал под спиной влажную землю, камни, глину, ил. Болело… так сильно болело… я сотни лет плыл по водам, а теперь камни пытались раздавить мое тело снизу. Я знал, что уже никогда не вырвусь из объятий земли, поскольку это ревнивая любовница, и я никогда не поплыву, свободный, вперед. Я хотел умереть. Ты даже не представляешь, как сильно я хотел тогда умереть.
Тихий всхлип заставил Альтсина оглянуться. Глаза Аонэль были прикрыты, она плакала.
– Но я не мог. Мои дети… они были напуганы сильнее меня, в отчаянии. Не могли прийти в себя, боялись суши, земли, травы, деревьев. Некоторые выбирали смерть. Перерезали себе вены и окропляли мое тело кровью. Ты умираешь, а мы не можем и не желаем жить без тебя, говорили они. Восемь тысяч душ… Мне пришлось жить. Я хотел умереть и одновременно хотел выжить, и это желание бросило вызов предназначению.
Проклятие, на этот раз Альтсин мог поклясться, что деревянное лицо улыбается.
– Тело мое вознесло к небу песнь жизни, хотя никто не думал, что такое возможно. Меня ведь вырезали из живого дерева, которое вдруг вспомнило, чем оно было. Мои ребра-шпангоуты облачились в одежды листьев, мой сломанный хребет вздохнул с облегчением, пустил корни и, вместо того чтобы сражаться с землей, принялся от нее кормиться. Древо ванухии  предстало пред миром, который не был готов его принять.
– Древо?
– Единственное. То, что ты видишь над землей, это не отдельные деревья, но ветви. Все они обладают одним корнем, все – части единого Древа. Меня. Потому я не приношу плодов, не начинаю новой жизни. Не могу оплодотворить себя сам. Но ветер разносил пыльцу моих цветов, а здешние дубы оказались слегка мне родственны. Этого хватило, чтобы возник новый вид, растущий лишь здесь. Анухийский дуб. Я уйду, а мое потомство – выродившееся – будет тысячелетиями шуметь песнями, которые никто уже не поймет.
– А когда ты уйдешь? – Вопрос выстрелил из Альтсина, словно и не он его задал.
– Скоро. – В голосе Оума не была слышна обида. – Ежегодно немало моих слуг отдают жизнь, чтобы я еще немного с ними остался. Но это цена, на которую я соглашаюсь все менее охотно. Сперва в небо устремлялись восемьдесят три ветви. Теперь их – двадцать две. Я умираю, потому что даже боги стареют и умирают.
– Ты не бог. Не такой, как наши. – Альтсин проигнорировал оскорбленное фырканье женщины за его спиной.
– Нет. Не такой. Но вашим богам потребовались все их силы, чтобы заставить нас отступить. И они атаковали каждый корабль отдельно, не осмеливаясь бросить вызов всему Флоту. Меня с ними роднит больше, чем ты можешь понять, Альтсин Авендех, ставший авендери  безумного бога. Знаешь… я только сейчас заметил схожесть… Забавно.
– Ага. Просто со смеха лопнуть. – Вор кисло скривился. – Вместо того чтобы по-глупому радоваться, скажи лучше, отчего ты меня не убил.
– Ох, пока ты лежал без сознания, я об этом подумывал. Ослабление Реагвира – хороший ход. Но я выбрал предоставить ему укрытие и помощь. А теперь? Когда я знаю, кто ты? Убить соотца моих нынешних детей?
Вор раскрыл в удивлении рот.
– Как видишь, не только у тебя есть припрятанные неожиданности. Аонэль, покажи ему Кстадар. Все, что там есть.

Интерлюдия

– Что теперь?
Малышка Канна не ответила. Уже несколько дней, после того как они вышли из пасти багряного великана, она не покидала своей комнаты, пребывая в компании лишь молчащей Иаввы. Йатеха она, казалось, не замечала, что он сперва принимал даже с некоторым удовольствием, но с каждым днем ему было все труднее найти себе место. Сидеть в четырех стенах и пялиться на потолок – такое втягивало его в водоворот мыслей и чувств, которых он любой ценой хотел избежать. Тренировался, с оружием и без, искал успокоения в дневных ритуалах, но, когда это не помогало, выходил в город.
Когда он был здесь в прошлый раз, Понкее-Лаа казался ему обычным большим городом. Гигантским – это правда, полным людей разных народностей, рас и религий, пульсирующим жизнью и трудами, но не отличающимся от других городов, питаемых торговлей и ремеслом, тех, которые им приходилось посещать. Но за несколько последних дней что-то изменилось. На улицах, в лавках, даже в корчмах можно было приметить все более враждебно настроенные фракции. Йатех видел матриархистов, ходящих с кулонами в виде зеленой ладони, и почитателей Реагвира, гордо выставляющих свои татуировки, а между ними немалую группу почитателей прочих Бессмертных, которые обходили две эти фракции как можно дальше. Пока что ни одна из групп не показывалась с оружием в открытую, но, похоже, в моду вошли, несмотря на теплую весну, обширные пелерины и доходящие до земли плащи.
Несколько раз Йатех примечал, что там, где собирались группки почитателей обоих божеств, почти сразу появлялись городские стражники. Пока что этого хватало, однако местная управа, или как там звалась власть в городе, не сумеет выставить по несколько стражников на каждой улочке и в каждой корчме.
Раньше или позже кто-то скажет на одно слово больше, чем нужно, – или бросит косой взгляд, куда не следует, и тогда пелерины и плащи упадут на землю.
Йатех раздумывал, сколько в том, что происходит, их вины. Не так ли прорастает то зерно, которое они, если верить Малышке Канне, посеяли? Если да, то жатва будет кровавой.
Как видно, Канайонесс не было до этого дела. Она закрылась у себя в комнате и делала вид, что мира вокруг не существует.
Через несколько дней такого поведения Йатех вошел к ней, сел напротив и задал вопрос, который его беспокоил с того времени, как они вернулись из красной комнаты.
Но ответа он не дождался, встретив вместо него далекий отсутствующий взгляд. Протянул руку, чтобы коснуться ее щеки.
– Нет. – Она появилась снова, а глаза ее и голос обрели цвет и опасную глубину. – Не мешай мне, не выводи из задумчивости. Я приказала тебе ждать. Терпеливо.
– Запасы моего терпения закончились три дня назад. Город на грани взрыва. Когда начнутся беспорядки, я не сумею тебя защитить даже с ней за спиной.
Он кивнул в сторону Иаввы, сидевшей в углу с поджатыми ногами и выполнявшей серию ошеломительно быстрых упражнений с кинжалами. Белые клинки резали воздух с такой скоростью, что казалось, под веками оставались отпечатки их движения.
Канайонесс как будто некоторое время прислушивалась к доносившемуся с улицы шуму. Быстрым движением облизала губы, словно ящерица, пробующая воздух.
– Страх… много страха. И… нетерпение. Я была далеко… мыслями. Могу… проведывать места, что я недавно посетила, подсматривать, глядеть… Оум сдержал слово, вылечил его… но я не знаю, почему он не отослал его сразу же в путь. На Юге… Дальнем Юге… Там, как и здесь… Страх на улицах. И ожидание.
– Это из-за того, что ты сказала графу?
Она покачала головой:
– Нет. Наверняка нет. Ему такие проблемы нынче не нужны. Проявляется схема… которую я не до конца понимаю… И мне это не нравится.
– Схема?
Ее глаза снова заволокло легкой дымкой:
– Тут и там… беспорядки и война. Чтящие Баэльт’Матран против местного божества. Та… сущность в мече, тот… протобог… мог выбрать себе в качестве противника рыбку и поменьше. Госпожу Войны, Галлега, Дресс, Быка, даже проклятущих Близнецов. Но он натравливает своих жрецов и аколитов на нее. Зачем? На Юге – так же… Агар никогда не вел войн за власть над человеческими душами, а теперь его воины планируют резню среди рабов, которые все как один поклоняются главной богине Империи. В чем тут дело?
Она заморгала, возвращая трезвость во взгляде.
– Ты знаешь ответ на этот вопрос? – обронила она саркастично.
Он качнул головой:
– Ты заигралась… впутала в свои планы Владычицу Судьбы. А она бросает кости на нескольких столиках одновременно с несколькими прочими… игроками. У каждого своя цель. И у каждого – своя, но всюду виднеется тень одной из трех сестер. Китчи, Лабайя, Огевра. Всегда на месте. Только это я и понимаю.
– Ох, – отмахнулась Малышка Канна. – То, что Эйфра станет обманывать, я знала с самого начала. Еще до того, как повстречала Лабайю. Меня не интересуют ее игры, я вывернулась из договора – и она тоже. Мужчина, которого я ищу, прибудет в город, а я приготовила ему достойное приветствие.
– Она может считать иначе. Кроме того… что-то изменилось.
– Что?
– Ты. Ты изменилась. С той ночи, как Иавва пришла за мной. Той, когда…
Она нахмурилась, теряя терпение:
– Та ночь… не была настолько уж важной, как полагаю. Если бы что-то тогда родилось, мир трясся бы и дрожал в своих основах, но – царит тишина.
Йатех прищурился и скривился, удивляясь, как можно быть таким… раздвоенным. С одной стороны – существо столь сильное, что разговаривает на равных с богами, а с другой – девица настолько несообразительная и слепая к тому, что происходит вокруг.
– Тишина? А ты была на улице? Выйди – увидишь эту тишину. Как на поле битвы перед первой атакой. А в городе Агара? Ты сама говорила, что там начинает кипеть. Хотя должна царить тишина. Помнишь? С какого времени оба города движутся к резне?
– Издавна. – Она послала ему специальную, припасенную для развлекающих ее дураков улыбку. – В Понкее-Лаа уже много месяцев Храм Реагвира набирает новых верных, а на Юге… ох, на Юге проблемам с рабами вот уже больше тысячи лет.
– Верно. Но почему это происходит сейчас? В обоих городах одновременно? Ведь когда мы покидали Коноверин, там все шло к лучшему, верно? Мужчина в алом проиграл, на троне должен был воссесть миролюбивый и добрый князь. Тут тоже совсем недавно царил порядок, я помню, что реагвиристы татуировали на себе знак своего бога, но не лезли в драку. Все пошло кувырком в ту ночь. Что тогда случилось?
Улыбка ее превратилась в гримасу сосредоточенности.
– Ты о битве на Севере? Говорят, что вороны так наелись падалью, что не могли взлететь… погоди, молчи. Было много смертей, много душ, вырванных из тел, использовали множество сильных боевых заклинаний. Это их эхо я слышала.
Он помнил, какими новостями город жил несколько дней. Се-кохландийцы проиграли большую битву с возвращающимся на свою родину народом изгнанников. Храмы и часовни Лааль украсились тогда яркими лентами и гирляндами цветов. Жрецы Каллега срезали волосы в знак печали. И все. Никаких религиозных противостояний – хоть, быть может, это потому, что и один, и второй культ в Понкее-Лаа не имели слишком много последователей.
– Ты уверена? Сколько войн и битв вели в мире в последние годы? И сколько отголосков их будило тебя среди ночи? И не только тебя, если я верно понимаю. Сколько раз Владычица Судьбы посылала в те места одну из сестер? Сколько? И сколько раз все начинало клониться к войне, одновременно здесь и на Дальнем Юге?
Он говорил медленно, не повышая голоса и не подчеркивая отдельных слов. Он уже видел такое выражение на ее лице: сосредоточенное и серьезное. Еще не настал момент, чтобы чешуйчатая, ядовитая сущность выглянула у нее из глаз, но ему казалось, что там, в глубине, что-то шевелится, дрожит, словно зеркало вод, тронутое внезапным движением.
– К чему ты ведешь?
Да. Он и правда должен оставаться осторожным.
Он медленно вдохнул и сказал ей.

Глава 13

Мы все откуда-то происходим. Нет ни единого существа, что взялось бы из ниоткуда, ни одного события, которое бы стало существовать само по себе. Всегда есть некое начало. Банальность, содержащаяся в этом утверждении, скрывает более глубокую истину. Ибо что мы сделаем, если окажется, что корни любого из нас, даже те, кого мы презираем и ненавидим, общи? Что самый главный враг – это наш брат?
Корни сеехийцев тянулись в прошлое дальше, чем кто-либо мог предполагать.
Альтсин стоял у каменной стены и вел пальцами по ее плоскости. Старая. Ужасно старая и полуразрушенная. Лишь она и сохранилась поблизости – высотой в несколько футов. Остальные остатки домов едва просматривались над поверхностью земли: просто три дюйма камня, уложенного так, чтобы создавать абрис длинных стен. Он насчитал двадцать прямоугольников площадью восемь на тридцать ярдов. Не осталось никаких следов того, как они делились внутри, а потому на первый взгляд могло показаться, что это остатки сараев для скотины.
И на самом деле ошибка была невелика. Память опять подкидывала Альтсину подсказки, но он вновь и вновь отбрасывал их. Лагеря для рожениц, где женщины выпускали в мир детей так долго, как только могли, и отсылали их на войны за своих богов. А когда становились бесплодны и не могли рожать – брали в руки оружие и отправлялись вслед детям.
Он ударил кулаком в стену, притягивая к себе удивленный взгляд Аонэль.
Это, пожалуй, самая серьезная сила людей, подумал он. Умение игнорировать правду, если она для нас невыгодна. Отбрасывать все, что может выбить нас из равновесия или заставить изменить взгляды.
Альтсин не хотел, чтобы это оказалось правдой. Хотел верить, что эта часть воспоминаний Реагвира – ложна. И что не было сделано то, о чем рассказывал ему Оум, когда Аонэль пошла передать его волю остальным и приготовиться к двухдневному путешествию.
– Мои дети боялись твердой земли, боялись леса, деревьев, ручьев и рек. Но я знал, что они не могут вечно жить в остатках того, чем я стал, словно черви на трупе. Ты даже не представляешь, как непросто было отыскать добровольцев, которые покинули бы мою долину и отправились на разведку. – Тихий смех окружал вора со всех сторон. – Потом согласилась Рауна Гха Нойр. Она… ты бы сказал, что была она офицером, командующим абордажным отрядом. Отважная женщина, умела сражаться, принимала участие во множестве битв, даже знала несколько здешних языков. Из ее отряда выжили восемнадцать человек, но только трое, – вздохнул он, – только трое нашли в себе смелость отправиться на разведку вместе с ней. Так их пугало то, что могло случиться вне долины.
Альтсин кивнул и принялся одеваться. Ему принесли местные вещи: суконные штаны и льняную рубаху, крепкий пояс, онучи и обувь. Сбрей он бороду – и на первый взгляд мог бы сойти за аборигена.
– Рауна взяла оружие, своих людей, запас еды на несколько дней и пошла. Сперва они странствовали вокруг долины – не дальше, чем в половине дня дороги от нее, позже разведали местность вдоль реки, а потом берегом моря отправились на юг. Нигде не встречали людей, хотя находили следы селений, заросшие бурьяном поля, остатки дорог и даже следы одичалых овец и коз. Когда остров покидали, на кораблях не хватило места для животных. Так мы тогда думали.
Вор поправил пояс, надел сапоги и на всякий случай, чтобы дать понять, что слушает, кивнул:
– Вы ошибались?
– Да. Мы очень ошибались.
Что-то в голосе Оума заставило Альтсина замереть на половине движения и внимательно взглянуть на трон.
– Через месяц Рауна направилась на север, в глубь леса. И там она наткнулась на Имили и его женщин.
– Имвили, – сурово вырвалось у него из горла – само собой, бездумно, воспоминания бога проталкивались вперед, словно любопытные дети. Оум был прав, они смешивались с фрагментом души Реагвира все легче и быстрее. – Звался он Имвили из Ганверта. Был авендери , носил татуировки, но никогда не познал полного Объятия. Потерял ногу в битве с венлеггами, и его послали, чтобы охранял один из лагерей для рожениц.
– Так тебе это запомнилось?
– Он… Кулак Битвы сам выбрал его для этого задания. Это предполагалось наградой за верную службу. На поле битвы от безногого авендери  не было бы никакого толка, а в лагере он мог пригодиться. – Альтсин встряхнул головой, сбитый с толку. Знание приходило настолько естественно, словно он вспоминал собственную жизнь.
– Да. И именно это мы и нашли. Лагерь для женщин, чьим единственным заданием было из года в год рожать детей, которых Имвили следовало обучать, чтобы, когда им исполнится четырнадцать, отсылать их на континент. Это были твои лагеря, Кулака Битвы Реагвира, созданные еще до того, как он полностью погрузился в безумие. И потому их приказали смести с лица земли. Все.
Эти слова вора потрясли, хотя, проклятущее проклятие, он должен был лишь улыбнуться и пожать плечами. Это не имело ничего общего с Альтсином Авендехом из Понкее-Лаа.
Но больно было тому, второму.
– Как это?
– Не знаешь? Он не знает? Когда он обезумел и принялся убивать всех на своем пути, уничтожать даже посланников других Бессмертных, было решено его ослабить. Никто не мог захватить те лагеря, поскольку на коже их обитателей горел знак Кулака, а потому выслали солдат, чтобы их уничтожить. Галлег, Лааль и Дресс назначили на эти задания наименее стоящие свои отряды. Дезертиров, бандитов, солдатню, насильно забранную в армию, несколько мелких чародеев. Они не ожидали серьезного отпора, в лагерях находились, главным образом, женщины, немного мужчин, которые должны были их оплодотворять, и множество детей.
Оум замолчал, позволяя, чтобы тишина наполнила пространство между ними, и в этой тишине Альтсин стал отбиваться от навязчивых видений. Это слишком отдаленное прошлое, чтобы иметь значение, повторял он, а кроме того, там были не его люди. Не его женщины, мужчины и дети. Их судьба ничуть его не касалась. Но почему, проклятие, он чувствовал, как ком подкатывает к горлу, а руки – трясутся?
– Мы осматривали следы, – продолжил бог, – а тех было много, хотя после… чистки острова прошел уже год. Часть лагерей застали врасплох, они не ждали нападения, часть захватили после короткой осады. Пленных не брали, целью было лишить Кулак Битвы сторонников, которые возносили бы ему молитвы, и рекрутов, готовых за него гибнуть. Уничтожили обитателей десяти из одиннадцати лагерей. Мужчин, женщин и детей. Всех.
– А последний лагерь?
– Тот, за которым присматривал Имили? То есть Имвили, если ты говоришь, что его звали именно так, я-то не помню точно. Тот лагерь сопротивлялся. Одноногий воитель провел тут свою предпоследнюю кампанию. Под его опекой было десять тысяч людей, из которых примерно треть – недобитки из других частей острова. Он спрятал женщин и детей помладше в лесах и в горах на западном берегу. Из немногочисленных мужчин и тех женщин, которые умели и хотели сражаться, создал стражу. Вооружил детей постарше, тех, кому было двенадцать-тринадцать, которые и так уже завершали военное обучение, – и начал нападать на захватчиков. Леса покрыл сетью ям, падающими деревьями и прочими ловушками, отравлял источники и уничтожал припасы пищи. Стрелял в спины и перерезал горла спящим. Мы должны печалиться, что никто не сложил песнь о его войне.
Альтсин почувствовал внезапный прилив гордости. Гордости за того воина, за его отчаянность и жертвенность. Проклятие! Это уж слишком. Он тряхнул головой: убирайся!
Не помогло.
– Он сражался полгода. Может, и дольше. Отряды Галлега и других богов скоро начали избегать западную часть острова, даже сопровождавшие их чародеи не решались заходить туда с того момента, как Имвили завлек двоих из них в ловушку, захватил и посадил живьем на кол. Но для Бессмертных цель все равно была достигнута, Кулак Битвы утратил источник новых воинов, а те, кто уцелел, перестали ему молиться, поскольку так оно чаще всего и происходит: мы отбрасываем богов, которые равнодушны к нашим страданиям. Потому через полгода они велели своим людям отступить, чтобы не терять их в ненужной партизанской войне. Покидая остров, они уничтожили все, что им удалось найти, и отплыли, чтобы уже не вернуться. Ничего не скажешь? Выглядишь так, словно сражаешься с мыслями – и проигрываешь.
Проигрывал, причем всерьез. Какая-то часть вора поглощала этот рассказ с бóльшим вниманием, чем посвятил бы ему сам Альтсин. И хотя он пытался эту часть себя придавить – не получалось.
– Гуалара рассказывала мне вашу легенду. Об Имили и Руане. Об их поединке и…
– О да! – Хихиканье Оума сотрясло всю комнату. – Нам понадобилась та легенда, чтобы как-то договориться. Они… были чужими – несколько тысяч женщин и подростков из племени, которое говорило на другом языке и почитало другого бога. Хотя тогда они уже не почитали никого. И мои дети – восемь тысяч потерянных и перепуганных душ. Знаешь, как было на самом деле? Рауна провалилась в одну из ловушек, поставленных Имвили. А когда сидела там с ногой, пробитой заостренным колышком, он появился лично, осмотрел ее, узнал, поскольку мои дети были выдающейся красоты, и решил убить. Вот так просто. Она вымолила, чтобы он этого не делал, изобразив одинокую жертву крушения и обещая служить и слушаться до конца жизни. А когда он, обманутый клятвами, вытянул ее из ловушки, Руана воткнула нож ему в живот. Что скажешь?
Альтсин поднял брови и пожал плечами:
– Клятва пожизненной верности и нож в живот? И чему ты удивляешься? Так оно и бывает в любом браке.
Оум захохотал:
– Ну да. Потом пришла буря. Большая и сильная, продолжавшаяся три дня и ночи, а они… лежали в яме под деревом, оба раненые и чуть живые, а когда буря закончилась, уже не имевшие желания поубивать друг друга. Когда Рауна встала предо мной с Имвили, я понял, что это наш шанс. У нас было больше мужчин и лучше с вооружением, но мои дети все еще не желали покидать долину. Кончались припасы, мы начинали голодать, а о жизни на суше не знали ничего, не знали об охоте на местных животных, об их разведении или об обработке земли. Те обладали таким знанием, но им не хватало рук к работе и сил, чтобы защищаться.
– А раньше казалось, что вовсе нет.
– Верно. Но сражения с захватчиками стоили им множества убитых и раненых, и, продолжись они дольше, они наверняка бы проиграли. Потому мы нужны были друг другу, но требовалось и что-то еще, что превратило бы нас в единое племя.
– Магия?
Бог снова засмеялся, причем очень громко. Альтсину казалось, что вместе с ним смеется вся долина.
– Верно. Магия. Самая сильная, какая только бывает. Ты задумывался, что превращает рода и кланы в племена и народы? Что приводит к тому, что ты склонен считать родными людей, которые не одной с тобой крови, иначе выглядят, порой даже говорят на другом языке или почитают другого бога? Истории, рассказываемые детям, друзьям, истории, что выплетаются на сон грядущий. У меекханцев есть пословица: «С Ком Говель – мой род». Знаешь, что она означает?
Уроки истории, которые он получал в детстве, пригодились:
– Под Ком Говель была какая-то битва.
– Не «какая-то», но первая, которая начала историю Империи. Там, на старте своего пути к первенству над остальным континентом, Меекхан впервые поднял оружие во имя Баэльта’Матран и одолел Сестер Войны. Когда ты растешь меекханцем, то слышишь рассказы о первом императоре и о той битве уже ребенком. Потом ты узнаешь истории об осаде Гноувм, о детях Вахили, о семи отважных на мосту, о камне в сапоге генерала. Каждый кирпичик, который создает твое сознание как подданного Империи. Меекханцы в этом диво как хороши. Нынче даже потомки дикарей с Севера или Востока, которые несколько сотен лет назад жили в землянках и плодили детей с собственными дочками, говорят: «С Ком Говель – мой род». И считают себя частью Империи. Потому что именно этим и является народ: не скалой, как говорят некоторые поэты, но пучком веток, связанных общими историями. Сила сказаний – неизмерима.
– И о чем же ты говоришь?
– О? Ты раздражаешься? Ты или он? У нас еще есть время, Аонэль должна найти несколько вещей, – тон Оума сделался на миг раздражающе снисходительным. – Мне тоже нужно было сказание, которое переломит недоверие и покажет другую сторону как равноценную и достойную уважения. Сказание, которое свяжет наши народы. Вот Рауна и рассказала нам историю о поединке с великим воином, что охраняет селение женщин и детей от жестоких убийц, а он поведал своим землякам о битве с благородной воительницей, которая прибыла на остров в поисках места для собственного народа и бога. Ну и конечно, оба говорили о великой любви, вспыхнувшей между ними. А потом им пришлось пожениться, чтобы запечатать связь двух миров.
Альтсин вздохнул, поскольку это было слишком очевидным.
– Нож в животе у них уже случился. А они… – Он поколебался.
– Да. Оказались хорошей парой. У них было много детей. Из того, что помню, любовь тоже не прошла мимо них. История их встречи стала первым сказанием, связывавшим твоих… его и моих детей в один народ. По их примеру поступили и другие. Появилась определенная проблема, связанная с неровным числом полов, а потому через некоторое время брак двух женщин с одним мужчиной перестал быть чем-то необычным. Потом все выровнялось.
Хлопнули внешние двери.
– Аонэль возвращается. Хочу, чтобы она показала тебе кое-что большее, то, что ты наверняка не знаешь о своем госте.
– Что?
– Увидишь. Иначе ты никогда не поймешь, отчего сеехийцы, хоть они и потомки Реагвира, убивают любого его жреца, который осмеливается шагнуть за стены Каманы.
Это были последние слова, которые Альтсин услышал от Оума. А теперь, два дня спустя, после тяжелого похода по взгорьям, заросшим густым буреломом, он стоял перед каменной стеной и сжимал кулаки. До сих пор мог уговаривать себя, что часть воспоминаний, которые он унаследовал от авендери  бога войны, ложна, что видел он какие-то миражи, бред погруженного в слабоумие разума, что не было убийств, резни, хождения по колени в крови или беспрестанных жалоб невиновных, что стихали под лаской мясницкого ножа. По сути, Альтсин хотел верить, что это скорее фрагменты кошмаров, что навещают бога, а не отражение реальных событий. Но теперь?
Вор стоял в месте, где некогда располагался лагерь, в котором женщин содержали как племенных животных, используемых, пока они могли давать миру детей, и смотрел на ведьму, могущую оказаться прямым потомком одной из них.
Слово «прости» так давило ему на язык, что пришлось с силой сомкнуть челюсти – так, что боль в сломанном зубе вернула его к действительности. Это не он должен просить прощения. Не тут и не теперь.
Аонэль смотрела на него спокойно, а ее старое лицо со спрятавшимися между морщинками молодыми глазами не выражало никаких чувств. Она ждала.
Альтсин вздохнул и сел под стенкой, опираясь спиной в холодный камень. Голова его кружилась, в ней галопом неслись сотни вопросов. По кругу.
– Не хочешь ли поговорить теперь? – предложил он.
Во время дороги она отметала любую попытку беседы, даже о погоде. Альтсин знал, что их сопровождают и другие ведьмы, слышал их, но не думал, что именно их присутствие было причиной ее молчания.
– Нет. Но я должна: Оум приказал ответить мне на любой твой вопрос совершенно искренне и настолько хорошо, насколько я сумею, – сказала она спокойно. – Спрашивай.
– Это место, как он его назвал?
– Кстадар. Так называл его Имили.
– Имвили. Ладно-ладно, – вор поднял ладони, словно защищаясь. – Пусть будет Имили. Названия меняются, как и имена. Кстадар…
Слово не пробуждало в нем никаких чувств.
Тут был лагерь для женщин. Один из многих. Где находились остальные?
Спросил об этом.
Она покачала головой:
– Не знаю. Не сохранилось никаких следов или указаний. Это место особенное, поскольку именно здесь Имили провел поединок с Рауной.
– Ты веришь в эту легенду?
– Это легенда, она не должна говорить правду, и только правду. Важно, сколько она значит для нас.
– Верно. Нечто подобное я слышал и из уст Оума. – Альтсин вытянул из мешка кусок лепешки и бутылку местного вина. – Сядь, у меня масса вопросов.
Она села, но угощения не приняла. Альтсин пожал плечами и сделал несколько глотков. Вино было легким, сладковатым, с медной ноткой, совсем другое, чем делают на континенте. Он сосредоточился на его вкусе, чтобы овладеть шалеющими мыслями. Вопросов у него было немало, но самый важный он решил сохранить под самый конец:
– Вы вооружаетесь? Вы, Черные Ведьмы, – подчеркнул он, когда она нахмурилась.
– Откуда… а-а-а, Гуалара. Понимаю. – Некоторое время она играла локоном, навивая его на палец; жест странно не соответствующий морщинам и старческим пятнам на руках. – Одна из последних в поколении, которое посчитало, что мы возьмем на себя тяготы службы, но откажемся от права выбора собственного пути. Да. Мы вооружаемся. Уже столетия долина Дхавии не имела защиты, не нуждалась в ней, Оум был нашим щитом, если понимаешь, о чем я. Но он слабеет, а среди племен время от времени несутся слухи, что он умер. После последней такой вести трое вождей отправились в долину во главе вооруженных отрядов с намерением посадить свои задницы на красный трон, и лишь у ее границ их остановила воля Оума.
– И вы не готовитесь захватить власть после его смерти?
– Готовимся. Гуалара и ее сестры предпочитали делать вид, что этот момент никогда не наступит, что можно вечно бежать наперегонки с неизбежным. Но не мы. Наш остров уже двести лет погружается в болото родовой мести, кровавых налетов и чести, как ее понимает пятилетний ребенок. Всем этим управляют законы, наполовину писаные, наполовину придумываемые здесь и сейчас. Мы утратили над происходящим контроль, хотя сперва это казалось неплохой идеей: найти племенам занятия, чтобы они не смотрели в сторону долины слишком внимательно, чтобы научились жить, когда его… не станет. Но теперь я полагаю, что мы тогда совершили ошибку, позволив трейвиксу  сделаться главной философией действия. Нет, не философией, – скривилась она. – Большинство моих родных даже слова такого не знает. Просто стилем жизни на Амонерии. Только Оум сейчас удерживает все вместе, а когда он уйдет, остров распадется, словно скирда сена на ветру. Потом его покорит тот, кто первым соберет флот побольше.
– Правда?
Она нахмурилась:
– Зачем эти вопросы? Это не твое дело.
– Мое, пока я здесь. Ваш бог даровал мне жизнь, даже узнав, кто во мне сидит, и я теперь пытаюсь понять почему? Что его к этому склонило?
– То, что случилось далеко на северо-востоке. То, что подняло волну, на которую обратила внимание каждая Сила, какую мы знаем. Ищи ответ здесь. Когда волна дошла до нас, Оум проснулся и зачерпнул столько Силы, сколько не черпал никогда при моей жизни. Даже во время нашествия несбордийцев, когда ему пришлось провозгласить камелуури . Многие из моих сестер отдали жизнь в ту ночь, а ведь он не делал ничего – просто напрягал внимание, пробовал изменения в аспектах, что-то искал. А потом взглянул на юг и нашел тебя. Наш бог не верит в такие случайности.
– И приказал меня привести.
– Да.
– А вы желали меня убить?
Она холодно улыбнулась:
– Скажем так, подобные предложения были. О них, скорее, думали. Но Оум приказал. Гуалара могла и не сопровождать тебя.
– У меня создалось иное впечатление. Кроме того, полагаю, что она желала меня проверить. Если бы решила, что я представляю угрозу для вашего бога, попыталась бы меня остановить.
– Возможно. Она достаточно глупа и упряма, а еще полагает, что мы действуем во вред Оуму, но я бы никогда не сказала, будто ее лояльность ослабела.
– А вы действуете во вред Оуму?
– А ты полагаешь, он не знает, что мы делаем? – вопросом на вопрос ответила она. – Что мы могли бы совершить хоть что-то без его знания? Мы не позволим, чтобы остров распался на куски, а потом оказался под несбордийским или фииландским сапогом. Если будет необходимо, мы навяжем порядок силой.
– Вы не справитесь – ни сами, ни с поддержкой меньших кланов. Вас мало.
– Правда? Что ты знаешь об истинной силе, вор? В долине у меня больше сотни сестер и достаточно воинов, чтобы победить даже несколько больших племен, таких как оомни, к’варасы или мои гхамлаки.
– Но все они объединятся против вас.
Она улыбнулась – впервые за эти два дня:
– Вот именно.
Эта улыбка сказала ему все.
– Ох… проклятие.
Такой план пробуждал удивление своей смелостью и безумием одновременно. Победить разобщенные племена одно за другим – или заставить их соединиться в союзе против долины Дхавии, не в навязанном богом камелуури , но направляемых холодным и расчетливым прагматизмом. А что потом? Подождать, пока они изберут вождя, а после принести ему клятву и встать на службу? Предводитель мощной коалиции, в чьем распоряжении вся сила Черных Ведьм, может оказаться достаточно силен, чтобы удержаться на вершине. Так или иначе, но остров сделается объединенным, а ведьмы из долины будут править – напрямую или из-за спины коронованного глупца. Превосходно.
И отчаянно.
– Тысячи вещей могут не удаться.
– Единственные вещи, не удающиеся наверняка, это те, которые никто не пытается делать.
– Мудрость сеехийской ведьмы?
– Мудрость женщины, которая выбрала: отдать лучшие годы своему богу или встать рядом и смотреть, как все, что она любит, гибнет. Ты не поймешь.
Он очень старался найти в ее глазах злость или насмешку, но не мог. Она смотрела искренне и открыто.
– Не относись ко мне легкомысленно, – проворчал он.
– Не отношусь. Оум оценил тебя – более того, он удивлен. Ты сопротивляешься полубожественной сущности, хотя большинство людей давным-давно уступили бы ей. Наш господин сказал, что не понимает, что тобой движет, кроме глупого упрямства, но жаль, что ты не нашел для себя хорошей цели в жизни. Мог бы многого достичь.
– У меня была цель в жизни: хорошо ее прожить и не повиснуть на веревке слишком быстро, но с той поры, как я встретил тебя и твою мать в подземельях храма, пришлось мне, скажем так, заниматься другими вещами.
Они мерились взглядами. Она не опускала глаз:
– Если хочешь о чем-то спросить – спрашивай. Я обещала Оуму, что буду искренней.
– Хорошо. Она… – Альтсин колебался. Проклятие, в уме он вел этот разговор сотни раз и никогда не чувствовал сопротивления, когда намеревался это произнести. – Она знала, что случится, когда приказывала мне вытереть ладонь о рукоять? Знала ли, что меня может одержать нечто вроде Кулака Битвы?
Взгляд Аонэль смягчился:
– Знаешь, я ожидала другого вопроса. – Она странно улыбнулась. – А ответ: я не знаю. Моя мать тоже служила Оуму. Была одной из наших ведьм, которые отправились за границы острова, чтобы исследовать остатки древних времен. Она находилась в Понкее-Лаа, глядела на процессию Пути Воина. А здесь, в Камане, расспрашивала у жрецов Реагвира, удастся ли ей приблизиться к их божественному Мечу. Они договорились встретиться с ней, но на встречу она уже не добралась. Полагаю, вашему храму как раз понадобилась жертва, а моя мать сама пришла к ним в руки.
– Это не мой храм.
В ее глазах зажглись искорки веселья:
– Ну, знаешь, как раз в твоем случае… – и не закончила.
Он проигнорировал ее сарказм.
– Твоя мать искала артефакты, оставшиеся после Войн Богов, по поручению Оума? Как и Гуалара? И другие ведьмы?
Она кивнула.
Он понял, что Аонэль заместила ее в череде женщин, служащих умирающему божку и отдающих ему бóльшую часть своих жизненных сил.
– Это тоже трейвикс ? Ты приняла обязанности после матери, потому что так приказывала честь рода?
Взгляд ее стал насмешливым:
– Нет. Мне не было нужды ничего делать или доказывать. Я сама хотела. А если ты до сих пор не понял, что если ты господин собственного тела, то можешь сделать с ним что пожелаешь, а также посвятить его тому, что ты посчитаешь важным, – значит, ты никогда этого не поймешь.
Он ответил гримасой, которая изгнала насмешку из ее глаз.
– Говоришь, господином собственной жизни? Делать что пожелаешь? А я полагал тебя мудрой девушкой.
Она опустила взгляд.
– Ну так как было с твоей матерью? – нажал он. – Она знала, что со мной случится?
Вопрос отразился от тишины – и исчез в кустах.
– Не знаю, – ответила Аонэль, помолчав, почти шепотом. – Не могу поклясться, что она не знала. Она исследовала древние артефакты, у нее хватало знания, которое могло бы удивить даже величайших ученых. Она не могла быть уверена, но, возможно, надеялась, что некая часть Реагвира перейдет через Меч и наведет порядок со жрецами. Покарает тех, кто ее истязал. Отомстит. Может, думала она именно так. Не знаю.
Альтсин взглянул на свои руки, невольно сжавшиеся в кулаки. Это был не тот ответ, которого он ожидал, не после стольких лет странствий, бегства, сражений с тем, что он носил в голове. Желал бы ясного: «Да – знала, и теперь можешь нассать на ее могилу» или «Нет – понятия не имела, и ты не можешь ее обвинять, тебе просто не повезло, а потому ступай и отвесь пинка под зад Владычице Судьбы».
– Ничего больше я от тебя не узнаю, верно? – прохрипел он.
– Я поклялась говорить правду, а не лечить разодранную душу вора, которого я встретила в подземельях храма и попросила, чтобы он убил мою мать. А значит, я говорю правду. Цени это.
Он взглянул ей в глаза. У жестокости много лиц, она часто скрывается под маской правды и искренности, но Аонэль смотрела на него с истинной печалью. Вор глотнул из бутылки, опорожнив ее в несколько глотков.
– Какого вопроса ты ждала? – спросил он коротко.
Она, удивленная сменой темы разговора, вздернула брови.
– Не делай такого лица. – Он откашлялся и сплюнул на землю: святое место или нет – в этот момент значения не имело. – Мы можем сидеть здесь и жалеть себя до самой сраной смерти – или можем попытаться жить дальше. Ну? Какой вопрос я должен был, по-твоему, задать?
Она вдруг улыбнулась удивительно молодо, по-девичьи:
– Он сказал, что так с тобой и будет. Что ты – камень, катящийся с горы. Что ты не оглядываешься на то, что миновало, и не теряешь времени на расчесывание ран. Твой вопрос казался мне очевидным: как избавиться от него в голове?
– И при этом не сбрендить и не помереть, – добавил Альтсин. – Знаю, что для Оума это, возможно, мелочи, но для меня – весьма существенные нюансы.
Она сделалась серьезной:
– Как и для него. И потому ответ на этот вопрос может тебе не понравиться. Но… не прерывай! – Она подняла ладонь в жесте, призывающем к спокойствию. – Это возможно. Тяжело и опасно, но возможно. Говорю же – не прерывай! Но, прежде чем я решу, отвечать ли тебе, я должна тебе кое-что показать.
– Очередные легенды и истории?
– Верно, – она вытянула из-под рубахи висящий на плече предмет, который выглядел как ушко фарфоровой чашки. – Но это важный рассказ. Он может тебе объяснить, отчего мы до сих пор убиваем жрецов любого бога из тех, кто был вовлечен в великую войну.
Она бросила ему подвеску. Уже в миг, когда вор к ней притронулся, он понял, что этот бесформенный овал с неровными стенками – фрагмент кости. Выглаживаемой и полируемой столь долго, что она начала напоминать изделие гончара, покрытое затем лаком, придающим ей отблеск настоящего драгоценного камня.
Предмет был пару дюймов диаметром. Многовато для кольца, маловато для браслета. Альтсин глянул на Аонэль, приподнимая брови.
– Здесь, – она обвела пальцем свою глазницу. – Не нужно слишком многого, чтобы получить такой симпатичный круг.
Обработанная кость черепа. Вор сжал ее в руке – кость была тверже, чем он предполагал, – и вслушался в собственное тело, в то место между лопатками, которое всегда давало знать об используемой Силе. Ничего. Это точно не был амулет, насыщенный магией.
– Что она такое?
– Напоминание. Об одном из тех, кто прибыл на остров во времена Имили. Погиб в лесной схватке, получив стрелу в живот. Его тело бросили на костер с несколькими прочими и сожгли. Только это от него и осталось. Фрагмент недосожженного черепа.
Альтсин крутил овал в пальцах. Не почувствовал ничего особенного: ни отвращения, ни потрясения, ни ярости на мертвого уже тысячелетия бандита. Бездна стольких веков очистила этот фрагмент черепа от эмоций, какие тот должен был пробуждать.
– Зачем ты его носишь?
– Чтобы помнить, что могут делать с людьми боги.
– Ваш тоже?
Она покачала головой, а на ее сморщенном лице появилась мрачная улыбка:
– Именно он повелел нам носить эти напоминания, собранные с полей тысяч битв. Оум никогда не приказывал нам татуировать свои знаки на коже, а к камелуури  обращался по необходимости и лишь когда на остров нападали. Для него способ, каким здешние Бессмертные соединяются со своими верными, непонятен: клеймение, словно скота, навязывание силой собственной воли, Объятия… Эйхеи  – это не экипаж, но семья, собственные дети, внуки и правнуки. Он не сумел это понять, как не сумел понять, отчего люди не бунтуют против того, что их так воспринимают.
Вор дотянулся до украденных у Реагвира воспоминаний:
– Некоторые бунтовали.
– Да, но какую цену заплатив? Когда погибли девять из десяти обитателей мира, а у прочих не сохранилось ничего – даже воспоминаний о нормальной жизни. Это был не бунт – всего лишь отчаянный прыжок в пропасть животного, у которого не осталось пути к бегству. Ты даже не можешь представить хрупкость того, что осталось от тогдашних народов под конец той войны. Когда мы соединились с обитателями лагеря Имили, труднее всего было убедить их в простейших вещах. Что им нет нужды каждый раз просить позволения, чтобы поесть, поспать или сменить одежду, или что они могут уйти, когда захотят. А еще сложнее было уговорить их, чтобы они отважились полюбить собственных детей. Что никто тех у них не отберет.
Альтсин вздохнул:
– Меня начинают утомлять слезливые истории. Это было три с половиной тысячи лет назад и происходило во время войны с тварями, рядом с которыми твой Оум – просто милый старикан. А это, – махнул он рукой, – просто кусок кости какого-то несчастного сукина сына. Понимаешь, что я хочу сказать? Ваш бог может корениться в прошлом, вспоминать старую славу и страдать над временами, которые уже миновали, – но для меня важно только настоящее. Здесь и сейчас.
Ведьма улыбнулась, и он впервые почувствовал настоящее беспокойство.
– А ты уверен, что здесь и сейчас – важнее всего? Нынешний день, именно этот час, этот кусок хлеба – и ничего больше? Философия, достойная крысы, – нет, прости, не крысы – они ведь заготавливают запасы и устраивают гнезда для молодых. Твоя проблема коренится в тех самых временах, что и та подвеска, которую ты держишь. Из тех времен происходит и мой народ. Как, впрочем, и твой. У всех нас там… корни. Потому не бормочи мне насчет сегодняшнего дня, потому что день вчерашний пнет тебя в задницу так, что ты и зубы выплюнешь.
Ну, похоже он сумел ее разъярить. Улыбнулся:
– Я жду остального. Ты показала мне свой… амулет, посвятила еще один рассказ тому, что во времена Войны Богов все было плохо. Забываешь, что мне нет необходимости выслушивать истории, потому что все у меня в голове, – он встал. – Этого сукина сына, который делился со мной воспоминаниями, метал их в меня, словно части четвертованных трупов! Лагеря для женщин? Тебе стоило увидеть резню, что устроил он и другие боги, улицы, залитые кровью по щиколотки, города, сжигаемые до голой земли, ножи, работающие день и ночь! И знаешь, что хуже всего?! Знаешь?!
Не пойми когда, но он оказался на ногах, с кулаками, вскинутыми, словно для удара.
– Я получал эти его воспоминания как собственные и ничего, совершенно ничего тогда не чувствовал. Понимаешь?! Я смотрел на детей, которым резали глотки, и подгонял людей, чтобы они успели до восхода солнца! Я разжигал костры под схваченными пленниками и приказывал солдатам греться подле них, чтобы не тратить дрова зря. И не чувствовал ничего, потому что они были навозом. Были не моими людьми, а значит, не были ими вообще! Понимаешь?! И когда я пробуждался из этих кошмаров, я чувствовал себя так, словно меня оттрахал весь миттарский флот. Понимаешь?!
Он развернулся и влупил кулаком в стену так, что у него потемнело в глазах.
– Этот твой… – выдохнул вор сквозь стиснутые зубы, – твой Оум никогда не поймет, с кем он сражался. А потому не корми меня историйками об обиде и страданиях. Мы почитаем сукиных детей, для которых значим не больше, чем грязь на подошвах их сапог. А они расселись на тронах, выстроенных из лжи и фальши, и довольно ухмыляются. Мы рисуем на стенах храмов авендери  как одержимых божьим духом лучистых юношей и вдохновенных девиц, а не как татуированных от макушки до пят безумцев, которые суть наполовину безвольные инструменты, одержимые богами. Мы описываем Нежеланных как стаи демонов, питающихся человеческим мясом, хотя это наши Бессмертные сожрали бóльшую часть человечества в мире. Мы ткем гобелены великой войны между Порядком и Хаосом, Истиной и Ложью, Добром и Злом и забываем пояснить, кто именно стоял на стороне Тьмы. Один из них сидит у меня здесь, – он стукнул себя пальцем в висок, – а ты приказываешь ему думать о будущем? О каком будущем?! У меня нет никакого гребаного будущего, как нет и прошлого! С тех пор…
Она попыталась его прервать.
– Молчи! – рявкнул он. – С тех пор как он впервые дал о себе знать, каждый мой день похож на предыдущий: одной ногой в безумии, другой в страхе, понимаешь? Я стою, раскорячившись, над пропастью, и только то, что я злой и упрямый дурак, не дает мне туда свалиться!
Он снова ударил в камень второй рукой, с такой силой, что боль и онемение отдались в плечо. Склонился, уткнулся лбом в остатки стены. Несмотря на вечер, казалось, что они излучают тепло.
– И то, что ты боишься Объятий и соединения с божественным фрагментом души, – раздалось за его спиной. – Кулак Битвы, впрочем, тоже этого не желает. Объятие должно быть Объятием, а не смешением. Только не начинай рыдать мне в подол: ты говоришь все это женщине, которая родилась двадцать четыре года назад, а ее тело теперь в два раза старше – и которая наверняка умрет в ближайшие лет десять. Я не стою над пропастью – я туда падаю. А потому не жди от меня сочувствия, ведь я знаю, за что плачу своей жизнью. Кроме того, тебе все равно придется воспользоваться моей помощью, у тебя просто нет другого выхода.
– Нет? – горько рассмеялся Альтсин. – Правда? Оум проговорился, что татуировка – это барьер между душой человека и душой бога. Нечто, что отвращает или на время останавливает смешение. Я мог бы попросить украсить свою кожу такими татуировками, которые носили авендери . Помню их до мельчайших деталей. В Понкее-Лаа их сделает мне любой. А потом – можно перестать сражаться. Чтобы дошло до Объятий, необходимо согласие обеих сторон, а я бы ему его дал. И тогда мы могли бы заключить договор, разрешение использовать это тело в обмен на помощь с битвой против остального мира. Что скажешь?
Лес вокруг долинки наполнился испуганной тишиной.
– А? Я спросил: что скажешь? И я, девушка, обращаюсь не к тебе, а к твоему богу, который наверняка нас слышит. Мне надоело убегать и уклоняться. Всякий желает меня убить или прогнать. Если так, то, возможно, стоит перестать трясти кубком и посмотреть, какие кости выпали?
Стенка покрылась каплями росы, а воздух вокруг Альтсина внезапно загустел от мороза.
– Аонэль, прошу, не используй чары, – прошептал он. – Они на меня дурно влияют. А если твои сестры присоединятся, ты можешь заставить его показать, что он сумеет, – а я не стану сопротивляться. Клянусь.
Хватка холода разжалась. Зато голос ведьмы был словно ледяная сосулька, приложенная к затылку:
– Если позволишь ему Объять, судьба твоя будет хуже смерти.
– А теперь я живу как император, верно? Роскошь и свобода, да? Обзавидуешься. – Он медленно развернулся, поскольку что-то говорило ему: любое резкое движение превратит окрестности в ад – и взглянул на ведьму. Она прищурилась, а ладони ее, казалось, ткали материю из танцующих между них теней. – Кроме того, девушка, бóльшая часть моих воспоминаний – это воспоминания авендери : не самого Реагвира, а мужчины, который носил его в себе целые годы. Это не была плохая жизнь, уж поверь. Я все чаще подумываю о том, что она получше той, которая у меня нынче. Ты можешь перестать играть Силой? Я чувствую некоторое беспокойство.
Он не был уверен, но она ведь не знала об этом, а потому тени исчезли из ее ладоней, а вор улыбнулся со скрытым облегчением. Похоже, сражаться они не станут. Кроме того, взрыв злости и гнева подействовал так, словно он сбросил с себя старые обноски или прыгнул в воду. Альтсин чувствовал себя странным образом очищенным.
– Ты обещала мне искренность, потому я отвечу тем же. Не люблю иметь долги. – Он потянулся в мешок и вынул еще одну бутылку. – Я боюсь. Все время живу в страхе, что однажды проснусь, а меня не будет. Я цепляюсь за воспоминания о самом себе уже несколько лет, и каждый новый жест, ассоциацию или чувство стараюсь сравнивать с ними, проверять, схожи ли они.
Она не ответила, всматриваясь в него щелками глаз.
– Это путь в никуда. Кроме того, когда я смотрю на того глупого молокососа, каким я был, в голове у которого держались только пьянки и деньги, – мне порой хочется ухватить себя за башку и набить себе морду. Мне нужно идти вперед, а единственный путь, открытый для меня, это избавиться от этого гада или надеть доспех из татуировок.
Она кивнула, и вдруг весь мир словно отступил, перестал прижимать его к земле. Внимание Черных Ведьм и их бога тоже исчезло.
Аонэль прикрыла глаза и медленно раскачивалась теперь вперед-назад. Вор спокойно сделал несколько глотков из бутылки. Разговоры с богом всегда затягиваются.
– Оум решился. Скажет тебе, как от него избавиться. У тебя будет десять дней, чтобы покинуть остров. Если ты не сделаешь этого, мы станем сражаться. Ты согласен?
Вору не было нужды задумываться над предложением. Монашеская сутана и так начинала ему надоедать.
– Согласен.

Глава 14

Море шумело, лизало пляж мелкими волнами. Деана сидела на песке и не отрывала взгляда от воды. Бесконечность. Терпеливость. Спокойствие. Она словно смотрела в лицо божества. Не Близнецов Моря, капризных, злобных детей, но достойной сущности, что старше мира, той, которая знает, что поспешность – отец глупости и что все приходит вовремя.
Словно она стояла перед лицом Матери.
Было странно, что ей пришлось сбежать из дворца, чтобы отыскать это место. Раньше она видела только порт, грязный и вонючий, словно рубаха старой шлюхи, и шумный, словно ее же пьяный смех. То море, если можно было его так назвать, прятавшееся между брюхами кораблей, выглядело жирной похлебкой, приготовленной из объедков, найденных в канаве. Но теперь, на пляже в миле за городом, над бескрайностью вод, жмущихся к горизонту, она знала, что начала с неправильной стороны. Словно, осматривая породистого коня, сосредотачила взгляд на том месте, где на его шкуру присел овод. Для моря порт не значил ничего, хватило бы одного крупного шторма или огромной, словно гора, волны, встающей со дна, чтобы в один миг смыть всю эту мерзость с берега.
Вот только зачем?
Бесконечность. Терпеливость. Спокойствие.
Всему придет свое время.
Деана прикрыла глаза, вслушиваясь в ласковый шум. Это ли ждало в конце дороги всякого Ищущего? Она помнила нескольких человек из афраагры , которые отправились в паломничество и вернулись измененными. В их глазах поселился покой, движения утратили нервную поспешность, улыбки сделались раздражающе снисходительными. Я лишь маленькая волна в бесконечном вечном танце. Но это не означает, что я менее важна, чем те, кто был предо мной, – или те, что придут следом.
Именно такие дары приносили медитации в Кан’нолете. Как и наблюдение за монотонным колыханием моря.
Миновало двадцать восемь дней с момента, когда она покинула… сбежала из дворца. Взяла лишь самые необходимые вещи, одежду, немного денег, оружие. Над тальхерами  она на миг заколебалась, но ведь, в конце концов, она же была их владелицей. Танцевала с ними месяцами, дала новые ножны, рукояти их несли оттиски ее ладоней. Наконец – теперь она уже могла и ухмыльнуться этому воспоминанию – холодный прагматизм победил порывы сердца, потому что человек без оружия – свободен лишь наполовину.
Деана покинула дворец ночью и до рассвета кружила по городу. Следующий день провела в караван-сарае, на виду, в поисках места для постоя, расспрашивая о первом караване, который отправится на север. Не рассчитывала, что найдет его, время путешествий еще не началось, но ей нужно было что-то делать, нужно было двигаться. Если бы она остановилась хотя бы на миг, ее настигли бы мысли, которые она предпочитала оставить позади.
Она стискивала зубы, маршировала между караван-сараями, а все, даже вооруженные до зубов ветераны сотен странствий по пустыне, уступали ей дорогу. Люди-то все понимают без слов, а ее жесты, походка, все тело говорили…
Она предпочитала не знать, что они говорили.
Наняла три комнаты в трех разных местах, заплатив за несколько дней вперед, демонстративно поговорила с разными воинами иссарам, выпытывая, не найдется ли у тех место в их подворьях, и как только солнце спряталось за стену гор, выскользнула в порт. Длинные нити дворцовой паутины должны спутаться в караван-сараях в узел, а прежде чем кто-либо его распутает, она найдет себе безопасное убежище до того времени, как отправится в обратный путь.
Следующую ночь она провела неподалеку от порта, в кварталах, куда даже Соловьи входили как минимум вшестером. Это было ее махиюри  – время испытаний, немая просьба к Матери, чтобы та указала дорогу. Захоти богиня, чтобы она, Деана д’Кллеан из племени д’яхирров, закончила свое паломничество тут и теперь, она наверняка бы возбудила в сердце местных бандитов несгибаемую отвагу. Именно потому Деана несколько раз останавливалась в подозрительных закоулках, прислушиваясь, как наполняет их тишина, набрякшая угрозой. Может, причиной тому была ее рука, которую она держала на высоте лица, готовая снять экхаар . Легенды о шалых воинах иссарам, ищущих смерти в битве до последнего дыхания, оставались живы на Дальнем Юге.
Та ночь была полна разочарования, но тетка Деаны всегда повторяла, что махиюри  – это крик и топанье ножкой разочарованного ребенка. Богиню нельзя заставлять, чтобы она указала тебе пальцем, какую дорогу ты должен выбрать. Ведь величайшим ее даром людям была как раз свобода выбора.
Но в этом отчаянном путешествии имелся еще тот положительный нюанс, что шпионам из дворца, даже если кто из них и встал на след Деаны, отважившись ступить за ней в воняющие грязью и смертью улочки, вместо того чтобы выслеживать ее, пришлось бы заботиться о куда более важных вещах. Например, о сохранении собственной жизни.
Если, конечно, – и эта мысль была странно кисло-горькой на вкус – кто-то вообще решил озаботиться ее выслеживанием.
А потом она нашла деревеньку рыбаков, чьи обитатели с ласковым фатализмом приняли то, что она заняла один из заброшенных домов, словно присутствие воительницы с закрытым лицом было для них чем-то совершенно обычным. А она открыла для себя силу умиротворяющего шума моря, длинных медитаций, молитв на восходе и закате солнца и тренировок.
После одной из яростных тренировок, которую она прервала, когда поняла, что стоит по пояс в воде и сечет клинками волны, Деана на некоторое время застыла, мокрая с головы до ног, задыхаясь, с оружием в обеих руках. Потом она вышла на берег и впервые за многие годы проговорила весь кендет’х , все молитвы, чье значение она некогда не до конца понимала, но которые теперь сделались для нее предельно прозрачны.
Мы те, кто мы есть. И так уж оно и останется.
В деревеньке, расположенной в миле от города и состоящей из дюжины занятых и полудюжины пустующих халуп, что были выстроены из принесенных волнами обломков, жили невысокие темнокожие люди, чей суанари  мягко пощелкивал простыми словами и выражениями. Обитали они на берегу моря издавна, как рассказал ей один из старых рыбаков, – с того момента, как солнце впервые взошло над миром, протирая удивленные глаза. А если море и забирало порой их дома, сети, достаток, то они начинали сначала, выстраивая селение в другом месте, чтобы утром и вечером уплывать на глубину в долбленках, состоящих из двух соединенных корпусов, и ловить… не ловить, а принимать дары Близнецов, а после обменивать их на вещи, которые сами рыбаки не умели изготовить. И, естественно, радоваться жизни.
Рыбаки приняли ее так, как принимали все, что приносило море, а она ведь пришла с пляжа. Закрывала лицо? Морю не должно объяснять свои дары. А она нашла спокойствие, внутренний ритм, она училась терпению. Впервые за месяцы ей не казалось, будто кто-то за ней наблюдает, оценивает, пытается использовать в собственных планах.
Кендет’х  же всем своим мелодичным звучанием и ритмом, какой он навязывал дням и ночам, приносил успокоение. Она открывала его наново – каждую из шестисот двадцати двух молитв. Деана успокаивалась.
Теперь она была просто ависсой  и вот уже много дней ждала знака от Матери.
Отголоски событий в Белом Коноверине добирались до нее благодаря тем, кто два раза в день перегружал из лодок в бочки свежую рыбу, отвозя ее в порт.
Случился Танец Любимиц, когда восемь избранниц Варалы провезли по городу на спинах слонов – естественно, с лицами, спрятанными под вуалями. Народ приветствовал девушек радостью и шелковыми шалями, бросаемыми под ноги животным.
Князь проехал вдоль стен на спине у Мамы Бо и кидал в толпу мелкие золотые монеты.
Аф’гемид  Буйволов был назван предателем, поскольку трижды не явился после призыва из дворца.
Сплетни, невесть кем распускаемые, говорили, что Лавенерес еще не выполнил своей обязанности ни с одной из Святых Девиц.
В городе призывают к оружию отряды нуавахи , а для слонов пошили новые доспехи.
Две плантации сожжены рабами дотла.
Аф’гемид  Тростников был вызван во дворец.
Отряд Соловьев, насчитывающий тысячу всадников, отправился, чтобы подавить бунт в зародыше.
Жрецы Огня провозгласили, что у Камня Пепла было видение пламени, которое выйдет из Ока, чтобы вернуть справедливость и покарать грешников.
Князь издал закон, согласно которому любой невольник, что сбежит и год, один месяц и один день не будет схвачен, получает свободу.
Из тысячи всадников, отправленных на юг, вернулись двести. Рабы устроили им ловушку на узкой дамбе, пересекающей подмокшие поля, где кони увязали по брюхо. Секиры, пращи, простые луки и примитивные пики сшибли большинство Соловьев, а их сабли, копья и доспехи усилили армию бунтовщиков.
Еще восемь плантаций, рудник в Дивирсе, ткацкие и красильные мастерские в том же регионе сгорели дотла. Армия невольников росла изо дня в день и якобы насчитывала уже десять, двадцать, пятьдесят тысяч человек. Командовал ими вроде бы лейтенант меекханской армии, Кахель-сав-Кирху, демон с каменным сердцем и с душой черной, словно смола. Это он сжег живьем тридцать благородно-рожденных владельцев плантаций, а управителей рудника отослал в самые нижние штольни и приказал завалить за ними туннели.
Аф’гемиды  Тростников и Соловьев объявили полную мобилизацию, во всех ахирах  вооружали всякого, даже младших Птенцов и Прутиков, даже слуг.
Два отряда Буйволов из Верхнего Ренета были побеждены в битве под городом. Армия рабов получила тысячу мечей, панцирей, шлемов и щитов.
Аф’гемид  Буйволов провозгласил, что Лавенерес может оказаться не истинным князем, а его право на трон должно быть подтверждено всей иерархией Храма Огня, поскольку победы взбунтовавшихся рабов свидетельствуют о гневе Агара.
Деменайя исчезла, и никто не знает, где она теперь.
Князь проводит дни в пирах и пьянстве, не заботясь о судьбах княжества, а воззвания от его имени издает королевский отравитель вместе со своей любовницей Варалой.
Святые Девицы все еще остаются девицами, поскольку Лавенерес не может исполнить свои обязанности.
Обрар Пламенный, великий князь Камбехии, ведомый святым гневом самого Агара, победил невольников, которые взбунтовались в его землях, и утвердил там порядок.
В Белом Коноверине некоторые районы сделались небезопасны для свободных людей. Ночью те, кто носит ошейники – причем из каждой касты, выходят из своих домов, собираются на улицах, шепчут, злоумышляют, строят планы, копят оружие и вслушиваются.
Вслушиваются в вести из-за стен.
На протяжении десяти дней все плантации, расположенные дальше тридцати миль от города, сгорели, а их владельцы оказались убиты.
В армии невольников уже сто тысяч человек.
Князь не выходит из дворца, лишь пьет и предается разврату, однако, дабы опозорить Агара, не дотронулся ни до одной из Любимиц.
Войска Камбехии перешли границу и, спасая жизни тысячам свободных людей, с марша разгромили несколько банд, что грабили и уничтожали поселения.
Храм Огня призвал Лавенереса встать пред лицом Совета. Тот отказался.
Бунтовщики сожгли Самнию, десятитысячный город, славящийся фарфором, и вырезали всех его жителей. Даже беременных женщин и малых детей.
Князь не желает отзывать обвинения аф’гемида  Буйволов в предательстве.
Обрар Пламенный провозгласил, что он готов прийти на помощь Белому Коноверину. Ждет лишь приглашения.
Вести из города, приносимые прямиком с базара, где торговки хриплыми голосами сообщали о ценах, а сдавленными шепотками повторяли последние сплетни, звучали словно рассказы с другой стороны света. Тут, в ее селении, море неутомимо шумело, песок принимал ласку босых ног, чтобы за миг позволить волнам слизать их следы со своей спины, ветер причесывал прибрежные растения с листьями, длинными и узкими, словно стилеты.
Только это и было важно.
Деана медитировала, тренировалась, молилась, всматривалась в танец волн.
Ждала знака Матери.

Интерлюдия

Корабль закачался, переваливаясь с боку на бок, словно лежащая на лугу корова, переваривающая пищу. Сравнение было точным, поскольку посудина напоминала корову и обводами – длина пузатого корпуса едва ли в три раза превышала ширину, – и поведением. То, как с флегматичным спокойствием она шла по волнам, должно было пробуждать у Близнецов Моря одновременно веселость и раздражение.
Ежегодно сотни таких суден преодолевали путь между Амонерией и Понкее-Лаа, везя в своих чревах слитки железа и стали, штуки сурового полотна, глину для фарфора, красители для тканей, песок и соду для стеклодувов в одну сторону и забирая назад шкуры, олово, медь и серебро, янтарь и драгоценные камни. Это словно бросать в огонь пучки травы, чтобы извлечь из пепла бриллианты. Потому и пираты интересовались только кораблями, что шли назад на континент, и оттого суда эти обладали высокими бортами, еще более высокими надстройками на корме и носу и часто украшались легкими баллистами, а экипажи их состояли из морских волков с лицами, иссеченными ветрами, с глазами, что были острее кордов и тесаков, которыми увешивались эти моряки.
Потому, если «Пьяная сельдь» и была коровой, то такой, у которой бронированная шкура, железные копыта и стальные рога.
Боцман, стоящий за штурвалом, мерил мрачным взглядом пару пассажиров, которые, как ему казалось, подходили его кораблю, как шелковый бант, прицепленный к древку копья. Монахи. Двое братьев, за которых капитан наверняка пригреб немалую сумму, потому что обычно «Сельдь» не брала сухопутных крыс на борт. Теперь же они стояли на носовой надстройке и таращились на море, словно не знали, что это может принести неудачу. Близнецы не любят, когда такими взглядами пытаются ускорить путешествие. Впрочем, а куда спешить двум таким любителям Великой Матери, да будет воля ее согласна с волей Ганра и Аэлурди. В Понкее-Лаа, который начинает напоминать котел обезумевшей ведьмы? Жемчужина Побережья становится опасным местом для верных Баэльта’Матран, да пребудет она вечно в согласии с Близнецами, а мудрый моряк держится подальше от таких дел. Если ничего не изменится, следующий курс «Пьяной сельди» будет в сторону Ар-Миттар или к другому какому северному порту.

* * *

Пепел. Метла. Работа.
Серые хлопья не прекращают падать, их становится все больше. Делаются они тяжелыми и влажными. Облепляют метлу толстым слоем, приклеиваются к сандалиям и краям одежд. Кучки, что ему удается намести, выглядят словно дерьмо больного слона.
Хозяин сидит на троне. Он один. Скрестил худые ноги, голову положил на сложенные ладони. Смотрит в картины, которые ткут встающие посреди круга языки пламени. Картины… Горящие дома, стрелы, летящие, чтобы запечатлеть кровавые поцелуи на телах смертных, наполненные болью, отчаянием и гневом лица.
У того, кто является Оком Бога, взгляд угасший и наполненный пеплом.
Царит тишина. Странная тишина.
Шелест приказывает слуге повернуть голову и, что удивляет его через какое-то мгновение, поднять метлу в защитном жесте. Жест этот бессмысленный и странный. Он никогда не чувствовал чего-то похожего на то, что ощущает сейчас от девушки. Помнит ее – трудно позабыть черные волосы, темно-синие глаза, детские губы.
Все исчезает в тот миг, когда прибывшая улыбается.
Эта улыбка настолько темная, что рядом с ней и пепел, кажется, истекает светом.
– И ты намерен просто сидеть и ничего не делать? – Голос ее тоже темен.
Хозяин поднимает голову, а лицо его искажает гримаса страдания:
– Он обещал.
– Агар? Знаю. Старые клятвы. Никакого вмешательства, никакого божественного влияния. А потому ты намерен сидеть и смотреть, как все разваливается?
– Они… не обманывают.
– Кто? Эйфра? Когда Владычица Судьбы подает тебе руку, лучше потом пересчитать пальцы. Она обманывает, врет и крутит всегда. Что произошло на Лиферанской возвышенности?
Сидящий на троне распрямляется, щурится:
– Почему ты спрашиваешь?
Кажется невозможным, но улыбка девушки становится еще темнее.
– Ох, ответы. Выраженные словами – и те, которые можно прочесть по языку тела. Случилась битва. И было сто тысяч или больше духов – племенная группа, что потянулась к своим живым потомкам. Сильные духи, которые могут сопротивляться призыву Дома Сна. – По мере того как прибывшая говорит, сидящий на троне, кажется, растет, делаясь все более могучим, а пламя, что танцует посреди зала, разгорается сильнее. – И были души, вырванные из тел стрелами, саблями и огнем, но нашлась одна, которая не пожелала уйти. И было страдание. Многочасовое, как в первые дни.
– Это не то, что ты думаешь!
Голос его повышается вместе с блеском огня. Отвечает ему жестокий смех.
– Ну вот, пожалуйста, сам Агар заглянул сюда сквозь свое Око. Глупец! Глупец! Глупец!!! Эйфра внушила тебе, что ты охраняешь Баэльта’Матран, а ты лишь привел к резне ее последователей, которую совершили у врат твоего царства. Теперь их кровь останется на твоих руках. Что ты скажешь ей, если не ошибся и это – пришествие?!
Пламя приугасает, и в его уменьшающемся свете лицо хозяина кажется запорошенной маской.
– Эйфра бы такого не сделала.
– Нет?! Она раздувает бурю в двух самых больших прибрежных городах континента. Здесь, в Коноверине, и в Понкее-Лаа. И делает это ловко, чужими руками, потому что дураки пытаются придерживаться старых клятв, – втыкает она отравленную шпильку. – В обеих бурях должны пострадать верные Баэльта’Матран. Зачем?!
После этого вопроса опускается тишина и тьма, потому что пляшущие посредине зала языки пламени почти полностью гаснут. Девушка перестает улыбаться, что превращает ее лицо, погруженное во мрак, в смертельно пугающую маску.
– Если в Понкее-Лаа дойдет до резни матриархистов и город станет фанатической теократией под предводительством нового божка, у меекханцев не будет другого выхода, как только ударить по устью Эльхарана и захватить его силой оружия, – продолжает она спокойно, тихо и без эмоций. – Они сделают это не направляемые милосердием к верным, но исключительно из-за холодного прагматизма. Посмотри на карту. Половина товаров из южной части Империи плывет по рекам к тому порту. Без тамошней торговли в их казне перестанет хватать денег на удержание армии, дорог, акведуков, чиновников – всей проклятущей Империи. У Меекхана не будет выхода, как только ввязаться в длинную и кровавую войну: сильнейшее государство смертных на континенте против армий, направляемых Объятым. Сила чародеев против Силы молодого бога. Что это были бы за битвы! И как бы пристально все за ними следили! Бессмертные и другие, что вынюхивают свои шансы. А здесь? Ты полагаешь, что убийство ста, двухсот тысяч верных Праматери не отразится эхом на Севере? Может, Империя и не пошлет армию, но наверняка введет эмбарго на торговлю с Коноверином. И тогда пустынные племена, лишенные заработка, начнут нападать на границы, их и ваши, а значит, там начнется партизанская война… Говоря иначе, взгляды всего мира будут устремлены на Анаары, Травахен и устье Эльхарана. А теперь скажи мне, зачем Эйфра отвлекает их от Лиферанской возвышенности? Что она желает скрыть?
Ей ответил длинный вздох:
– Там… ничего не случилось. Началось, но не закончилось. Рождение оказалось прерванным.
– Это не так просто прервать. Духов, которые почувствовали возможность, сложно отослать прочь. Я слышала… я слышала, что та малышка сгорела.
Темнота скрывает многое, но можно заметить отрицательное движение головы хозяина, сидящего на троне:
– Огонь не коснулся ее. Клянусь. Она исчезла.
Тишина. Слуга склоняется и начинает заметать пепел. Одинокий лепесток сажи падает ему на нос и медленно соскальзывает. Останется след.
– Понимаю. – Девушка делает шаг вперед, и бледный свет догорающего очага дотягивается до ее лица.
Метла. Работа. Заметание.
Не смотреть в эти глаза!
– Ты отправишься за ней? – Фигура на троне добавляет к вопросу странный, почти молящий жест.
– А ты как думаешь? Но сперва я уплачу старый долг. Я всегда их плачу. А ты? Останешься сидеть и смотреть, как все разваливается?
– Я обещал.
Это слово обладает цветом пепла и тяжестью горы.
– Ты глупец. – Теперь это звучит покровительственно, но и приязненно. – Если она играет против тебя руками смертных, если играет твоим чувством чести, то ответь тем же. Блюди слово. Так хорошо, как только удастся.
– Но как? Объясни мне как?!
Девушка делает жест, и хлопья пепла кружат, рассказывая историю.
Метла. Работа. Заметание.
Склонить голову и спрятать улыбку.

Глава 15

Деана осталась одна.
С десяток дней назад новости перестали приходить, потому что рыбаки застали ворота города и вход в порт закрытыми. Несколько суток ее хозяева ждали, а потом однажды утром сложили свои скромные пожитки на лодки и уплыли – как пояснил старший рыбак – искать город, которому захочется есть свежие дары моря. Оставили ей половину сундука вяленой рыбы и несколько горсток сушеных фруктов, что, пожалуй, свидетельствовало о том, что она заслужила толику их симпатии.
Три дня как она оставалась одна. Одна на пляже, одна пред лицом абсолюта, каким был бесконечный океан.
Деана отыскала равновесие. Она вернется на север, в горы. Закончит паломничество в Кан’нолет, станет медитировать и молиться в месте, где Харуда огласил народу Законы, данные ему Матерью. Примет все дары Дальнего Юга, мудрость разбитого сердца – и все прочие тоже и станет ими утешаться. Потом найдет афраагру , которая пожелает принять мастера тальхеров , и начнет жить по-новому. Так, как только и может жить малая волна на своем пути к берегу.
Из размышлений ее вырвало шлепанье ног по мокрому песку. Крики и смех.
Такой, что заставляет тянуть оружие из ножен.
Они бежали со стороны города: сперва один, маленький и худой, потом несколько больших, с палками и веревками в руках. Ближайший из них размахнулся и ударил куском веревки по спине убегающего. Парень не вскрикнул, не заплакал, только склонил голову и побежал быстрее.
Это было не ее дело. Город и все, что он мог выплюнуть, она уже оставила позади.
А потом Деана увидела лицо беглеца: потное, измученное, перечеркнутое мерзкой, вспухшей полосой от поцелуя веревки, и поняла, что позади она оставила отнюдь не все.
Самий.
Ее лаагвара .
Она встала и направилась им наперерез.
Бóльшая часть преследователей остановилась, едва заметив ее, но один, исключительно ярый, отступать не стал. Словно вид воительницы иссарам был для него предельно привычным.
Может, ей стоит вынуть саблю?
Самий миновал ее: только вода брызнула из-под ног. Нападающий размахнулся тяжелой палкой, словно намереваясь ее метнуть, и одновременно попытался обойти Деану слева. Она поймала его за плечо, крутанула, дернула в противоположную сторону, выбивая из равновесия. Он грохнулся на песок, однако она не перестала выкручивать руку, используя ее, вывернутую под странным углом, как рычаг. Заглянула в его глаза, наполненные злостью и презрением, и погасила эту злость и презрение, прокрутив руку так, что аж хрустнуло в локте.
Мужчина заорал, палка выпала из потерявших чувствительность пальцев. Одним плавным движением Деана вынула из ножен тальхер  и ударила его навершием в висок.
Встала ровно, зная, как выглядит то, что видят остальные нападавшие. Убийца с закрытым лицом и с саблей в руках, лежащий у ее ног мужчина, которого она свалила в два удара сердца, оружие в ее руках.
Группка мужчин, еще миг назад готовых к самосуду, неуверенно заворчала, сбилась в группку потеснее. Деана указала на лежащего:
– Заберите его. И ступайте себе.
Ей не было нужды говорить много, да и не хотелось болтать. Они смотрели неуверенно, не зная, насколько им повезло. Если бы весь прошлый месяц она не медитировала на берегу, если бы не выплеснула из себя гнев и злость, рубя море саблями, если бы не достигла внутреннего покоя – ох, Милосердие Матери, если бы они встретили ее в тот день, когда она сбежала из города, пляж нынче украшала бы полудюжина трупов, а волны слизывали кровь с песка. А так она сумела остановиться после короткой демонстрации силы, которая подействовала на них, словно ведро ледяной воды, вылитой за шиворот.
Деана развернулась. Теперь важнее был Самий.
Ее товарищ по битве.
Он взглянул на нее исподлобья, полоса от удара в лицо уже порядком подпухла, так что он, похоже, не видел левым глазом. Сплюнул на песок, в кровавой слюне блеснул зуб:
– Зачем ты вмешалась?
Он поймал ее врасплох. Гнев и злость в его голосе были настолько же велики, как и те, которые она миг назад погасила ударом сабли.
– Мне стоило тебя бросить? – Даже учитывая, что суанари  не ее родной язык, парень должен был почувствовать иронию. – Как понимаю, они едва тебя не поймали. Еще минута – и ты лежал бы на земле, моля о пощаде.
Он сплюнул снова – новое алое пятно взломало совершенную монотонность песка.
– Его ты бросила. И теперь его убьют.
Ох… Это было как клинок, входящий под лопатку. Две короткие, рваные фразы – и словно кровавая слюна попала ей на лицо. Как… как он мог…
– Ты сказала… там, в пустыне… сказала, что мы – товарищи по бою… ты сказала: буду охранять ваши спины… что бы ни произошло…
Он плакал. Она ударила бы его за предыдущие слова, за неожиданный удар в спину, предательское, несправедливое обвинение, но теперь он стоял перед ней, такой мелкий и худой, его били бесшумные рыдания. Со сжатыми кулаками, с лицом, перечеркнутым растущей на глазах опухолью. Из-под прикрытых век текли слезы:
– Ты бросила его…
Неожиданно он заговорил на к’иссари , и это, не пойми отчего, прозвучало куда хуже, чем на местном наречии. Как будто слова, произнесенные на ее родном языке, на языке, который нес в себе дары кендет’х , приобретали особый, до костей прошивающий смысл.
Ты назвала его товарищем по бою и бросила.
Но какое это имело значение по сравнению с воспоминаниями о наполненной розовым цветом и запахами женских духов спальне, где она его нашла.
– Лаагвара  – это цепь, у которой два ошейника, – ответила она на том же языке. – Ты не можешь надевать его на одного, снимая одновременно с другого.
Она оглянулась. Пятеро мужчин, неся шестого, были уже в сотне шагов от них. Она нашла повод для того, чтобы сменить тему:
– Ты раздразнил их, растоптав Мамой Бо их лавку?
Махаут ответил не сразу. Она дала ему минутку, демонстративно отвернувшись, чтобы он успокоился. Мы те, кто мы есть, и сами несем тяжесть наших решений и провинностей, до самых ворот Дома Сна. Она могла понять отчаяние ребенка, у которого рушится весь мир, но розовость и запах духов все еще наполняли ее воспоминания.
– Это… – Он громко высморкался, откашлялся и сплюнул снова: – Это актеры обенусий . Разучивали новое представление на пляже за городом. Им не понравилась моя оценка.
Она взглянула на мальца. Тот все еще трясся, но уже не плакал. Внимательно мерил ее одним здоровым и одним опухшим глазом.
– Я не знал, что ты здесь. – Он разжал кулаки. – Сухи говорил, что ты прячешься в караван-сарае.
Она почувствовала легкий укол удовлетворения. Значит, ее хитрости помогли.
– Он не пытался вытянуть меня оттуда?
– Никто не войдет в иссарские дома – разве что сперва перебьет их обитателей. А если бы иссарам в ответ закрыли для наших караванов дороги через пустыню… – Он пожал худыми плечами, а Деана, несмотря ни на что, улыбнулась. Ну да, торговля прежде всего. – А князь…
– Не говори о нем, – прервала она быстро, словами и жестом. – Ничего не говори.
Самий сжал губы в тонкую полоску, сплел руки на груди. Когда бы он не был таким маленьким и худым, это выглядело бы почти забавным: стойка вызова против воительницы иссарам.
– Как пожелаешь. Я расскажу тогда, – скривился он горько, – о другом князе. Обрар Пламенный в городе. Вместе с десятью тысячами воинов.
Ей захотелось пожать плечами. Дела Юга ее не касались. И все же, больше из уважения к своему лаагвара , чем из-за настоящего любопытства, она спросила:
– Его впустили за стену? С армией? А Соловьи не протестовали?
– Нет, нет… Его пригласил Храм Огня, а Буйволы и Тростники поддержали. Соловьи не осмелились сражаться.
Он направился назад, к городу. Хотела Деана того или нет, но она последовала за ним. Они некоторое время шагали рядом, молчали.
– Кто-то сказал мне, – начала она, чтобы прервать тишину, – что Храм не желает Обрара на княжеском троне, поскольку тот может поменять всех жрецов на своих людей, а Роды Войны не примут его, чтобы он не надел на них настоящий рабский ошейник. Местные купцы тоже…
Самий прервал ее жестом:
– Всё изменилось за этот месяц. – Он со злостью пнул песок. – Всё. Говорят, Обрар привел десять тысяч воинов, потому что с меньшей силой до города он бы не дошел. И что ему пришлось провести три битвы, в которых он убил десять тысяч взбунтовавшихся невольников. И что их армия марширует на Коноверин. Сто тысяч людей.
Он свернул в море и некоторое время шагал там, энергично разбрызгивая воду.
– Аф’гемид  Тростников ходит за ним, словно теленок за коровой, предводитель Буйволов – тоже. Только Соловьи еще стоят за Лавенереса… Нет, иначе: стоят не за, стоят… рядом. Между ним и остальными. Согласились на испытание Оком, на схватку между двумя князьями перед лицом Владыки Огня. Больше следят, чтобы он не сбежал, чем… охраняют. Их тоже напугало то, что происходит за стенами. Меньшие ахиры  пали, большие города закрыли ворота и шлют мольбы о помощи, плантации горят, рудники и мастерские превращаются в руины. Хозяева погибают, а невольники из всех групп расплачиваются за годы обид.
На этот раз она все же пожала плечами:
– Не нужно было покупать стольких рабов с Севера. Кто-нибудь мог бы сказать, что плоды гнева прорастают из зерен обид.
– Наверняка какой-нибудь плохой поэт. – Самий глянул на нее щелью подпухшего глаза и неожиданно широко улыбнулся: – Зато кто-нибудь рассудительный сказал бы, что если бы не купили тех людей, то грабящие империю конные варвары вырезали бы их до последнего. Всякая вещь обладает больше чем одной стороной.
– Сказала змея, съедая мышь с хвоста, – фыркнула Деана. – А кое-кто еще добавил бы, что, если бы Коноверин и княжества не нуждались бы в рабах для трудов, кочевники не напали бы на Меекхан и не брали бы людей в неволю. Как знать, может, они предпочли бы с Империей торговать.
– Возможно… Не знаю, – на этот раз пожал плечами Самий. В его улыбке появилась печаль. – Но теперь Храм согласился, чтобы Обрар доказал чистоту своей крови. Это случилось вчера, на глазах у всех, кто поместился на площадь у Ока. Князь Камбехии шагнул внутрь, поклонился на четыре стороны света и вышел. А потом громко произнес вызов Лавенересу. Завтра… завтра они проведут схватку в Оке, на жизнь и смерть. А город станет на это смотреть и падет на колени перед победителем.
Ее удивило, что слова Самия так мало ее задели. Запах тяжелых духов, наполняющий ее память, приводил к тому, что это были уже чужие дела чужих людей.
– Я полагала, что Коноверин любит своего князя, – проворчала она как можно более равнодушным тоном. – Помню, как его приветствовали.
– Любит. И никто не рад целовать камбехийские сандалии. Солдаты Обрара уже ведут себя словно в покоренной стране. Но это город Ока, город Агара. И если Владыка Огня посчитал Пламенного своим ребенком… никто не воспротивится его воле. Не когда остальное княжество пылает, а шеи в ошейниках распрямляются даже внутри стен. Если бы Агар одним знаком указал, что происходит несправедливость, Обрар и его армия не вышли бы отсюда живыми. Кроме того, – махаут сплюнул в песок, уже без крови, – кто встанет во главе защиты? Храм явно поддерживает «избавителя», Тростники и Буйволы тоже, лояльность Соловьев хрупка. Дворец опустел, большинство придворных исчезли, спрятались по своим резиденциям, готовя одежды для триумфа нового господина. Сухи… – Парень повернулся к ней и показал раскрытую ладонь: – Сухи говорит, что при падающем властителе остается не больше людей, чем пальцев на одной руке.
Он пнул волну с такой злостью, что забрызгался по макушку. Развернулся и принялся взбираться на прибрежную дюну.
Деана подумала, как много изменилось с того момента, как она покинула город. Завтра слепец и молодой князь войдут в круг, выжженный на каменном полу, чтобы провести поединок. В ее родном к’иссари  слова «поединок» и «справедливость» имели общий корень, аахи, ибо поединок – честная схватка двух равных противников. А тут произойдет убийство – во имя древних обычаев и спокойствия новой династии. Нет иной дороги, кровь, пролитая в Оке, помажет нового властелина Белого Коноверина, словно он – простой вожак пустынной банды, что бьется на ножах за первенство.
Вот только эта мысль не трогала ее сердца. Дела Юга останутся делами Юга. Ее ждет дорога домой и судьба, что она сама себе откует под справедливым взглядом Матери.
Они взобрались на дюну, и ладонь Деаны невольно легла на рукоять сабель. В тридцати шагах от них группка мужчин и женщин встала небольшим лагерем. Воительница узнала нескольких из тех, что гнались за Самием.
– Если ты привел меня сюда, чтобы я их поубивала, то я сразу скажу, что не настолько хорошо разбираюсь в искусстве, чтобы оценить, чего они стоят.
Мальчишка улыбнулся и уселся на песке. Она плюхнулась рядом, демонстративно передвинув ножны тальхеров  на живот. Те несколько явно враждебных взглядов, которыми их окинули, прожгли песок.
– Смотри. – Мальчишка скрестил ноги и оперся подбородком на сплетенные ладони. – Вот пророчество на последние дни.
Похоже, они попали на начало представления. Мужчина в белом – когда бы некто имел какие-то сомнения, с глазами, закрытыми черной повязкой, – лежал на чем-то вроде софы, окруженный полуголыми женщинами. Поднял к губам бокал, одновременно пощипывая любовниц. За его спиной несколько оборванцев с рабскими ошейниками бегали туда-сюда, держа в руках окровавленные ножи. То и дело один из этих двоих прохаживался перед лицом слепца, демонстративно потрясая ножами и удерживаемыми в руках пучками палок с намалеванными на них искривленными ужасом лицами. Худшего изображения отрезанных голов невозможно было себе вообразить.
– Обенусий  никогда не славились деликатностью. – Самий сунул в рот стебелек приморской травы и принялся жевать. – Но даже для них это…
Он махнул рукой.
Под дикую музыку перед глазами Деаны прошла целая череда фигур. Благородные воины в желтом, зеленом и коричневом сражались со взбунтовавшимися невольниками – всегда один воин против группы нападающих. Скорченный, одетый в черное карлик, путающийся тут и там, то и дело доливал слепцу вина, несколько девиц с лицами, закрытыми прозрачными вуалями, бесшумно всхлипывали в углу. Наконец появился гигант – выше остальных на голову – в серых одеждах, огромным мечом косивший десятки оборванцев в ошейниках. Женщины и дети кидали ему шелка под ноги, а он смело вступил в разложенный на земле багровый круг, чтобы под аккомпанемент оглушительной музыки сбросить серое и предстать в желтом и красном. Слепца грубо столкнули с ложа и притянули пред лицо нового властителя в Око, где он неумело скрестил с тем сабли и пал.
Пророчество будущих событий.
Все уже запланировано… Она не знала, кому принадлежал тот голос, что прозвучал в ее голове. Все было уже запланировано. Завтра состоится казнь. А потом новое Дитя Огня встанет во главе общей армии Камбехии и Коноверина и отправится гасить бунт. А затем два самых сильных княжества Юга, с Храмом Огня за спиной, напомнят всем, что старое название царства Даэльтр’эд должно зазвучать снова. Все во имя Агара Красного. Все, чему пытался противостоять Лавенерес, исполнится – вот только в десять раз хуже, чем опасался молодой князь.
А прошло всего-то тридцать дней с того времени, как она покинула дворец.
– Вижу, что на этот раз у них нет роли для пустынной львицы, – заметила Деана.
– Она исчезла. Ушла. А обещала…
– Не начинай. Он ранил меня. Воткнул отравленный кинжал в… – Она дотронулась до груди. – Ох, проклятие, зачем я тебе это объясняю? Что тебе до этого?
– Потому что я всего лишь княжеский слуга?
– Потому что ты ребенок. Сколько, собственно, тебе лет?
Он взглянул на нее со странным блеском в глазах.
– Меньше, чем нужно, – улыбнулся он пугающе печально. – И больше, чем мне хотелось бы. Я лишь княжеский погонщик слонов, его глаза…
Она вдруг поняла. Движением быстрым, словно удар пикирующей птицы, ухватила его за руку:
– Ты будешь там с ним? Как и те, кто остался при Лавенересе. Убьют тебя…
Его улыбка заморозила ей сердце:
– Не буду. Я отдал бы душу, чтобы быть, но он не прибудет на площадь на Маме Бо. Ему не позволят, поскольку это оказалось бы слишком символичным. А я… у меня другие обязанности. Я приносил присяги и обеты…
– Более важные, чем ты дал ему?
Деана не хотела, чтобы это прозвучало так: гневно, агрессивно, со скрытым обвинением. Он не ответил, подтянул колени к груди, спрятал лицо в ладонях.
Ох, перекладывать собственное чувство вины на других – так легко.
– Прошу прощения, – сказала она, не глядя на парня. – Ты знаешь… кто с ним будет?
Перед ними слепец снова напивался, игнорируя проливающих галоны крови бунтовщиков.
– Сухи… – шепот Самия едва пробивался сквозь какофонию, изображавшую настоящую музыку.
– Сухи?
Собственно, это было очевидным. Ни один владыка не примет на службу отравителя предыдущего князя, особенно если сперва приходится очищать трон от крови.
– Он должен сбежать… – проворчала она в пространство.
Парень вздрогнул:
– Не все выбирают бегство, Деана из иссарам, – сказал он на ее родном языке, и она снова почувствовала, как он вздрагивает. – Остались Овийя, возможно – Эвикиат.
– Только они? А…
Он взглянул так, что остаток сарказма застрял у нее в глотке.
– Те, кто сбежал, не могут выносить суждений?
– Да. Но там будет еще кое-кто, – сказал он неожиданно. – Еще один человек войдет с Лавенересом в Око. И умрет вместе с ним.

Глава 16

Первым чувством, которое вернулось к Альтсину, было обоняние. Душный, влажный и густой смрад подземелья, который невозможно перепутать ни с чем, наполнял его нос и полз ниже, царапая горло. Потом послышалось хлюпанье воды, медленная капель, словно из дырявого ведра. Он чувствовал… что стоит на коленях – нет, не стоит, хотя колени под ним подгибаются, потому что тело свисает на поднятых вверх и раскинутых в стороны руках.
Что…
Боль вспыхнула яростным сиянием, которое пронзило его от макушки до пят. Словно кто-то проткнул его навылет стеклянным обломком. Он крикнул, а темнота глухо чавкнула и поглотила его крик.
Минуту он бессильно висел, не открывая глаз, боясь даже вздохнуть поглубже. Болело ужасно. Должно быть, он провисел часы, а тело уступало пытке – напряженные мышцы и сухожилия, ладони, лишенные прилива крови, искривленные под неестественным углом суставы. Все ждало того момента, когда он попытается пошевельнуться.
Откуда-то пришла веселость; как он и сказал Аонэль, в последнее время его жизнь состояла из дыр в материи времени, кончающихся тем, что он приходил в себя в странных местах. И лишь одно было постоянным, всегда предшествовало этому… предшествовало… Что?
Темнота.
Сознание его висело на тонкой нитке над гигантской дырой, откуда голодными глазами таращилась на него паника. Он не помнил. Не помнил ничего с того момента, как… как…
Тянуться за воспоминаниями было похоже на попытку вырвать ноги из липкой грязи.
Они прибыли на мол в Северном порту. Он помнил, что Понкее-Лаа приветствовал их моросью, обычной в это время года, а портовый чиновник лишь взглянул на монашеские сутаны, на посох путешественника, обвязанный шнуром со свинцовой печатью Братьев Бесконечного Милосердия, и махнул на них рукой, сосредотачивая внимание на экипаже и товарах когга, которым они сюда доплыли. Корабли, приходящие из Амонерии, несли на борту серебро, янтарь, меха, ценное дерево – там был заработок, которого не ожидалось у пары братьев из нищенствующего ордена.
Пары.
Он не вернулся в город в одиночестве. Вернулся с…
Аонэль.
Он висел почти неподвижно, концентрируясь на воспоминаниях, которые напоминали стайку шпротов: всякий раз, когда он тянулся за одним, остальные порскали во все стороны. Аонэль решила вернуться с ним на Понкее-Лаа, чтобы выполнить ритуал, который должен был убрать из его головы кусочек души бога. Ей следовало присутствовать при конце этой истории, поскольку она была в ее начале. «Равновесие важно, – сказал Оум. – Без него все падет».
Альтсин попытался поймать остальные воспоминания с того момента, как они покинули порт. Хаос и проблески света, отраженного от боков уплывающих шпротинок. Какой-то мужчина со знаком Реагвира на предплечьях, Дурвон почти тонет в свежей припухлости, патрули при входе в Д’Артвеену; перевернутая повозка, закрывающая путь по улице; слова «приветствую братьев, приветствую», произнесенные нарочито униженным шепотом; люди, собирающиеся в толпы согласно неким, на первый взгляд странным, принципам – не по богатству, цеху или языку; минуемая на улочке группка вооруженных палками, дубинами и ножами подмастерьев из мясников, носящих на шее символы Ладони Матери; заплаканная женщина, прижимающая к груди окровавленного мальчишку; Бендорет Терлеах, аристократ по крови, кости и лицу; пульс в висках и мушки перед глазами…
Он встряхнулся и оттолкнул эти картины. Это дорога к безумию.
Тело подсказывало, что Альтсин висит тут довольно давно. Прежде чем он вернет над ним власть, стоит осмотреться.
Он разлепил веки.
Темнота.
Темнота за и перед глазами.
Полная, словно бархат, поднесенный к самому носу.
Худшая разновидность тьмы.
На миг ему показалось, словно веревка разорвалась и он падает. Машинально дернул руками в сторону лица, боль вспыхнула снова, но на этот раз от крика его удержала мысль, пережавшая горло, ужасная и отбирающая способность рационального анализа ситуации. Его ослепили…
ЕГО ОСЛЕПИЛИ!!!
Вор дернулся сильнее, приподнимаясь на вытянутых вверх руках, и встал на ноги. Тело запротестовало такой болью, словно все кости у него были сломаны; он застонал, но устоял, выпрямился. Сжал зубы и заставил себя думать. Его ослепили или…
Или он был в по-настоящему глубоком подвале, таком, где солнце – лишь легенда, которую рассказывают друг другу ползающие по стене насекомые.
Да. Так-то оно и должно быть. Он не чувствовал боли на лице: везде, но только не на лице, просто-напросто тут царила ужасная тьма.
В этой позиции руки его были приподняты и раскинуты в стороны. Когда Альтсин шевелил ими, чувствовал железные обручи наручников и звенья цепи, идущей вверх. За спиной ощущал вертикальную балку, с благодарностью оперся на нее. Когда он вернет власть над телом…
Ты ведь знаешь, что это, верно?
Мысль пришла внезапно, он почувствовал в ней мрачную веселость.
Ты уже видел кое-кого, кто умер, прикованный в сходной позе, ты уже касался звеньев, которых не разрушит ни один инструмент, алхимическая кислота или заклинание. А эта балка – вовсе не балка, а клинок. Черный, словно кусок неба, на котором не горит ни одна звезда. Клинок холодный и голодный.
Ты знаешь, где ты.
Он застыл, призывая всю свою волю, чтобы не начать дергаться и биться.
«Да. Я знаю. Я помню эти цепи, вырастающие из концов эфеса, распинающие жертву на клинке. Я помню меч, черный, словно сон крота, меч, что тверже сердца процентщика. Я там, где все началось».
Перед лицом Денготаага, Меча Реагвира.
«Лицом? – удивился он сам себе. – Отчего я подумал: лицом?»
Потому что она так сказала. Аонэль. Он должен был встать перед лицом Меча и развернуть случившееся. Предложить сущности, которая в нем сидела, альтернативу. Или же им придется сражаться, пока это тело не распадется, а сукин сын уйдет той же дорогой, какой он пришел. И неважно, что ждет его там, по ту сторону.
Этот план был настолько же безумен, как и планы Черных Ведьм, касающиеся будущего Амонерии. Теперь Альтсин понял. Надежда вовсе не умирает последней – после нее свой голос получают безумие и отчаяние.
Он отклеил спину от меча. Нет. Еще не время ни для одного, ни для другого. Сперва он должен вспомнить, как сюда попал.
Вор вернулся мыслями к Камане. Это он помнил. Слегка смутно, но чем больше он сосредоточивался на прошлом, тем отчетливей его видел. В монастыре его приветствовали, словно чудесно воскрешенного ребенка. Домах и Найвир приплыли десять дней назад, принеся весть о его вероятной смерти, потому что из долины Дхавии ни один чужеземец не возвращался живым; и тут такая неожиданность. Альтсин помнил приветствия, удивление на всех лицах и свой стыд. А лучше всего он помнил причину своего стыда. Ложь, которой он угостил приора.
Он лгал, поскольку таким был договор между ним и Оумом. Никто не имел права узнать, что случилось в долине, как никто не имел права узнать правду о боге сеехийцев и о его слабости. Ранее ложь никогда не представляла для Альтсина проблемы, но, сидя перед столетним стариком, который был настолько добр к нему, а теперь, казалось, впитывает каждое слово из его уст, вор чувствовал себя мерзко. Заслонился беспамятством, банальной отговоркой о тяжелой болезни и бреде, сопровождавшем его в пути.
Он сказал Энроху, что не добрался до долины, но встретился с ведьмой, которую искал, за несколько миль от долины. Да. Чувствовал тамошнюю силу, дремлющую внутри. Нет, он понятия не имеет, что там такое, может, исключительно сильный Источник неизвестного аспекта? Не знает. Не понимает такого. Как он выжил? Тут он послал приору заговорщицкую улыбку и сказал правду: Черные Ведьмы имеют к монастырю дело. Хотят купить оружие, но так, чтобы ни одно из северных племен об этом не узнало. Не сказали ему, зачем им это. Таково их предложение, несколько купцов получат кучу денег, доставив оружие морем в долину Дхавии. Ведьма сама скажет, что ей нужно.
Он помнил удивление Энроха, его неуверенность и подозрительность и понимал их. С точки зрения старого солдата, в том не было смысла: зачем самой мощной силе на острове оружие, о котором никто не должен знать? Что там, собственно, происходит?
Альтсин не позволил ему раздумывать над этим слишком долго, раскрывая вторую часть пожеланий ведьм. Собственно, своих пожеланий. Он и сопровождающая его особа должны как можно скорее добраться до Понкее-Лаа. Да. Это ведьма. Та самая, которая была причиной его проблем. Нет. Он ей не доверяет, но выхода у него нет. Для него это – единственный шанс.
В тот момент лицо приора сделалось серьезным. И отчего бы монастырю выполнять эти поручения? Что он получит взамен?
Ничего.
Долина Дхавии знала, кто кого держит за яйца в этих переговорах. Если Энрох не согласится, каждый монах Великой Матери за стенами Каманы станет восприниматься как жрец любого другого бога. Навсегда.
Таким-то образом Альтсин и Аонэль оказались на когге, плывущем в Понкее-Лаа, одетые в сутаны, с посохами паломников, с печатями и письмами, гласящими, что они – двое Ожидающих в паломничестве, чтобы нести утешение страждущим. Это была превосходная маскировка, потому что никто не заглядывает под капюшоны монахов, а если попытается, то довольно будет сунуть ему под нос миску для подаяний, чтобы он быстро отошел прочь и сделал вид, что интересуют его совершенно другие дела.
Вор помнил путешествие, монотонное и спокойное. И помнил Понкее-Лаа, дождливый и туманный в тот день, когда они приплыли.
А потом?
Они пошли что-нибудь перекусить. Визит в таверну предложил он: тогда это казалось хорошей идеей.
Альтсин помнил, что, когда они встали на пороге, все разговоры утихли, а небритый, в грязном фартуке верзила за стойкой скорчил мину, словно собирался выбросить их за дверь. Но заколебался, бросив взгляд на немалую группку корабелов и моряков, сидящих в одном из углов зала. Альтсин помнил тишину, заливающую зал, когда они сели за стол и заказали еды. Помнил миску жиденького рыбного супчика и ложку, вылавливающую там маленькие куски трески с терпеливостью нищего, копающегося в мусоре. А потом напряжение, почти ощутимое, которое повисло в воздухе.
Они поели и вышли из таверны так скоро, как только сумели, а потом быстрым шагом нырнули в лабиринт портовых улочек. Словно пытались сбить со следа погоню.
Вдруг в воспоминаниях мелькнул вход в храм Реагвира, мощные врата, охраняемые восемью алебардщиками в тяжелых кольчугах. Накинутые на доспех синие якки украшал Дурвон, вокруг которого прилеплялись листья дуба – новая символика, незнакомая Альтсину. Верные входили внутрь под внимательными взглядами, постреливающими из-под открытых шлемов-капалинов, но не задерживали никого. Даже калек и нищих, которым ранее было запрещено переступать порог этого храма.
И все. Альтсин не помнил, вошел ли он внутрь или решил не рисковать.
Он тряхнул в темноте головой. Это ни к чему не ведет.
Чтоб его!

Глава 17

Вход в дворцовые сады был скрыт сбоку, между густыми кустами с буйной листвой. Собственно, не «скрыт»: невозможно скрыть нечто, перед чем стоит дюжина вооруженных как для битвы воинов в желтых одеяниях.
Самий был прав. Они следили, чтобы никто не сбежал.
При виде Деаны несколько сабель блеснули клинками, древки стрел уперлись в тетивы.
– Уходи прочь. Ты не можешь войти.
Командир стражи заговорил на ломаном к’иссари , указывая ей на обратную дорогу. Она улыбнулась под экхааром . Видимо, он принял ее за обычную воительницу иссарам, которая заблудилась в городе. Миновал едва месяц, а о ней уже забыли.
– У меня дело к князю. – Она подняла ладонь, блеснув рубиновой подвеской. – Остановишь меня?
Соловей заколебался, а в глазах его появился блеск понимания.
– Если ты войдешь туда, то не сможешь покинуть дворец, пока он не удалится на суд, – пояснил он уже на суанари . – Таковы приказы.
Суд. Хорошо же они это называют.
– «Он»? Ты о ком, воин? Ты уже позабыл имя собственного князя?
Он не ответил, но сделал короткий жест, и сабли остальных спрятались в ножны, а стрелы вернулись в колчаны.
– Можешь войти. Дорогу спросишь у кого-нибудь во дворце.
Рассказ.
Идя, она несла его с собой. Рассказ, который, когда Самий его завершил, на долгое время закрыл ей уста. История об упорстве, глупости, любви, гордыне почти разбила все, чего удалось ей достичь за последний месяц, почти отобрала у нее дары медитаций, молитв и спокойствия – те, чем одарило ее море.
Этот рассказ заставил ее отвернуться от актеров, обнять руками колени и раскачиваться взад-вперед, закусив губу. Потом она задала вопрос, который ее беспокоил, и, когда мальчик, уже на все ответив, назвал ее глупышкой, она даже не сумела обидеться. Ведь в той ласковой насмешке скрывалась правда.
Глупышка, глупая девчонка.
Она совершила ошибку. А теперь сделает новую.
Потому что у любого есть своя дорога к Дому Сна.
Так что она спросила у Самия, как проще всего добраться до дворца.
– А зачем? Во дворце ни для кого не безопасно, – пожал он плечами. А потом вынул из узелка небольшой кулон, такой же, какой подарил ей Лавенерес. – Впрочем, вот тебе. Мне он уже не понадобится. Только не иди через центральный вход. Главные врата даже это не сумеет отворить. – Он печально улыбнулся. – И не смотри на меня так…
– Откуда ты знаешь, как я смотрю?
– Ты всегда застываешь так, когда к кому-то присматриваешься. Словно цапля, что охотится на рыбу. Что желаешь сделать?
– Поговорить… попрощаться… напиться вина. Не поверишь, но здесь нету…
– Я люблю его, – прервал он ее неожиданно.
Тихие слова, такие, какие проще говорить не кому-то, а о ком-то, и лучше шепотом, лучше так, чтобы никто не услышал, потому что ведь – стыд, пафос, жалостные эмоции.
– Ничего не говори.
– Но я не смогу быть с ним завтра. Я поклялся.
Она не винила его. Кто мог лучше понять узы, накладываемые клятвами и обязанностями, как не иссарам?
– Значит, ты рассказал мне эту историю, чтобы я туда пошла? – Она смягчила свои слова шутливым тычком.
– Нет. Я рассказал ее тебе, потому что если бы ты услышала ее только завтра, или послезавтра, или через месяц, то бросилась бы на меч.
Он ошибался, но есть дела, о которых молчит даже лаагвара .
На первый взгляд, во дворце не было никого. Никаких слуг, стражников или придворных. Опустевшие коридоры и комнаты приветствовали ее эхом шагов, и лишь бесценные вазы, мебель и ковры ожидали в тишине, когда появятся новые толпы, готовые им удивляться. Или разворовать. Деана кисло улыбнулась. Наверняка только благодаря стерегущим каждый выход Соловьям эти богатства еще оставались на месте.
Она осмотрелась. Воин сказал, что кто-нибудь укажет ей дорогу, а значит, дворец не безлюден. Но пока что проводник ей и не был нужен.
Сухи она нашла в его комнатах. Тот сидел за столом, одетый в колющую глаза помесь черного и золотого. Увидев ее, он поднял хрустальный кубок в ироничном салюте:
– Пропажа нашлась… Я говорил ему, чтобы не искал тебя, что ты вернешься сама. Как кот, которому наскучит свобода.
Он не казался удивленным, пойманным врасплох или испуганным, хотя они и не расстались как друзья. Не выглядел он и пьяным. Она заглянула ему в глаза. Таким трезвым он, пожалуй, не был никогда в жизни.
– Я не напиваюсь, – пояснил он ласково, безошибочно угадывая ее мысли. – Я не улучшаю себе настроение ни одним из моих лекарств – ни для пития, ни для вдыхания, ни тем, которым натирают кожу. Это была бы… трусость.
– А отвага – важнее?
Он улыбнулся:
– Отчего этот вопрос в твоих устах звучит с такой претензией? Иссарам. Определение племени, народа, веры, способа жизни, перспективы видения мира. Способа… существования. Вы говорите «я иссарам» – и это объясняет вам реальность. Закрывать лица, убивать без тени сомнения, подвергать себя более или менее бессмысленным ритуалам… Я всегда смотрел на тебя несколько свысока, на этот твой простой мир, простые обычаи, простые правила. Даже когда ты исчезла, разбив ему сердце, я сумел это понять, хотя и был зол на тебя, на то, что ты сделала это настолько бесцеремонно. Но знаешь что? Теперь ты оказалась права. Сегодня и завтра отвага – важнее всего. Я легко мог бы сбежать. – Он указал на стоящие на полках бутылочки, баночки, коробочки и кувшинчики. – Тысячью разных способов. Отобрать у них… привилегию – нет, радость смотреть. Отобрать у них триумф. Но тогда он вышел бы завтра туда, к той жаждущей крови толпе, еще более одиноким. А потому я не напиваюсь, чтобы не приспать собственную отвагу.
Она села напротив, заглянула в его кубок. Тот наполняла густая матовая зелень.
– Зачем ты пришла? Нет… Не говори. Я знаю. Некогда я угрожал тебе смертью, а иссарам не прощают таких слов, да? И ты пришла выпустить мне кишки, прежде чем…
– Заткнись, отравитель.
Он послушно замолчал, но не перестал улыбаться.
– Кто остался во дворце? – спросила она.
– Я, Овийя, Эвикиат, немного слуг и… – Он явно заколебался: – Варала с девушками.
Деана ощерилась, увидев, как пристально вглядывается Сухи в ее экхаар . И слыша, с какой хрупкой, почти фарфоровой осторожностью произносит он последние слова.
– Я думала, что те, хм, ну пусть будет «девушки», укрыты, чтобы с ними ничего не случилось?
– А с ними ничего и не случится. Это чистейшая кровь Агара, которая только есть в княжестве. Они ценнее всех богатств, какие у нас тут есть, а потому Соловьи заменили кастратов и хранят их лучше собственной жизни. Когда… случится поединок, они будут окружены опекой и как минимум три месяца их никто не тронет. А потом они исполнят свои обязанности. Для – да поглотит это вечный огонь – добра и славы обоих княжеств.
Поняла она лишь через миг:
– Три месяца? Значит, Лавенерес…
– Не знаю. – Он махнул рукой. – Ничего об этом не знаю. Но Обрар хочет иметь полную уверенность. Девство не всегда это гарантирует.
– А если, – она проклинала собственное любопытство, но должна была спросить, – в одной из пяти будет тлеть огонь?
– На великих равнинах живут стаи львов. Когда молодой самец получает свой гарем, он отыскивает и убивает всех потомков предыдущего вожака стаи. Всех до одного, – и отравитель глотнул из бокала.
Некоторое время они молчали: он – всматриваясь в потолок, она – блуждая взглядом по комнате. Полки темного дерева, на них ряды бутылочек и шкатулок, стеклянные посудины удивительнейших форм и неизвестного предназначения. На медных табличках, прибитых к полкам, вырезаны надписи: авнее, дульст, цманея, серувийо … Большинство названий ничего ей не говорили. Часть же была написана на языках, которых Деана не знала, а часть обозначалась просто глифами, наверняка понятными лишь самому Сухи. Вся комната пропахла зельями и горьковатой вонью жженого миндаля.
Отравитель внезапно шевельнулся, кашлянул.
– Знаешь, что хуже всего? – обронил он. – То, что мы изначально были настолько слепы. Я был. Полагал, что страх, который Роды Войны и Храм питают перед Обраром, приведет к тому, что они будут склонны к уступкам. В конце концов, лучше потерять немного, чем все, – вот как я думал. Но я просмотрел одно…
– Рабов.
Она не отводила взгляда от полок, а потому скорее почувствовала, чем заметила, как он вздрагивает.
– Да. Нужно было что-то с этим сделать.
– Очищение? Ловля? Контролированное отворение крови?
Он причмокнул, а уродливое лицо его искривилось в хорошо известной ей саркастической гримасе.
– Ну вот, кажется, ты знаешь о Коноверине побольше, чем признавала. Нет, дитя, Лавенерес никогда б такого не позволил, он… Раз в сто, в тысячу лет родится некто подобный ему – соединение здорового рассудка, справедливости, умеренности и… честности. За двадцать, тридцать лет он мог изменить княжество, изменить его лицо. Эх… Снова говорю банальности. Я радовался этим изменениям… Рассчитывал на них.
Он прекратил улыбаться и впервые с момента встречи стал выглядеть печально.
– Мечты. Знаешь, каков самый больший грех людей с видением будущего? Способность игнорировать все, что этому видению противоречит. У Лавенереса было видение Коноверина, в котором через поколение-два не будет рабов. Он полагал, что часть из них мы выкупим, часть освободят после того, как те отслужат определенное число лет. Он думал, что большинство из них останутся потом у нас и как свободные люди будут работать на благо княжества. Казалось, что все к тому и идет, что как последний в роду он контролирует все. Что ж… Это была не первая ошибка, которую сделали в этом дворце.
Сухи буравил ее внимательными бледно-голубыми глазками.
– И он не задумался над тем – как и я вместе с ним, – что Роды Войны существуют только благодаря невольникам, что Храм Огня опасается потерять силу, если вдруг половина свободных жителей княжества будет поклоняться Баэльта’Матран, что владельцы плантаций – банда примитивных дураков, обряжающих собственную беспомощность в такие слова, как традиция, вековечные привилегии, дарованные богами права. Что все эти люди тоже имеют видение Коноверина без невольников, но это видение иное, чем у него. Что его видение – станет их пугать.
– Ты ведь вроде не пил, а болтаешь…
– Словно после нескольких кувшинов? Возможно, мне нужно с кем-то поболтать, и если это – лишь варварка из-за пустыни, которая единственная не боится войти в мою комнату, то что ж. Теперь, когда все закончилось, мне кажется это таким простым. Ослепить Дворец, отрезать его от вестей о настроениях среди невольников, спровоцировать бунт, который потрясет весь Юг, призвать на помощь Обрара из Камбехии, единственного князя с достаточно чистой кровью, чтобы войти в Око, и посадить его на трон. А что взамен? Как думаешь, что Пламенный пообещал аф’гемидам  и жрецам?
– Не играй со мной в свои игры, отравитель. Что скажешь в обмен? Я стану отвечать на твои глупые вопросы, а ты – на мои. Согласен?
Он нахмурился. Потом ощерился в гримасе, широкой, словно ножевая рана. Выглядел Сухи при этом довольно пугающе.
– Никогда я тебя не пойму, Деана д’Кллеан. Даже в такой момент ты умеешь меня удивить. Но ладно, спрашивай.
Она забарабанила пальцами по столу:
– Сначала я расскажу историю. Вопросы потом. Жила себе девушка. В венах ее текла кровь Владыки Огня. Достаточно чистая, чтоб ее выбрали Любимицей тогдашнего князя.
Он пожал плечами:
– Как ты наверняка знаешь, такие вещи случаются с некоторыми из наших девушек.
– Знаю. Ее привезли во дворец, она исполнила свой долг, родила наследника престола и вернулась к себе.
– Как большинство избранниц Варалы.
– Эта история происходила еще до Варалы. Много лет назад. Я знаю, как тут воспитывают девушек. Скромность, послушание, добродетель, традиция.
– Да. – Отравитель глотнул из бокала. – Мы до сих пор пестуем все эти недостатки.
– Не прерывай меня. Дома ее ждал жених с линией крови, естественно, настолько же чистой, как и у нее, и обязанность продолжения рода. Но она была упряма и независима, с костями из железа, а вместо крови по ее венам текла жидкая сталь, потому она и не думала уступать традиции. Знала, что оставила в городе частичку себя.
– Да что ты…
Он не смотрел уже на нее с саркастической ухмылкой. Вместо этого напряженно таращился в бокал, словно обнаружив в зеленой жидкости нечто куда более интересное.
Деана печально улыбнулась. Самий был прав. Отравитель знал.
– Девушка подстроила свою смерть, причем так хорошо, что и Храм, и Библиотека посчитали ее мертвой. А потом она отправилась в путь. Через несколько лет появилась в столице. Стала любовницей одного из аристократов, потом другого, более важного, у нее был настоящий талант к любовному искусству, вести о ее «даре» шли из уст в уста, пока наконец не попали в самые главные уши – княжеские. И якобы он возвысил ее до Первой Наложницы после всего одной ночи.
– А князь не узнал мать своего сына?
– Не шути надо мной, – прошипела она, он же вздрогнул, словно услышав свист режущего воздух клинка. – Ты прекрасно знаешь, как в первый раз выглядели их… занятия любовью. Она стала его наложницей, поверенной и конфиденткой, а когда он умер, к удивлению многих мужчин и к зависти всех женщин во дворце, она удержала за собой свое положение, вскочив в постель нового князя. И все для того, чтобы оказаться поближе к его брату.
– О-хо-хо, запахло кровосмешением, – пробормотал Сухи.
Долгие дни медитаций и тренировок пред лицом моря оставили в ней след, а потому гнев был холодным, спокойным, она владела им так, как никогда ранее. Потому, вместо того чтобы черкануть отравителя за издевку саблей по лицу, Деана лишь наклонилась и выбила кубок из его рук. Так быстро, что он и моргнуть не успел.
Но, даже когда сосуд раскололся о пол, отравитель не взглянул на нее, лишь сжал кулаки, стиснул губы.
– Я тоже об этом спросила, и тогда Самий…
– Самий?
– Молчи! Ты не предупредил меня… не предостерег. Возможно, ты даже сговорился с ней, чтобы разыграть всю ту сценку, чтобы я нашла Лавенереса в ее спальне… Зачем? Я отвлекала князя от нужных дел? Молчи пока. Ты даже не представляешь, как близок ты сейчас к Дому Сна… дружище. Когда я его об этом спросила, Самий назвал меня глупой девушкой. И он был прав. Ведь князья родились от разных матерей. Я ненавидела ее, а следовало удивляться женщине, что так далеко зашла, чтобы оставаться поближе к собственному ребенку.
Он взглянул на нее впервые за долгое время.
– Лучше бы тебе не рассказывать этих сказок, – прошептал Сухи, а в глазах его не было страха, как она надеялась, а оставалось там лишь нечто, что ее заморозило. – Даже сейчас… Нашлись бы те, кто захотел бы как-то использовать эту историю. Потому что кара за ее поступок страшнее, чем ты можешь себе представить.
– Например, оставаться при том, как будут рубить ее сына?
– Например. А какой вопрос ты хотела задать?
– Правдива ли эта история?
– Но ведь тебе рассказал ее некто, кому ты веришь.
– Я не знаю, кому можно верить.
– Умная девочка.
Они молчали, переглядываясь, пока из глаз его не испарились все демоны. Потом он едва заметно кивнул:
– Но это уже не имеет значения. – Он встал, взял кубок и наполнил его снова. Встряхнул бутылкой, украшенной маленькими черепом и костьми. – Тут все иначе, чем может показаться. В этой бутылке, например, находится не смертельный яд, но дистиллированная эссенция зеленых зерен ваолей . Тех самых, что, пройдя сквозь птичью задницу, становятся гри . А надо знать, что если их должным образом обработать, то действуют они даже сильнее, чем лучший восстанавливающий отвар, хотя по вкусу напоминают ферментированное коровье дерьмо. Я слышал некогда о человеке, который не спал двадцать дней и ночей и пил только это. – Сухи сделал большой глоток, яростно кривясь. – И вроде бы потом он упал и умер на полуслове. Неважно. Я поступил так, как посчитал правильным, и, можешь верить мне или нет, у меня не было ничего общего с тем, где ты его тогда нашла. Я бы сумел убрать тебя другими способами.
Она не ответила.
– Город и вправду покорится результату поединка?
Отравитель вздохнул и тяжело уселся на стул:
– Я уже говорил, тут даже печные трубы могут похвастаться родством с Владыкой Огня – пусть даже по имени. Результат схватки в Оке будет неотменим. Даже если люди полагают… почувствуют, что творится несправедливость… что это нечестно, чтобы слепец вставал против зрячего. Что эта кровь не должна пролиться, потому что Лавенерес может отдать трон добровольно, вернуться к книгам, философским трактатам и поэзии.
– Так почему он этого не сделает?
– Ему не позволят. Я же говорил. Львы в саванне. Он всегда представлял бы угрозу. – Сухи вздохнул. – Возможно, таково было условие Обрара. Эта линия крови авендери  должна исчезнуть. А потому город станет смотреть, стискивая кулаки, потому что все происходит согласно закону Храма, извечному обычаю, даже если тот стал издевкой над – прости за мерзкое слово – справедливостью.
– А потом? Война с рабами? Резня, смерть, кони, по бабки бродящие в крови?
Он пожал плечами:
– Аф’гемиды  и Храм получат поддержку, что вернет пошатнувшееся равновесие. Пламенный соединит Коноверин с Камбехией. А потом… Память, что Юг был некогда одним королевством, – не умерла. – Ладони, сжимающие кубок, побелели. – Пеплом на языке Агара клянусь, если бы месяц назад я знал, как выглядит ситуация среди рабов!
– Ты бы ничего не сделал. Было уже поздно.
– Откуда ты знаешь? Откуда ты можешь это знать?
Она пожала плечами. У них все равно не было и шанса, словно сама Судьба играла против них. Даже если бы Лавенерес успокоил тлеющий огонь мудрыми законами, кто-нибудь постарался бы его раздуть. Хватило бы ловли или меньшей резни. Восстание обязано было вспыхнуть, чтобы Обрар Пламенный вошел с армией в самый центр охваченной замятью страны и выступил в роли спасителя.
– Люди с видением бывают ослеплены собственными мечтаниями. Ты сам так сказал. И тебя это тоже касается, отравитель. Я пойду.
Он поднял бокал в ироничном тосте:
– Твое здоровье, девушка. Лавенерес в…
– Я сама его найду. Если захочу. Он будет сражаться завтра на рассвете?
– Да. Нет. На рассвете он встанет у Ока. Прежде чем он скрестит оружие, произойдет представление, жрецы прочтут его линии крови, а это пятьдесят фамилий, потом линию крови Обрара, затем тот бросит торжественный вызов, перечисляя все свои титулы. Это продолжится какое-то время. Только после им дадут оружие.
– Какое?
– Традиционные сабли. Чуть длиннее твоих тальхеров , немного более тяжелые. Потом молитва, просьба к Агару, чтобы тот поддержал справедливость… – Кашель мужчины напомнил хрип раненого животного. – Справедливость. Словно тот огненный сукин сын знает, что это такое. Ладно, неважно. Все в городе почувствуют, как князья войдут в Око. Оно их поприветствует. Ты там будешь?
– В Око может войти только тот, в ком есть кровь Агара, верно? Или тот, кто требует васагара ?
Она впервые потрясла его:
– Ты не можешь…
– Ты намерен указывать мне путь, слепец? Своего князя ты привел к погибели.
Она отвесила ему последнюю пощечину, с мрачным удовлетворением глядя, как он краснеет. Потом встала, глубоко поклонилась, скрестив ладони на рукоятях сабель:
– Я не испытываю ни печали, ни обиды, прохожий, а потому наши дороги могут разойтись, а мое оружие не станет лить слезы твоей кровью. Лишь бы Мать была милостива к каждому нашему шагу.
Деана не думала, чтобы он понимал к’иссари , но он был умен. Для мужчины, ослепленного собственным видением.
Она вышла в пустой коридор.

Глава 18

Свет.
Удивительно, как мало нужно, чтобы человек почувствовал облегчение. Вот он стоит во тьме, с руками, раскинутыми в стороны, пытаясь не дотрагиваться до холодного клинка за спиной, а голову наполняют мысли, приводящие к тому, что начинает казаться, что он проваливается сквозь пол. А в следующий миг – он уже проснулся и готов действовать.
Свет – это люди. А люди – надежда. На изменение судьбы, какой бы она ни была.
В дыре за стеной, где некогда находилась дверь, разгорался теплый блеск, влившийся в комнату и лизнувший каменные стены. За светом появился мужчина. Высокий, худой, седоволосый, одетый в скромный наряд – коричневый с черным. Альтсин выковырял из памяти его имя.
Бендорет Терлеах. Граф. Что за честь…
Надежда забилась в угол и принялась рыдать. Бендорет Терлеах наверняка не возвещает своим приходом шанс вылезти из этого болота.
Аристократ с лицом, напоминающим посмертную маску, дурно отлитую из гипса, глянул на Альтсина. Пятна белого и серого сражались за место на том лице, а вор знал, что граф недосыпает уже много дней, ест абы что и пьет слишком много вина. Это было лицо человека, в котором что-то ломается, медленно нагибая его волю и веру.
Особенно веру.
– Ты был у меня в руках.
Некоторое время Альтсин не совсем понимал, что эти слова означают.
– Во время поединка, когда ты убил сек-Гресса. Мне следовало догадаться: капитан миттарской галеры, за которого ты себя выдавал, побеждает наиболее талантливого фехтовальщика, какого я видел за последние годы. Я даже сказал тебе тогда, что видел в тебе Нашего Владыку. Если бы я знал, как близок к правде.
Вор взглянул дворянину в глаза, понимая, что любые ложь и притворство бессмысленны. Он знает все.
– Как… я тут оказался?
О, Милостивая Матерь! Ну и голос у него. Словно кто-то протянул через его глотку дюжину разозленных котов.
– Ты не помнишь? Ты сам пришел ко мне. В храм.
Эти слова вызвали череду образов.
Делегация. Цепочка одетых в синее слуг Близнецов направляется к высокому мужчине в черном. Вокруг полно людей: часть быстрым шагом куда-то идет, а часть стоит группками, молчаливыми и довольно мрачными. Ждут, пока мужчина в черном призовет их к себе жестом или взглядом, но он стоит посредине зала, неподвижный, с гривой белых волос, что клубятся над благородным, аристократическим лицом, и, похоже, прекрасно себя чувствует, оказавшись в центре внимания. Он отдает распоряжения. В воздухе – напряжение, но напряжение это пронизано возбуждением и нетерпеливым ожиданием. Шум – и в зал вносят молодого парня, одетого словно портовый грузчик, лежащего, с искаженным болью лицом, на плаще, удерживаемом за углы. Из его разбитой головы льется кровь, сломанная нога поблескивает костью, но он не плачет. В толпе, словно ножом прорезанная, открывается щель, в конце которой стоит он, граф Терлеах. К нему несут паренька, а он коротким жестом останавливает приближающихся жрецов в синих одеяниях и сам подходит к раненому. 
Не слышны слова, которые он шепчет в ухо пареньку, но лицо того проясняется, словно кто-то подсветил его снизу, окровавленная ладонь хватает аристократа за руку, а губы оставляют багровый след на манжете черной рубахи. Но никто в зале не кривится, не бросает презрительных взглядов и не надувает губ при виде плебейской крови, отпечатывающейся на благородном шелке. 
Это кровь мученика за веру. 
Воспоминание об этой сцене вспыхнуло и утекло, оставляя послевкусие железа на губах и горькое ощущение предательства.
Аонэль, что же ты наделала?
Альтсин почувствовал дрожь. Затряслись плиты черного гранита, что были тут за стену и пол, завибрировал черный клинок, а с ним вместе заморгал свет факела, который держал в руке граф. По лицу мужчины пробежала странная дрожь.
Они смерили друг друга взглядами: аристократ и городская крыса.
– Что происходит в городе? – Альтсин бросил вопрос, который вдруг стал его беспокоить. Он должен был знать ответ.
– Верные атакуют матриархистов. Я не хотел этого, не сейчас, но если уж ты у меня, то все изменится. Время покорности миновало. – Седоволосый мужчина встряхивает головой: – Мы больше не станем ползать на коленях.
Вор взглянул на левую руку дворянина. Ту, что держала факел. Рука, казалось, делала легкие, невольные движения в ритме дрожи клинка за спиной.
– Ты носишь Дурвон? – спросил он.
Единственным ответом была исполненная высокомерия ухмылка. Глупый вопрос. Каким бы чудом главнейший человек в Храме Реагвира не носил бы знак своего бога?
– Дурвон? – Однако что-то в голосе графа заставило Альтсина изменить мнение. – Дурвона мало. Дурвон хорош для простаков. Дурвон – это…
Слов было мало, да Бендорет Терлеах и не собирался тратить их зря на кого-то, подобного этому бродяге, который совершенно случайно завладел величайшим сокровищем Храма. Граф нетерпеливым движением рванул рубаху, так что треснул материал, а несколько пуговиц отлетело в угол. Одно движение – и все тайны и планы сделались явными с абсолютной откровенностью.
Слова не потребовались.
Тело графа покрывала татуировка. Известная Альтсину из воспоминаний того, кто в нем обитал и был некогда авендери  Кулака Битв Реагвира. Рисунки почти идентичные, в нескольких местах он видел небольшую разницу, потому что – снова память того, другого, – подгоняли их под индивидуальные данные каждого авендери . Но общий узор совпадал. Эти татуировки должны не дать смешаться душе человека с кусочком души бога.
Они объясняли бледность и изможденность аристократа. Бóльшая часть его тела опухла, некоторые фрагменты сложного узора едва можно было распознать: наверное, татуировки закончили недавно – вчера или позавчера. Граф из воспоминаний, склоняющийся над раненым ребенком, выглядел лучше.
Вдруг мужчина сделал три быстрых шага и с размаху ударил вора под ребра. Воздух вылетел из груди Альтсина, а из прокушенного языка в рот потекла кровь.
– Ты пленил моего владыку. – Голос Терлеаха дрожал, совершенно несхожий с тем, каким он разговаривал миг назад. – Я вырву его из твоего трупа и предложу ему достойный сосуд.
Второй удар настолько же силен, ребра уступают и трещат со звуком, который, кажется, отдается в черепе. Альтсин крикнул бы, сумей набрать в грудь воздуха.
– Когда это тело уже нельзя будет использовать, он выйдет. Ему придется. А я отдамся ему весь, и мы станем единством – так, как все и было запланировано. Ты украл его – так она сказала, обманул и приманил, а потом пленял несколько последних лет.
Удар в челюсть вскинул Альтсина на ноги. Вор врезался затылком в черный клинок, сплюнул кровью. Всосал воздух и безрезультатно попытался уклониться от пинка, направленного в колено. Не удалось, и не понять, что было хуже: боль, взорвавшаяся в поврежденном суставе, или рывок, с которым его плечи приняли на себя тяжесть его тела и запылали чистым огнем.
Из этого положения у него не оставалось и шанса уклониться или защищаться, а очередные удары были настолько точны, словно этот сукин сын всю жизнь тренировался, как избить человека, чтобы тот не потерял сознание.
А он  не реагировал. Всегда в таких ситуациях, когда его «сосуд» оказывался перед лицом проблем, он приходил на помощь. Даже когда у Альтсина был шанс справиться самому. А теперь… его словно не стало.
– Ты пленил моего бога. – Похожий на шипение голос дворянина раздавался, казалось, издали и свысока. – Я выбью его из тебя, выжгу, если понадобится.
Вор чуть выровнялся, поднял голову. Этот хер даже не запыхался и выглядел так, словно ему хотелось продолжать.
– Твой бог, – язык у Альтсина распухал, а потому он выговаривал каждое слово как можно медленнее, – со мной. Ты кланяешься вот этому.
Пришел неминуемый ответ, и вору казалось, что удар плывет в воздухе, застывшем, словно мед, но уклониться шанса не оставалось. Удар в висок должен был лишить его чувств, даруя благословенное бегство во тьму, но – как же это несправедливо – единственным результатом стала вспышка в черепе и новый рывок. Плечевые суставы взвыли.
Когда он сумел сфокусировать зрение, то заморгал и увидел, что граф держит в руке факел с таким выражением на лице, словно именно он – тут и сейчас – изобрел огонь. Ухмылка мужчины была тяжелой.
– Говорят, что обожженная кожа может свести человека с ума, когда она сворачивается и пластами отходит от тела. Хотя мой знакомый палач утверждает, что для тех, кого мучают, хуже всего запах горелой плоти.
Знакомый палач. Альтсин ухмыльнулся бы, когда бы сумел.
– Хватит. – Новый голос остановил приближающийся к боку вора факел. – Ты играешь в опасную игру, мой дорогой. Если он не откроется, а умрет, то тут останется лишь огромная дыра в земле.
Альтсин этого голоса не знал. Говорила женщина, судя по тону, среднего возраста, привыкшая отдавать приказания. Мужчина развернулся, потянувшись за кинжалом у пояса, но ноги его вдруг спутались, и он рухнул на землю. Удар затылком о камень эхом прошелся по комнате.
Вор с трудом приподнял голову. На женщине были черные одежды и черный платок на голове, как у обычной селянки.
Она смотрела на графа с таким выражением, словно не знала, улыбаться ей или сплюнуть.
– Чрезмерные амбиции могут помутить разум. Авендери , надо же. – Она перевела взгляд на Альтсина, не меняя выражения. – Значит, именно тебя ищет наша Канайонесс.
Имя, длинное и чужое, не вызывало у вора никаких ассоциаций. Один глаз его начало затягивать кровавым туманом.
– Я ее не знаю. – Он осторожно подбирал слова. – Не знаю, о ком ты говоришь.
– Зато она знает тебя. И ей важно встретиться с тобой – так сильно, что она готова на многое. Даже на попытку обмануть кости. А ей бы помнить: моя госпожа этого не любит.
Эти слова скрывали свой смысл слишком глубоко, чтобы его расшифровывать.
– И я знаю, что она тебе незнакома. Будь это иначе, я бы приказала ободрать с тебя кожу, только бы ты сказал, что она задумала. Отчего в Коноверине установилась вдруг тишина? Отчего не слыхать тихого всхлипа от Ока Агара?
Женщина смотрела на него так, что он позабыл обо всей боли, которую чувствовал.
– Если бы у меня была хотя бы тень подозрений…

Глава 19

Вее комнате не изменилось ничего. Словно Деана покинула ее лишь вчера. Кто-то даже регулярно стирал пыль и подметал пол. Она улыбнулась. Похоже, для главы Дома Женщин то, что дикая воительница исчезла из дворца, значения не имело. В царстве Овийи порядок должен сохраняться, несмотря на такие мелочи, как присутствие или отсутствие кого-то.
Деана закрыла дверь, стянула верхние одежды. Отложила пояс с оружием на стол. Налила себе воды в миску и обмыла лицо. Нашла штуку медового шелка и инструменты для шитья. Каждую из этих вещей она делала медленно, внимательно и без спешки.
Зеркало ждало.
Она уселась перед ним, скрестив ноги и кладя ладони на колени, выровняла дыхание, потянулась к сани . Тот появился сразу, словно последние часы она провела в глубоких медитациях и тренировках дыхания.
Взглянула на женщину в зеркале. Удивилась, глядя на синяки под глазами, на заострившийся нос, на более резкий, чем она помнила, рисунок подбородка и скул. Лицо, словно вырубленное несколькими ударами долота не слишком умелым ремесленником, который к тому же ужасно спешил. Дни, проведенные на пляже, и тяжелые тренировки вместе с диетой, характерной для бедных рыбаков, сделали ее тело стройным. Подумать только, она раньше полагала, что худа. Вот разве что глаза…
Глаза того, кто уже совершил свое паломничество.
Она улыбнулась, странно несмело и экономно. Некогда она слышала рассказ о человеке, который учил Законам Харуды, объяснял их и истолковывал. И вот однажды завистники стали распространять сплетню, что он не настоящий мудрец, поскольку никогда не совершал паломничество в Кан’нолет. Старец на те слова улыбнулся и произнес: «Был ли Кан’нолет святым местом до того, как Харуда туда прибыл?» Нет, ответили они. «А разве тогда не мог он провозгласить Законы в любом другом месте в этом мире?» Верно, ответили они. «Тогда что важнее – место или истина? Камень, из которого выстроено мало кому известное поселение, или слово, что создало нас, иссарам?» Завистники опустили головы, пристыженные, и вернулись к себе.
Смысл паломничества не в том, чтобы куда-то пойти и совершить некий ритуал, поклониться сто раз некой фигуре или принести вола в жертву дальнему храму. Дорога, которую ты преодолел своими ногами, тысячи шагов, сделанных по скале, камням и песку, – это лишь символ.
Ты совершаешь ошибки, расплачиваешься за них, падаешь, встаешь, получаешь удары, зализываешь раны. Твоя жизнь – не средоточие вселенной. Даже и близко не средоточие. Но она – твоя, а потому ты должна жить как можно лучше, не проспать свое время, не растратить его. Чтобы, когда ты встанешь перед вратами Дома Сна, не пришлось плакать по утраченным дням.
Молитва сто первая. Садери . Молитва тех, кто отыскал свою цель.
Я Деана д’Кллеан, ависса в дороге к Кан’нолет. Я отправилась в паломничество, чтобы не уступить воле старейшин и найти собственную дорогу в жизни. Ладонь Матери послаал меня на конец мира, к людям, которых я не понимаю, хотя течет в них точно такая же кровь. Я сражалась, убивала, любила, –  отражение ее улыбнулось одобрительно, – оставаясь ничем большим, как только блуждающим во тьме ребенком. Завтра мужчина, с которым я хочу быть, умрет из-за дел людей глупых и жадных. А потом из-за дел тех же людей умрут тысячи детей Великой Матери. Потому утром …
Женщина в зеркале выглядела теперь по-настоящему чужой, глаза ее пылали, а губы кривились в дикой гримасе.
…завтра я брошу вызов Владыке Огня, прикажу ему сдержать обещания и поклониться его собственным законам. Потому что даже боги должны придерживаться слова, как Та, которая никогда его не нарушала. 
Она глубоко вздохнула:
– Вот мой Кан’нолет. Моя дорога и цель, – сказала она громко.
Встала и направилась в сторону постели, где волной медового золота стекал лучший коноверинский шелк. Конец паломничества требует соответствующей оправы.

* * *

Вечером она еще раз зашла в комнаты отравителя. Его не было. Овийя как-то узнала, что Деана во дворце, потому что, когда та вернулась к себе, застала на столе ужин и бутылку вина. Именно то, что ей и нужно было. Говорят, что Владычица плетет свое полотно руками неосознающих это людей.
Деана поела и выпила несколько глотков напитка цвета встающего над горами солнца и вкуса плодов, под тем солнцем созревающих, села помедитировать. Ждала.
Он пришел к ней почти в полночь. Один. Когда он встал в дверях, Деана на миг лишилась дара речи. Не знала, оделся он так специально или случайно, но были на нем вещи тех самых расцветок, что он носил в те дни, когда она увидела его впервые. Он несмело улыбнулся, встряхнул маленькой бутылочкой, которую держал в руке.
– Ты вернулась, – сказал он на ее родном языке. – Сухи прислал мне весточку.
– Я вернулась. Тут много чего случилось, пока меня не было.
– Это правда.
Он не спросил, почему она сбежала, поскольку не был дураком. Должен понимать, где она оказалась в то утро. А от отравителя теперь наверняка услышал, что она знает и про Варалу.
Он подошел к столу, поставил напиток, сел:
– Ты не должна была возвращаться.
– У каждого своя дорога. А я всегда делаю то, что хочу.
– Я это успел заметить. – Осторожными движениями он отыскал на столе два серебряных кубка, наполнил их, опорожняя бутылку. – Выпьешь со мной?
– Да.
Она подняла кубок к губам, сделала глоток. Вино было терпким и густым, оставляло на языке послевкусие горьких плодов и старого дерева.
– Я опоздал, – проговорил он.
– С чем?
– Со всем. Говорят, я и в мир пришел через десять дней после срока. Потом опоздал на важную аудиенцию и, поскольку не мог туда войти, шарил в комнатах отца, где попробовал вино, которое должно было отобрать его жизнь. Опоздал, ища укрытия во время нападения на караван, и бандиты с легкостью схватили меня. А теперь, – он вдруг махнул рукой, переворачивая стоящий перед ним кубок, но, казалось, даже не заметил этого, – когда я стал князем, опоздал со всем. С облегчением судьбы рабов, с подавлением сопротивления жрецов, с тем, чтобы напомнить Родам Войны, кто они такие. Со всем.
Деана не отводила взгляда от кровавого пятна, появившегося на скатерти. Если бы иссарам верили в знаки, она бы сейчас заплакала. Бог знамений, если такой существовал когда-либо, наверняка смеялся бы до истерики.
– Ты что, причитаешь над самим собой?
– Нет, – сжал он губы. – Не над собой.
– Вот и славно. Ты пролил вино. Налью тебе еще. – Она пододвинула ему кубок, тот, который его ждал. – Я поговорила с Сухи. Он бы ничего не сумел сделать. Эти сети сплетали долгие месяцы, а может, и годы. А ты слишком веришь в разум. Ты был бы прекрасным властелином во времена мира в сильной и богатой стране, но сейчас? В первый же день после возвращения ты должен был приказать бросить всех старых жрецов в Око, вызвать к себе и пленить командиров Соловьев, Буйволов и Тростника, провозгласить новые законы для невольников.
Он глотнул напиток и искренне улыбнулся:
– Твое – лучше. Слепцу непросто выбрать вино без помощи и сложно без помощи править. Собственно, это ты должна бы править этим гнездом змей, что притворяется княжеством. Выпьем за это.
Она потянулась за своим кубком, и тогда бронзовый звук большого гонга огласил полночь, а она удержала кубок на половине дороги к губам и лишь смотрела, как он пьет.
– А кем бы тогда был ты?
– Твоим переводчиком, помощником, слугой. Самий возил бы нас на Маме Бо по всему княжеству, толпы неистовствовали бы, а число платков, брошенных под ноги, было бы таково, что старушка не шла бы, а плыла медленно, словно лодка по спокойному озеру. Люди почитали бы тебя, целовали бы землю, на которую падала твоя тень.
– Вероятно, за исключением жрецов Огня и аф’гемидов  Родов Войны, – причмокнула она. – И, естественно, владельцев плантаций. И управляющих ткацкими мастерскими и красильнями. И Деменайи, потому что – что за Королева Невольников без невольников?.. Знаешь, если хорошенько подумать, пришлось бы мне ездить на слоне в бронированной башенке, которую, как говорят, вы надеваете на них перед битвами. А еще – в кольчуге и шлеме, со щитом в руках, а мои тальхеры  никогда бы не засыпали.
– Ты была бы лучшей владычицей в такие скверные времена.
Он сделал большой глоток вина, стукнул кубком о стол, прикрыл глаза. Не улыбался.
– Не иди завтра в храм, – прошептал он изменившимся голосом. – Не покидай дворца. Когда все закончится, возникнет замешательство. Тогда ты потихоньку выйдешь и растворишься в городе. Первым же караваном…
– Ты лжец.
Женщина, которая нашла свой Кан’нолет, произнесла это без злости, спокойно.
– Я? Нет. Что…
– Ты обещал мне наполненный сокровищами караван, тысячу верблюдов и лошадей, а теперь приказываешь красться, словно воровке. Может, мне еще и вынести что-нибудь отсюда, чтобы оплатить путешествие?
– Я… Не стану так с тобой разговаривать.
– Как?
– Словно ничего не произошло. Словно завтра не наступит. Что это вообще? Варварская философия? Пусть весь мир рушится, а мы станем петь, размахивая окровавленным железом? – Он стиснул кулаки, побелевшие костяшки выглядели словно вырезанные из слоновой кости. – Убегай… Прошу, убегай.
– Хорошо…
Он вздрогнул, словно не поверив в то, что услышал.
– Хорошо, – повторила она. – Но ты убежишь со мной. Сейчас. Ты знаешь каждый уголок дворца, не говори, что это не так. В четверть часа мы можем покинуть город. Что скажешь? Выедем отсюда вместе, ты и я.
Он развернул к ней лицо, и она могла бы поклясться Великой Матерью, что пристально в нее всматривается. И улыбается, словно безумец.
– Я слышал о ваших обычаях… Новая кровь в племени платит зрением за право войти к иссарам. Кажется, я идеальный кандидат. Но нет, Деана д’Кллеан, не фыркай на меня и не кривись. Я не сбегу, пусть бы мне это и предлагал… не поверишь кто. Для некоторых лучшим решением было бы, окажись я трусом, подлецом, недостойным своего титула. Я князь Белого Коноверина, последний этой линии крови Агара. Я не могу… Я просто не могу, понимаешь? И проклинаю эту невозможность, потому что будь я кем другим, то отправился бы с тобой хоть на край света, чтобы чувствовать тебя, слышать и прикасаться все то время, которое нам останется.
Она заморгала. Поэт, чтоб его.
– Обязанности прежде всего?
– Не прежде всего. Прежде многого. Понимаешь? – спросил он мягко. – Скажи, что понимаешь.
Кто, как не иссарам, понимает законы обязанностей? И все же она почувствовала раздражение.
– Понимаю. Но знаешь, это может не иметь значения. Через сто, да что я говорю – через десять лет никто об этом и не вспомнит. Твой выбор оценят на основании того, что запишут в книгах такие, как Оглал из Физ, а они напишут то, что диктует им собственный интерес. Если – чтобы понравиться новому владыке – выставят тебя идиотом и трусом, который дал себя зарезать, словно жертвенное животное, то так оно и станет. Потому что истории о прошлом плетут те, кто выжил, дурень. Понимаешь? Скажи, что понимаешь.
Он засмеялся, и сразу слетела с него вся злость. Это был смех переводчика, ученого, поэта. Мужчины, который был с ней в пустыне, когда они убежали от бандитов.
– Я же говорил, что это тебе должно быть владычицей Коноверина. Прославляли бы твою мудрость и проницательность, а я, как князь-консорт, правил бы в сиянии славы своей госпожи.
Своей госпожи. Он это сказал. Впервые сказал открыто.
– Мечты, – прохрипела она.
– Именно. Мечты. Выпьем же за них, – он опустошил свой бокал несколькими длинными глотками. – Обещай мне… хотя бы, если что-то случится и ты не сможешь… если все закончится… ты убежишь, чтобы рассказать правду хотя бы кому-то.
– Ничего такого не случится, ты об этом знаешь.
– Знаю. Но вдруг?
Она вздохнула, чувствуя усталость, словно вот-вот закончила многочасовую молитву, без сна и отдыха.
– Ладно… Не станем об этом говорить, хорошо? Завтра тебе понадобятся все силы.
– Я знаю…
Он вдруг резко поднялся – так, что опрокинутый стул ударился о пол.
– Пойду. Я должен идти. Если останусь…
– То что?
– Ничего. Могу не найти в себе достаточно отваги, чтобы встать в Оке. А тебя могут убить за эту последнюю ночь.
– Потому что новый лев станет принимать гарем?
Он поднял брови:
– Не понимаю.
– Неважно. Ступай. Увидимся завтра на рассвете.
Он улыбнулся именно так, как улыбался ей в пустыне, и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Деана отставила едва пригубленный кубок. Миновала полночь, с этой минуты она не должна ничего ни есть, ни пить, чтобы встретить конец своего паломничества, согласно обычаю. Снова уселась на постели, оглаживая красивую та’чаффду  из темно-желтого шелка. Взглянула на свои сабли. Ей осталось сделать еще одну вещь. В Кан’нолет нельзя позволять себе ни единой фальши.

Глава 20

Женщина в черном оставила его одного, во тьме, сделавшейся вдруг душной и тяжелой. Через некоторое время появились жрецы, совершенно проигнорировав вора, и сосредоточились только на лежащем на земле аристократе. Осторожно подняли его и вышли. Ни один даже не взглянул на Альтсина.
Он был только куском мяса, висящим на мясницком крюке.
Поврежденное колено пульсировало тупой болью, сломанные ребра рвало в ритме ударов сердца, и если он верно чувствовал, то припухлость над глазом медленно превращала его лицо в гротескную маску.
Вор попытался представить, как он выглядит.
Образ женщины, обнимающей окровавленного паренька, взорвался у него в голове чередой картин.
Альтсин сперва их не видел. Выходя из-за угла, наткнулся на группу сражающихся. Десять, может, двенадцать юношей с Дурвонами, вытатуированными на предплечьях, атаковали трех старших мужчин, которые, встав в полукруг, блокировали улочку, защищая коленопреклоненную женщину, прижимающую к себе паренька лет двенадцати. Разбитая голова ребенка бессильно свисала, левый его глаз заплыл, а кровь расплывалась под слезами матери. 
Сражение набирало темп. 
Мужчины, защищающие женщину и ребенка, были хорошо одеты, как удачливые купцы, и вооружены тяжелыми палицами, наверняка вынутыми из руин ближайшей лавки. Противники применяли короткие палки, куски цепи, утяжеленные свинцовыми грузилами, и кастеты. Ни одна из сторон не использовала голых клинков, что не отменяло кровавости столкновения. 
Двое юношей уже лежали на брусчатке, третий отступал, сжимаясь и держась за живот, зато один из купцов то и дело отирал предплечьем заливающую глаза кровь, а второй со все бóльшим трудом отбивал атаки. Долго они не выдержат. 
– Помоги нам! Прошу! 
Женщина смотрела на Альтсина с мольбой в глазах, указывая на находящуюся в конце улочки дверь со знаком Склоненного Дерева. 
Воспоминания начали бледнеть. Он тряхнул головой, пытаясь нагнать их.
Он подбежал к женщине, подхватил мальчишку и помог занести его в храм Дресс. Ворота услужливо отворились, впуская сперва их троицу, а потом и мужчин, все еще держащих в руках импровизированное оружие. Ватага щенков остановилась перед дверьми в мрачном молчании, но внутрь войти не пыталась. Владычица Ветров имела в Понкее-Лаа верных последователей, поскольку многие из моряков предпочитали во время плавания больше доверять ее милости, чем капризам Аэлурди, чаще вызывавших ураганы, чем постоянный ласковый ветер, – а морские волки могли бы посчитать себя оскорбленными, обесчести парни пристанище богини. Кроме того – свидетельство мудрости здешних жрецов, – перед дверьми стояли четверо стражников в полном вооружении. Альтсин помнил, что это его удивило: в Понкее-Лаа, который он покидал, храмовая стража исполняла функции представительские и только по праздникам носила ламеллярные доспехи, стальные шлемы и тяжелые щиты. 
– Он не сказал ничего дурного. – Женщина с плачем отирала кровь с лица ребенка. – Точно ничего дурного не сказал. Отчего они… 
– Потому что это молокососы, которые считают себя святым воинством единственной истины и готовы ради нее убивать. – Он помнил, что произнес эти слова тихо, гнев тлел где-то глубоко внутри, прикрытый слоем льда. – Они как стая бешеных собак. Нужно следить за словами, жестами и взглядами. 
Воспоминание о гневе было странным. Вор почти не сомневался, что эмоции эти – его. Хотя он несколькими годами ранее сам был одним из уличных забияк, вдруг понял, что ему сложно воспринимать себя таким же, как та мрачная банда, все еще стоявшая перед храмом Дресс с полным разочарования упорством. А самым странным было то, что Альтсин оставался уверен, что и он  тоже в ярости. Но должен же он  чувствовать хотя бы тень симпатии к тем, кто сражается – как ни крути – с его знаком, вытатуированным на коже.
– Следить? Он только сказал, что Великая Мать мудрее Реагвира, потому что мать всегда мудрее своего ребенка. Я сам слышал. – Самый старший из тройки мужчин, тот, с разбитой бровью, склонился над пареньком. – А ему разбили голову, словно яйцо. И замучили бы мою дочь, если бы я их не удержал. Я буду жаловаться, клянусь, буду жаловаться старшине цеха, а если понадобится, то и Совету города. Мальчик может уже не подняться, а то и останется до конца жизни слюнявым идиотом. 
Женщина застонала. 
Снаружи группка юношей встала полукругом и принялась напевать какую-то песенку, полную дурацкой похвальбы и мерзких оскорблений. 
Альтсин посмотрел на женщину: 
– Все будет хорошо. В его возрасте все быстро заживает. Не успеете оглянуться, а он уже станет бегать и скакать, как всегда. – Слова казались ему пустыми и фальшивыми уже в тот момент, когда он их произносил. 
– Он не бегал и не скакал. – Мужчина отер кровь с лица и аккуратно ощупывал голову мальчишки. – Его к книгам тянуло, к счетам. Умел уже умножать и делить до тысячи, а писал и читал меекхом и по-миттарски и даже северные руны умел сложить в кучу. Умненький паренек… 
Милосердно прикусил язык, не добавив «был». 
Пальцы его прикоснулись к верхушке черепа мальчишки и словно бы слегка провалились внутрь. Мальчик задрожал, и правую ногу его принялся бить внезапный тик. 
– Простите. – Голос мужчины чуть охрип, рука его протянулась в сторону и легонько прикоснулась к руке женщины. Потом он посмотрел на Альтсина: – Мы так и не поблагодарили вас, брат. 
Сутана. Вор вспомнил, что тогда на нем была сутана.
– Ничего, – ответил он, глядя, как женщина каменеет от прикосновения отца, как от лица ее отливает кровь, а глаза становятся мертвыми и пустыми. – И я не брат – просто ждущий. Мельчайший червь у ног Владычицы. Жалею, что не пришел ранее. 
Помнил, что эти последние слова, ужасно банальные, он произнес тогда совершенно искренне. Жалел, что не повстречался с этими сукиными сынами первым. И жалость эта сплеталась с гневом, тлеющим под слоем льда. С  его гневом. 
Песенка снаружи закончилась глупым ржанием. Юноши раздухаривались, и подле входа начала собираться толпа. 
– Ну тогда с разбитой головой лежал бы ты, – отозвался самый младший из купцов, парень лет, на глазок, не больше пятнадцати-шестнадцати. – Они бы не спустили одинокому монаху. Они… 
Он отвернулся, моргая, а последний из мужчин, тот, который до времени не произнес ни слова, тяжело дыша и опираясь о палицу, вдруг упал на колени и в полной тишине расплакался с надрывом. 
Альтсин заметил уголком глаза, что нога побитого мальчишки сделалась недвижима, зато судороги пробежали по его лицу, и стало ясно, что душа подростка готовится в путь к Дому Сна. Заметил это не он один – женщина тихо заплакала и осунулась, теряя сознание, а мужчины превратились в глиняные статуи. Не могли поверить в происходящее. Он взглянул на них и вдруг уже знал, что они просто вышли на дневную прогулку, отдохнуть от дня тяжелых трудов, может быть – проведать приятелей, что-то съесть и выпить в городе вина. Еще четверть часа назад они смеялись и перешучивались, уверенные в своем будущем. 
А теперь вернутся домой с мертвым ребенком на руках. 
Снаружи очередной куплет описывал женщину, подставляющую зад борову и рождающую полусвинских ублюдков. Ржание, которым куплет закончился, было словно ведро кала, вывернутое просто в душу. 
Что-то пикнуло у него в ушах, он будто вынырнул из глубокого погружения. Волоски встали дыбом по всему телу, а на краю зрения появился красный туман. 
Он чувствовал его. Дурвон. Знак воина. ВОИНА. Дурвон не был сломанным мечом – он был мечом целым, а как половину клинка его представляли оттого, что вторая торчала в сердце всех наших страхов, убивая их. Такова была первичная, чистейшая символика этого знака. Меч, убивающий страх, дающий отвагу и надежду. 
Дурвон, древний символ, рисовали на косяках дверей и на окнах, чтобы отгонять зло, – в те времена, когда окна и двери были еще модной фанаберией; его рисовали на щитах и татуировали на телах, чтобы он принес счастье в битве, – задолго до того, как первые рисунки превратились в глифы, а те – в зачатки рун и букв. Прежде чем пришли Нежеланные и прежде чем из куска души бога отковали Денготааг, который на самом деле должен был стать входом в царство Реагвира, а форму ему придали исключительно в память о древнем символе. 
А теперь они превратили Дурвон в бандитский знак, под которым убивают детей, как раньше превратили Меч Реагвира в орудие казни и источник дешевых фокусов. 
Вор почувствовал каждую татуировку перед храмом, идентичные в каждой детали, потому что именно так и действует подобная магия, первоначальная изо всех магий – символов и знаков, и потянулся к ней. Они принадлежали ему. 
Он наклонился и поднял мальчика. Жизнь утекала из него с каждым вздохом. Старший мужчина схватил Альтсина за руку, но глянул в тень под капюшоном и отпустил его, с лицом, застывшим в гримасе неопределенного ужаса. Вор вышел из дверей, укачивая мальчика на руках. 
Вульгарную песенку обрезало на полуслове, а дюжина презрительных взглядов воткнулась в него с силой брошенных дротиков. Толпа, стоящая за юношами, загудела и умолкла в ожидании идущей смерти. Толпа всегда радуется такой возможности. 
– Он уходит в Дом Сна. – Вор положил мальчика на ступени. – А его кровь падет на ваши головы. 
– На чью? На мою? – Из группки аколитов Реагвира высунулся худой подросток с крысиной мордочкой. – Но не я его ударил, монах. И не знаю, кто это сделал. Может, он сам ударился? Как знать, у него ж в руке камень был. Я видел, что был. Правда, парни? 
Те согласно засмеялись, размахивая палками и цепями. Жестокость и чувство безнаказанности привели к тому, что лица их казались почти одинаковыми. 
Альтсину нужна была Сила. Он мог потянуться к той, что пребывала в нем, и заплатить синяками, припухлостями и кровью во рту. Но он не затем сюда пришел. 
– Твой знак, сыне. – Проклятие, ну и странно же это прозвучало. Словно было ему все сорок. – Тот, на предплечье. 
– Дурвон? – Подросток завернул рукав и с громким чмоканьем поцеловал Сломанный Меч. – Символ избранных, монах, знак истинного бога воинов, меч, а не две молитвенно сложенные ручонки, жополиз. Хочешь услышать, какую он дает нам силу? Ну, парни, давайте запоем наши нескладные песенки в последний путь этому пацану. Пусть не идет в Дом Сна в тишине. 
Он махнул рукой и застыл, потому что Альтсин – а собственно, и не Альтсин – потянулся сквозь Дурвон за Силой. 
Сила есть везде, она пронзает мир, дикая и хаотическая или пропитанная аспектами, позволяющими их приучить и использовать. А если те, кто ее применяет, переоценят свои возможности, то заплатят здоровьем или жизнью, потому что чрезмерная Сила, проходя сквозь тело, действует как медленный яд: уничтожает сосуды, ослабляет внутренние органы, покрывает кожу язвами и прыщами. Это одна из тайн чародеев, повсеместно известная и из-за того повсеместно игнорируемая: каждый из них, используя свое тело как инструмент для формирования Силы, должен помнить о персональных ограничениях. Нужны годы тренировок и учебы, чтобы узнать границы собственных возможностей. 
Но если использовать чужое тело, можно пренебречь ценой. Особенно если знак, который выбит у них на коже, был  его знаком и сделался воротами, сквозь которые  он мог направить обретенную Силу так, чтобы та  ему послужила. 
Это не была аккуратная работа – никакого медленного расширения канала для магии, наблюдения за реакцией источника. Напоминало взлом дамбы и слежение за тем, как безумная волна катится вперед, сметая все со своей дороги. Вор потянулся прямо к жизненной силе юношей, заставил их открыться Силе, чтобы перековать ее так, как было нужно ему, – и передать ее в его руки. 
Они завыли, когда Дурвоны на их руках запылали живым огнем. Буквально. Татуировки почернели и принялись дымиться, а кожа вокруг них сперва покраснела, а потом заскворчала, когда Сила, проходя через знак Реагвира, прожгла себе путь сквозь нервы, вены, кости и мышцы. И вдруг на брусчатке уже не стало отряда святых воинов, готовых убивать во имя Владыки Битв. Вместо них, воистину магическим образом, появилась банда вопящих, плачущих и скулящих подростков, вьющихся от боли, которая отбирала у них разум. 
Альтсин убрал их крики из сознания, концентрируясь на мальчишке, что лежал на ступенях. Сила катилась ровно, причем потоком куда большим, чем было ему нужно, но это его не интересовало. Он отыскивал в ней аспекты, отвечающие за лечение, ускорение заживления ран и убирающие травмы, – остальное он отбрасывал. По камням ползали огоньки: от ножей, пряжек ремней и других металлических предметов, что находились поблизости, сыпались искры, а ветер вился по улице наподобие ошалевшей змеи. 
Вор посвятил каплю внимания тому, чтобы приструнить отпущенную на волю магию – целью его вовсе не было причинить вред всем людям вокруг. 
Дюжины молодых парней ему полностью хватило бы. 
Он притронулся к голове мальчика, починил разорванную артерию, убрал сгусток крови, давящий на мозг, заставил кости занять свое нормальное положение и срастил их. К счастью, мозг не слишком пострадал, и в таком молодом возрасте все должно было, раньше или позже, прийти в норму. Альтсин задумчиво глядел на шрам на голове, но затем все же его оставил. Шрамы – это история совершенных ошибок, и лучше бы, чтобы они напоминали нам о тех мгновениях, когда мы их заработали. 
Например, когда зацепили банду подростков, только и ищущих оказию, чтобы кого-нибудь избить. 
Мальчишка вдруг громко вздохнул и улыбнулся… 
Улыбка эта была последней картинкой, которую подсунула Альтсину память. Как он выбрался из этой улочки, как разминулся с толпой и каким, проклятие, образом попал потом сюда, в подземелья Храма Меча, он все еще не помнил.
Зато помнил улыбку Аонэль.
Аонэль, с которой он пришел в Храм Реагвира…
Одета ведьма была в дорогое платье, подходящее к его шелковой сорочке и штанам из синего сукна да к вышитому золотом вамсу. Они переоделись, чтобы… 
Он не помнил.
Аонэль тогда удалилась от него, исчезла с глаз, а он знал, что это обещание…
Предательства.
Он тряхнул головой. Зачем они пришли в храм, полный людей? Потому что…
Потому что в городе начались беспорядки.
Матриархисты и верные Владыки Битв сражались друг с другом на улицах уже не палками и кастетами, но ножами, топорами и мечами. И магией…
Д’Артвеена. 
Воспоминание всплыло отчетливо, словно только миг назад он был свидетелем этой сцены.
Осада. 
Район магов, не слишком низко кланяющихся Великому Кодексу, оказался в осаде. Уже во времена, когда Альтсин был ребенком, Совет города держал целую армию шпиков и наушников, которые следили за руками магов и чародеек, что здесь обитали. Гильдии магов, объединяющие адептов, что пользовались аспектами, разрешенными Великим Кодексом, храмы и религиозные фанатики требовали необходимых «средств контроля», аргументируя, что «эта банда из Д’Артвеены» играет с силами, которые остаются смертельной угрозой для тел, разумов и душ остальных обитателей Понкее-Лаа. А самой большой угрозой они были, как утверждала веселящаяся улица, для кошельков вельможных магов и святош-жрецов. Потому что тут часто можно было наткнуться на чары святотатственные, запретные либо близкие ересям, но оставались они действенными и продавались по доступным ценам. Вор помнил нескольких тамошних чародеев, о которых ходили сплетни, что они глубоко погрузились в запретные искусства и пропали при странных обстоятельствах. Якобы с этими исчезновениями имела что-то общее и Лига, но о таких вещах лучше было не расспрашивать. 
Вот только нынче Д’Артвеену окружала стена более неприступная, чем камень. При всех выходах из района продолжали стоять шпики, но это уже не были шпики Совета. Информация Райи оказалась правдивой: граф Терлеах и Храм Меча рекрутировали верных среди городской бедноты – из мужчин, сторожащих квартал, двое носили лохмотья, покрытые смолой верфи, третий был безногий, упирающийся руками в землю, а последний одевался в пеструю мешанину красок, привычную для странствующего жонглера. Но все они принадлежали к культу Владыки Битв – и еще год назад трудно было такое представить. 
Альтсин отчетливо видел рисунки Сломанного Меча на провокационно обнаженных предплечьях. Красная тушь почти сливалась со свежей припухлостью, но мужчины носили Дурвон с гордостью воинов, что предъявляют всем шрамы чести, – или аколитов, открывающих для себя бездны новой веры. И они были готовы за нее сражаться, но в противоположность храмовой страже вооружением им служили не палки, копья или мечи. 
Их оружием был страх. 
На глазах Альтсина юноша, бредущий ко входу в Д’Артвеену, едва лишь заметив эту четверку, остановился и затоптался неуверенно на месте. Судя по одежде, он был студентом, который сделал перерыв в науке, но теперь больше напоминал растерянного лиса, неуверенно принюхивающегося к падали, что лежит на самом краю лесной тропки. Он сделал несколько шагов вперед, остановился, снова двинулся с места, но, когда жонглер мерзопакостно ухмыльнулся и вынул из-за пазухи листок бумаги и стило, студент развернулся и вдруг рванул с места, чтобы через миг исчезнуть за углом. 
Страх. Свинцовая палочка и кусок бумаги превращаются в меч и щит самого Реагвира. 
Чародеи из Д’Артвеены, прижатые в последние месяцы к стене, присоединились к сражениям с реагвиристами. К схваткам, которые разгорелись… вчера… или позавчера… вспыхнули, потому что…
Понимание правды схоже со вспышкой, вырывающей из беспамятства лицо Аонэль – старо-молодое лицо с горящими яростью глазами.
Сражения начались, потому что Кондер, внук Гамнеса-тир-Монвеха, торговца тканями, оказался без причины избит бандой подростков, служащих Храму Меча. А после мальчика чудесно исцелил монах, ставший воплощением гнева и неудовольствия Матери. Монах единственным жестом, на глазах сотен свидетелей, повалил две дюжины нападавших, а в знак того, что опека Матери уже не распространяется на слуг Владыки Битв, выжег на их коже знак Реагвира. После чего излечил мальчика, чтобы показать, какова милость Высочайшей.
Это случилось утром, а к полудню к дому мальчишки тир-Монвеха уже собралась тысячная толпа.
После обеда из кварталов, где большинство составляли матриархисты, выгнали всех сторонников Реагвира.
Вечером запылали первые дома и возвели первые баррикады.
Старое лицо Аонэль, на нем горят молодые глаза… Ее сдавленный гневный крик: 
– Ты стал не искрой на копне сена, а масляной лампой, разбитой посредине сарая! 
Может, именно этот гнев и приказал ей…
Он помнил.
В Храме, где все смотрели на графа, раздающего благословение раненным за веру воителям, он потерял ее из виду. Они вошли туда как… мать и сын, офицерская вдова, сторонники Владыки Битв, ищущие укрытия перед людской пеной, разрушающей Кламнию. Район этот был ареной яростных схваток, потому что жило там достаточно реагвиристов, которые оказались вытеснены и теперь искали охраны в Храме Меча.
Граф принимал всех. Мужчин вооружали и направляли на улицы, женщины должны были заняться готовкой, опекой раненых, доставкой еды, воды и оружия в районы схваток. Культ Владыки Битв потихоньку перехватывал инициативу, поскольку у него была одна голова, которой он направлялся, в то время как бóльшая часть атак матриархистов носила характер спонтанного взрыва, яростного и дикого, но нескоординированного. Бывало, что на одной улице продолжались кровавые схватки, а в паре сотен шагов дальше группы мужчин со знаками Баэльта’Матран сидели и отдыхали, знать не зная о ситуации на поле боя. Кроме того, иерархи Великой Матери не поддержали беспорядков своим авторитетом – опасаясь, должно быть, реакции остальных Храмов.
Храм Меча поддерживали меньше людей, но они были армией – граф организовал всех в умело направляемые отряды, в которых имелись свои десятники, лейтенанты и капитаны, а также гонцов, что разносили вести и приказы, и даже интендантов. Скорость, с которой он этого добился, выдавала, что он готовился к тем схваткам месяцами и что, даже если те и вспыхнули несколько рано, это меняло не многое. К тому же Дурвоны на предплечьях верных горели святым огнем, давая им силу, уверенность и стойкость. Это еще не было полное Объятие, как во времена Войн Богов, когда поддерживаемые – чтобы не сказать одержимые – таким образом полки сражались до последнего человека, однако сейчас ему уже оставалось очень немного, чтобы до такого дойти.
Ему?
Сущности, которая находилась в Мече. Конгломерату сотен страдающих душ, пожранных за годы, чтобы страдание их оказалось перекованным в Силу. Эти духи были головешками, остатками, но, поскольку их поглотил Меч, содержавший в себе небольшой фрагмент души бога, они соединялись внутри, пока не возникло создание… мощь, большинство воспоминаний которого состояло из мучений, пыток и несправедливости.
Почти хотелось, чтобы это чудовище обрело сознание и оплатило своим жрецам все долги. С процентами.
Но если бы мир был таков, чтобы справедливость оставалась его постоянным и нерушимым элементом, он стал бы лучшим местом для жизни во всех пространствах Всевещности. Однако все указывало на то, что подобной ситуации придется еще подождать.
А справедливость требовала железа в одной руке – и факела в другой.

Глава 21

Разбудил ее крик. Короткий, оборвавшийся, страшный. Тот, который невозможно ни с чем спутать.
Кто-то умирал.
Деана вскочила, прикрытые ставни впускали внутрь достаточно солнца, чтобы свеча не оказалась нужной. А это значило, что снаружи – слишком светло для восхода. Что случилось? Семь ударов в гонг всегда будили ее, она не могла проспать этот сигнал, легла она поздно, но…
Вчерашний визит Лавенереса. Его странная просьба. Вино, которое он принес, густое, сладкое и крепкое, со вкусом, который мог замаскировать любую примесь. Она взглянула на свой кубок и на красное пятно на скатерти. Он легко ее обманул. Словно ребенка.
В несколько десятков ударов сердца она оделась: та’чаффда , пояс, тальхеры  в ножнах, обмотанных локтями белого шелка. Она все время вслушивалась в отчаянные крики из города, из отдаленной на четверть мили площади перед Храмом Огня. Каков знак, объявляющий о падении владыки?
И кто, собственно, умер?
Звук шагов за дверью, отчаянный рывок за ручку, стон.
Она открыла, впуская маленькую фигурку в шелках и кружевах, с лицом, заслоненным густой вуалью. Девушка сделала шаг и вдруг кинулась вперед, словно влекомая невидимой веревкой – нет, словно ударенная в спину.
Длинное, в несколько футов, древко выросло у нее между лопатками, и беглянка свалилась лицом на ковер, хватая бесценную шерсть пальцами, превратившимися в старческие, изогнутые, как у стервятника, когти.
Деана без раздумий прыгнула в сторону нападавших.
Двое людей: один еще склоненный после броска, второй рядом, старательно вытирающий окровавленную саблю об атласную завесу. От них ее отделяло десять шагов. Первый успел выпрямиться и потянуться к поясу, когда она разрубила ему шею: глубоко, клинок ударил в позвонки – Ваэрин т’Болутаэр мог гордиться своим трудом. Деана же сошла с линии укола второго убийцы и рубанула: слева, справа, слева, справа, слева – предплечье, плечевая артерия, лицо, внутренняя часть бедра, затылок.
Закончила так быстро, что оба они упали на землю почти одновременно.
Сани . Огонек вспыхнул в ней раньше, чем она осознала необходимость за ним потянуться. А мужчины – кастраты, должные охранять девушек Варалы, как она поняла сразу же, – даже не успели охнуть. А теперь два тела лежали тут, на наборном полу, а третье – в ее комнате.
Что тут происходит? Отчего стражники убивают Святых Девиц? Где Соловьи, которые тоже должны были их стеречь? Мгновение Деана жалела, что убила тех двух так быстро, и холодная жестокость этой жалости встряхнула ее душу. Она бы и правда рубила их на кусочки, чтобы получить ответ на свои вопросы, а теперь должна была как можно быстрее оказаться на площади перед храмом.
Где все? Лавенерес? Сухи? Овийя?
Ее она нашла в зале, чьи стены украшали тысячи цветов. Деана прошла несколько комнат и коридоров, несколько тел, уже спящих тем сном, в котором встаешь пред лицом Матери. Женщины, девочки, один из кастрированных стражей. Выглядело все так, что не только она вступила в схватку с теми, кто должен был охранять эту часть дворца.
Глава Дома Женщин лежала на полу лицом вниз, и казалось, словно она внезапно заснула, подложив под голову ладони. Не было видно ран, но, если судить по количеству крови, те наверняка стали глубокими и широкими. Деана присела и осторожно перевернула ее. Овийю убил чистый удар – клинок вошел над грудиной, чуть сверху вниз, словно кто-то зашел к женщине со спины, запрокинул ей голову и ткнул. Глубоко, до самого сердца. Быстрая милостивая смерть.
Деана прикрыла глаза и, все еще преисполненная немого удивления, проговорила тхарру  – молитву за душу доброго человека. Уж эти несколько фраз она задолжала женщине, что приняла ее под свою крышу.
Двумя комнатами дальше она нашла Соловья и девушку. Он лежал под стеной, в конце красного липкого следа, что тянулся через половину комнаты. Обеими руками держался за живот, из которого вывалились внутренности. Она же присела, скорчившись, рядом, с грудью, прошитой тяжелой саблей, и ладонями, сжатыми на широком мясницком тесаке, словно остатком сил нанесла удар, который убил ее убийцу. У воина не было брони – только легкая куртка своего Рода цвета чуть светлее, чем на Деане. А на его лице… Деана подошла ближе.
Лицо мужчины не выражало ничего, и уж наверняка не страдание, которое должен был чувствовать тот, кто прополз несколько шагов, пытаясь впихнуть кишки на старое место. И этот удар… нужно немало силы, чтобы нанести такую рану.
Он был уже мертв, когда некто распорол ему живот.
Отрава? Чары? Зачем?
И сразу же Деана нашла ответ. Чтобы оставить след, что это Соловьи убили Святых Девиц. Благодаря этому голова их аф’гемида  уже нынче вечером украсит городские врата. И головы всех их офицеров тоже. И таким-то образом последний Род Войны, в чьей верности новый владыка Коноверина не мог быть уверен, перестанет существовать.
Новые повышения, новая преданность, старые методы.
Политика.
В нее ударил звук, который, казалось, шел отовсюду: низкий, угрожающий, почти неслышный, но одновременно всеохватный, ввергающий кости в дрожь и достигающий желудка, словно укрытый в глубине земли великанский лев издал предупредительное рычание. А потом рот наполнился пеплом. Горьким и сухим, с металлическим привкусом, и ей казалось, что она уже никогда не избавится от этого вкуса.
Началось.

* * *

Альтсина разбудил запах. Запах гари и свежей крови в горячем воздухе.
Он потерял сознание. Это ясно. А теперь…
Аонэль закрывает ему рот ладонью и заставляет проглотить нечто большое, горькое, у чего неприятный древесный привкус. 
– Ты должен справиться, – шипит она гневно, но в гневе ее и страх, и отчаянность. – И думать не смей снова сблевать. 
Это «снова» несет с собой воспоминание, о котором он предпочел бы позабыть, но, прежде чем оно заставляет его желудок сжаться в корчах, женщина прикладывает ему к губам бутылку вина. Вор пьет. Жадно и долго. Чтобы… заглушить страх. Выхода уже нет. Он должен сделать то, что нужно. 
– Это одно из трех оставшихся у него семян. Последних со времен, когда Оум плавал по морям. Было у него их лишь шесть. Одно он засеял и наблюдал, как оно гибнет в земле, не в силах дать побег. Одно подарил своей любимой. Одно он использовал тысячу лет назад, когда пришли дни страха. – Слова ведьмы просачиваются ему в уши ядовитыми каплями. – У него осталось лишь три. Когда б ты не был настолько глуп, ты бы оценил важность этого дара. 
– Я оцениваю. – Вор наклоняет бутылку и осушает ее до дна. – Оцениваю, чтоб его. Ты это сделала? 
Аонэль смотрит на него странно. С печалью. 
– Да. Утром. 
– Ответ пришел? 
– Если бы нет, то семя я тебе не дала бы. Теперь Оум будет с тобой. Даст тебе силу и поможет в борьбе. 
– Хотелось бы. 
Семя. Не желудь, как можно было бы ожидать от предка анухийского дуба, но большое, с куриное яйцо, угловатое и пористое семя.
И теперь оно находилось у него в желудке.
Он проглотил, потому что таков был договор. Потому что существовал шанс, что после того, как верные Реагвира схватят его, то разденут донага, чтобы проверить, нет ли у него при себе или на себе опасных знаков или символов. А так подарок божка сеехийцев был безопасен. Оум мог его поддерживать в бою с тем безумным сукиным сыном, а битва должна была произойти…
Здесь. Под мечом. В месте, где все началось.
Сперва он готовил планы: как проберется вниз, внутрь Храма Меча. Некоторые идеи были глупы, другие – безумны, но все казались в какой-то мере реальными.
Пока в Понкее-Лаа не вспыхнули религиозные битвы.
Причиной которых стал он.
Стоп. Он не был их причиной: причиной было рождающееся сознание того сукиного сына за его спиной и… У Альтсина возникло ощущение, граничащее с уверенностью, что крылось в этом что-то еще. Какая-то воля подталкивала город к братоубийственной войне. А он, Альтсин Авендех, оказался, самое большее, огоньком, который слишком рано поджег заготовленные дрова. Но, когда город запылал, шанс пробраться в подземелья Храма уменьшился до нуля. Меч начали охранять днем и ночью.
А времени оставалось все меньше. Там, перед Храмом Дресс, они сделались единым, он и тот второй. Вор не знал, где начинается Кулак Битвы и где заканчивается Альтсин Авендех. Это не были Объятия – это было Смешение.
Атмосфера, царящая в городе, напряжение, тысячи символов культа, которые носят верные Реагвира, влияли на тот фрагмент его души, который некогда звался Кулаком Битвы, как тавро, прижатое к коже. Он проснулся, огляделся, ему не понравилось то, что он увидел, и он вмешался. И его нисколько не касалось, что это может закончиться дурно.
Похоже, этому полубожественному говнюку тоже надоело ждать.
Альтсин наконец вспомнил бегство с места, где он исцелил мальчика, петляние по улицам с головой, наполненной своими – не своими – мыслями и ассоциациями. С Силой, которую он ощущал в каждом месте – и которая искушала, ох, как же она его искушала. С чувством абсолютной, лишающей свободы мощи, что находилась на расстоянии вытянутой руки.
Ему понадобилось полдня, чтобы взнуздать это чувство. А когда он вернулся в нанятую комнату, Аонэль устроила ему в корчме скандал, а город вспыхнул.
– Улыбаешься? Значит ли это, что все идет по твоему плану?
Альтсин дернулся в сторону, ожидая удара; колено запылало, но тяжесть тела выдержало. Он застонал.
– Если бы я знала, что тебе так легко сделать приятное, я бы уже давно добралась до тебя и избила.
Узнавание пришло мгновенно в серии картин и воспоминаний.
– Я помню твой голос, – отозвался он шепотом. – Девушка с мола. Явиндер хотел тебя утопить.
– На самом деле этот на-четверть-божок боялся попытаться меня топить. Но играл мускулами и строил грозные мины, потому что это он умеет. Спроси его как-нибудь о странствии через пустыню и о последней бутылочке зеленого стекла. Тогда-то и увидишь настоящее лицо труса. Ты снова смеешься? Почему же?
– Потому что, кажется, что все входят сюда, как в собственный дом, и выходят, как из собственного дома. Ты, граф, та женщина, переодетая селянкой. Всякий, кто захочет.
Он услышал тихие шаги.
– Я – это я. Найти дорогу к различным местам – часть моей природы. Граф тут хозяин. А селянка… Бесцветные волосы, бледное лицо, которое невозможно запомнить?
– Да.
– Одна из трех сестер, слуг Эйфры.
Владычица Судьбы? Очередная божественная сущность, которая намеревалась вмешаться в его жизнь?
– Это фрагмент куда большего рассказа. Игры, в которой уничтожение целого города – лишь чуть-чуть преклоняет чашу весов на одну или другую сторону. По крайней мере так думают некоторые из Бессмертных. По сути, я бы должна ей помогать, отвлечение внимания от некоей северной возвышенности было бы на руку и мне, но тут дело в тебе, Альтсин Авендех, что меняет суть вещей.
– Во мне?
Не думал, что ему удастся выдавить из себя столько иронического недоверия.
– Ох, не шути. Я тоже не думала, что он  натолкнется на тебя. Когда ты поранился и вытер кровь о рукоять, на несколько мгновений Денготааг вернулся к той роли, ради которой его создали, сделался божьим лазом, через какой остальная душа Реагвира могла бы пройти в мир смертных. А потом? Помнишь? Месяцы, годы бегства, пряток, смены профессий… Я искала тебя на половине континента.
– Нужно было написать письмо.
Казалось, она не услышала:
– В конце концов я отчаялась, заключила договор с Владычицей Судьбы. Я не нарушила свою часть, она же, похоже, пытается обмануть.
– Разве? – отозвался новый голос в помещении.
Альтсин почувствовал, как на губы его вползает мерзкая ироническая ухмылка. Он был прав – некоторые входили сюда проще, чем брякающий полным кошелем моряк – в бордель.
– Моя госпожа должна была устроить твою с ним встречу, так чтобы вам никто не помешал. И вот оно. Он стоит там. Слегка избитый, но живой, а если бы я не проследила, один дурак наверняка забил бы его насмерть. И уверяю тебя, вам никто не станет мешать – естественно, в границах разумного. Никто не пинал столик. Кости сами так выпали.
– А ты уверена, Огевра? Никто? А как он тут оказался? Тут, в месте, где для него все началось?
Вор не видел разговаривающих, однако легко было вообразить, как старшая из женщин пожимает плечами.
– А кто рассказал графу сказку об избранном и приказал искать его по всему городу? Ты мне не доверяла? Как я и говорила, не вмешайся я, паренька забили бы насмерть. А если речь о том, как он тут оказался… Ну что ж, его предала спутница. Сказала графу, кто он на самом деле, а тот дурень бросился, словно голодный пес на кость. Ты ведь знаешь почему? Я не уверена, что вызвать сюда настоящего авендери  нашего полубога не было некоторым преувеличением. Но, с другой стороны, насколько бы сильнее он привлек внимание всех? Сам Галлег отвел бы взгляд от своих земель, чтобы снова вцепиться в глотку ненавистному врагу.
– Значит, ты знаешь, кто он такой?
– Кулак Битвы Реагвира. Мясник, убийца, безумец. Моя Госпожа голосовала за то, чтобы его уничтожить. Не удалось, увы.
Альтсин услышал, как девушка двигается влево. Шаги ее были почти неслышны.
– Знаю. А предательница? Какая награда ее ожидает?
– Это сеехийская ведьма, которая взамен хотела бы заключить договор о доставке золота и оружия на свой остров. Деньги и сила. Старое искушение.
Девушка вдруг рассмеялась, звучно и радостно, и обронила одно слово, что прозвучало как «безумие».
В голове Альтсина отворились двери новых воспоминаний.
Аонэль… 
Смотрит на него глазами, полными недоверия. Он как раз сказал ей, что она должна сделать. Просит написать письмо графу, чтобы тот ей поверил. Это информация, которую может иметь лишь тот, кто был рядом с истинным авендери Владыки Битв. Альтсин говорит ей, что они сделают. 
– Безумие, – шепчет сеехийка. – Безумие. 
Естественно. Но он должен добраться к Мечу, потому что в следующий раз когда сукин сын выберется на поверхность, то уже не скроется. Понкее-Лаа сделался полем битвы, а это притягивает его, словно кровь – акулу. 
Выхода нет. 
И вот они отправляются в Храм, где Аонэль громко, напоказ целует Альтсина в обе щеки, а потом в губы, исчезнув после в толпе; граф движется к раненому ребенку. Взгляды вора и ведьмы скрещиваются в последний раз, он старается поддержать ее решимость. Добавить отваги. Он. Ей. А Бендорет Терлеах, хотя и склоняется с мнимым вниманием над окровавленным аколитом, стреляет глазами в его сторону и подает знак. 
Альтсин слышит быстрые шаги за спиной, но не поворачивается. 
Свист и темнота. 
Его слишком сильно ударили. Вот так просто. Слишком сильно ударили его по голове, потому что только сейчас он вспоминает все.
Он напряг мышцы, дернул оковы. Оум, сукин сын, ты должен был помочь!
Тишина.
– Ну и что теперь, нежеланное дитя? – Голос служанки Владычицы Судьбы донесся из-за его спины, узкая ладонь дернула за волосы, а клинок прикоснулся к шее. Он понял, что женщина обращалась не к нему. – Ты насмеялась надо мной тем броском костей. Разнюхиваешь, где тебя не просят, лезешь в чужую игру. А ведь есть и те, кто по тебе тоскует, ох, очень тоскует. Что станешь делать сейчас, когда тот, с которым ты хотела встретиться, стоит перед тобой, а ты не в силах его освободить?
– Я лезу в чужую игру? Я… хм… Прежде чем ты перережешь ему глотку, может, ты ответишь, когда в последний раз ты заглядывала к нашей милой, сладкой и радостной Китчи? Китчи, которая должна была проследить, чтобы на Юге воцарились хаос и смерть? Ты назначила ее, поскольку Агар-от-Огня настолько честен и верен своему слову, что ни за что не нарушит данных обещаний, – голос девушки превратился в ядовитый шепот. – И кто тебе сказал, что я не могу его освободить?
Нож задрожал, а клинок его оцарапал кожу злодея жгучей чертой. Запах крови стал почти вещественным.
Оум… Оу-у-у-ум!!!

Глава 22

Солнце ткнуло Деане раскаленный клинок в глаза, несмотря на экхаар . Хотя до полудня оставалось еще полно времени, раскаленный круг успел встать над Храмом Огня, словно то, что должно было там произойти, требовало дополнительного украшения.
Огромную площадь заполняла толпа еще более густая, чем та, которую Деана видела во время въезда в город. Шелковые стены подняли, открывая дом для взглядов любого, и только шеренги воинов в желтом, зеленом и буром отделяли его внутренности от людей. Деана почти улыбнулась. Соловьи стояли между Буйволами и Тростниками, совершенно не понимая, что судьба их уже предрешена, а эта демонстрация верности извечным идеалам ни к чему не приведет. Глупцы. У Обрара было свое видение. Сто каменных столпов, мраморный купол и Око, пылающее под ним, создавали роскошный амфитеатр, в котором разыгрывалась очередная драма в тысячелетней истории этих южных стран.
Одна династия уходит, вторая возникает.
И все согласно привычной традиции смены власти, в посвисте клинков и фонтанах крови.
Деана видела эту схватку. Широкие удары тяжелой сабли, неторопливые и презрительные, никаких уколов, которые бы закончили «поединок» быстро и милосердно. Обрар хотел, чтобы весь город видел, как рубят их князя, чтобы никто не сомневался, чью кровь пьет Око и кто получает власть. А Лавенерес двигался медленно, неловко, кроме нескольких неуверенных ударов даже не пытался защищаться. Противник обескровил его серией неглубоких ран, было в этом нечто из жертвоприношения мстительному божеству.
Каждый удар сопровождался стоном, рвавшимся из тысяч глоток. Кричала площадь, кричали увешанные людьми стены домов и крыши, прогибающиеся под тяжестью зевак. Группка из шести слонов с Мамой Бо во главе, стоящая у подножия лестницы, трясла головами и неспокойно фыркала в ритме этих криков. Но никто ничего не мог сделать, потому что одетые в огненную красноту гвардейцы Обрара стояли вокруг храма, обнажив сабли, а сопровождавшие их другие цвета – коричневый Буйволов, желтый Соловьев и зеленый Тростников – говорили: Роды Войны принимают происходящее.
Вооруженные люди были везде. Несколько сотен их охраняли храм, остальные – несколько тысяч – разделили площадь на небольшие части, отгороженные друг от друга щитами и копьями.
Деана ощущала силу, бьющую от Ока, наполнявшую ее рот привкусом пепла, а нос – запахами гари. Она чувствовала, как сила пульсирует в ритме криков, наполняющих площадь, и невозможно было понять: крики ли рвут аспект Владыки Огня, или же это он ими управляет. Потом она почувствовала – и это наполнило ее истинным удивлением, – что сани , горевший где-то за ее грудиной, тоже разгорается и угасает в ритме этих криков. Словно кто-то раздувал ее внутреннее пламя.
Она вышла на дорожку, выкроенную среди толпы двумя стенами щитов. Буйволы стояли по стойке смирно, щит у щита, длинные копья бодали небо с равнодушной решительностью, а высокие шлемы вставали выше голов горожан. Буйволы стояли лицом к людям, спиной к дороге, которой, должно быть, ехал Лавенерес, игнорируя Деану. Но даже иди она голой, никто не смотрел бы на нее, потому что в храме небрежный удар саблей только что выбил оружие из рук Лавенереса, а широкий, почти мясницкий замах поперек груди украсил внутренности Ока полосой кровавых капель.
В следующий миг мощный пинок выбил Слепого Князя за круг. Несколько закутанных в красное гвардейцев подскочили к нему, но их удержал властный жест нового господина Коноверина. Миг Обрар стоял и смотрел на лежащего несчастного. Потом махнул рукой, и двое солдат подхватили Лавенереса под руки и вынесли из храма.
Оставили его на середине лестницы, под солнцем.
Ему даже отказали в почетной смерти в Оке, и теперь весь город должен был смотреть, как их князь истекает кровью.
Чтобы не оставалось сомнений, что он умер.

* * *

Метла. Работа. Заметание.
Серые хлопья падают сверху странными спиралями, словно попав в ток воздуха, который не почувствовать и кожей. Сила, собранная в этой комнате, могла уничтожить половину города в одной вспышке, которую увидели бы и за тысячу миль отсюда.
Но он этого не сделает. Не он. Владыка Огня, даже если глядит сквозь свое Око и если ему не слишком нравится увиденное, вмешиваться не станет. Если бы глупость имела честь, то – известное дело, кому бы эта честь досталась.
Но богохульная мысль не меняет ритм его работы. Слуга медленно кружит по каменным плитам, собирая пепел в небольшие кучки, согласно игнорируемый всеми собравшимися.
Мужчина снова надел красный панцирь, нынче выглядящий так, словно собрали его из покрытых лаком кусочков толстой кожи. Его маска, пожалуй, стеклянна, совершенно гладка, без следа и намека на отверстия для глаз; выглядит словно большой карминовый струп, приклеенный к лицу. Но на этот раз воин не надел плащ: похоже, затем, чтобы все видели, что у него нет спрятанного оружия. Его голос сегодня – женщина в платье, подобранном в цвет к его доспеху; она, хотя и опирается на длинный посох, достойна и, некоторым образом, властна. Не понять, кто нынче господин, а кто – слуга. Оба они стоят между двумя тронами, слишком возбужденные, чтобы усесться.
Китчи-от-Улыбки не улыбается. Поглядывая то на картинки, возникающие в пламени, то на хозяина, сидящего на троне и делающего вид, что, кроме него, здесь никого нет, она производит впечатление персоны, которая вдруг поняла, что оказалась не по ту сторону решетки, а цепь, сдерживающая тварь, вовсе не такая крепкая.
Понять, что ты смертен, – очень освежающее чувство, верно, моя дорогая?
Женщина, которая до этого времени носила траурные одежды, нынче облачена в белое. Однако обширный наряд с капюшоном, скрывающим лицо, все еще позволяет ей сохранять инкогнито, а то, как она сидит, намекает, что она просто-напросто дремлет.
Естественно. Любой бы заснул в такой момент.
А еще есть они. Мужчина в наряде пустынных племен и с мечами за спиной, но с незакрытым лицом, и девушка со светлыми волосами, стоящая за троном, на котором сидит хозяин. Смертные. Их здесь не должно быть, но все же.
В удивительные мы живем времена, думает слуга.
Все смотрят в пламя. Видят… Назвать такое сражением – привести к тому, что потолок рухнет им на головы. Это работа мясника – меньше, чем поединок, больше, чем казнь: игра притворства. И теперь, через несколько минут, один князь умрет, а Око взорвется пламенем, чтобы провозгласить победу второго и начало новых времен в Коноверине. Конец пассивности и мягкого обхождения с бунтами рабов, конец снисходительного отношения к их религии. Верные Великой Матери, Служанки – или какие там имена она еще носит – будут уничтожены, а Дальний Юг очистится в крови и огне и поклонится единственному богу.
Даже если тот этого не желает.
Все смотрят.

* * *

Женщина вскрикнула так громко, что голос ее прорвался сквозь всеобщий стон, она пробилась через кордон солдат и побежала по лестнице. За ней мужчина в черно-красных одеждах, другой в белом тюрбане и еще несколько. Акт отваги и верности, за который они наверняка заплатят.
Деана улыбнулась. Отравитель ошибся: было их больше, чем пятеро. Восемь… семь, поскольку один из бегущих заколебался и вернулся в толпу, пытаясь спрятать лицо.
Деана добралась до лестницы, и, похоже, теперь ее наконец-то заметили, поскольку между линиями воинов, заслоняющих Око, показались трое в зеленых кафтанах Тростников. Сошли на несколько ступеней и встали, поджидая ее.
Она остановилась на середине лестницы, подле группки, окружившей умирающего мужчину. Не князя, властителя Белого Коноверина, Дитя Огня, а просто мужчину, который истекал кровью точно так же, как и последний из невольников, и точно так же с каждым вздохом приближался к Матери.
Вот только он был ее мужчиной.
Даже если она не говорила ему об этом.
Варала подняла лицо: теперь, заплаканная и ненакрашенная, она выглядела на десять лет старше, чем при первой их встрече. Обеими руками она держала окровавленную голову Лавенереса на коленях и старалась стереть ему рукавом кровь со лба. А ее лицо, скулы, глаза, рисунок рта…
– Ты была права, я никогда не займу твоего места. – Деана взглянула на нее и, хотя та не смогла бы понять этот жест, прикоснулась ладонью к сердцу и лбу. – Сколько лет у тебя заняло возвращение?
– Неважно. – Улыбка наложницы воткнулась в ее сердце болезненно знакомой гримасой. – Когда я снова его увидела, он был уже большим мальчиком.
Деана поняла, что их окружает тишина и спокойствие. Смолк ропот толпы, утихли слоны, исчезла пульсация силы Ока. Она знала, даже не поднимая головы, знала, что все как один смотрят на них. Воздух был тяжелым и душным, словно перед грозой.
– Чего мы ждем?
– Пока вспыхнет Око, – Варала, казалось, смотрит куда-то мимо нее, на небо, – приветствуя нового князя.
– А когда оно вспыхнет?
– Когда он умрет. Только когда он умрет, – опустила голову женщина.
Деана окинула взглядом жалостную группку. Умирающий князь, его мать, отравитель, Эвикиат, который этим своим решением распрощался с положением Великого Кохира, четверо придворных, которых она видела впервые в жизни. Проигравших властителей всегда сопровождает лишь горстка людей.
Деана присела на корточки.
– Сухи… – Она чувствовала это: силу Ока, силу собравшейся толпы, силу минуты. – Ты умеешь зашивать раны?
Отравитель посмотрел на нее взглядом, полным безумия:
– Цманея  сгустила ему кровь и замедлила удары сердца. Потому-то он был столь неловок. И потому не истек кровью после первых же ударов.
Она подала ему небольшой мешочек. Игла, шелковая нить, мазь, закрывающая раны.
Потом притронулась к окровавленной руке и сунула палец под экхаар . У крови князя был металлический, скверный вкус. Она быстро ее проглотила, жалея, что не может смыть этот вкус глотком вина, воды, уксуса.
Чего-либо.
Сухи смотрел на нее, и она видела, как появляется настоящий он. Ловкий, циничный, расчетливый. И удивленный.
– Нет, – прошептал отравитель. – Это безумие. Это так не действует. Око…
– Не беспокойся об Оке. Этот жест был для них. – Она движением головы указала на верх лестницы. – Пусть думают, что я обезумела. Просто не дай ему умереть. Швы могут быть неровными: он все равно их не увидит.

* * *

Появление женщины в одеждах иссарских варваров не вызвало в зале серьезной реакции. Еще одна смертная, что сгорит в огне, в котором отковывается новая история. Как и те, кто подписал себе приговор, подойдя к умирающему князю.
И разве что слуга заметил, как вздрогнул мужчина, стоящий за троном хозяина. А его до того момента неподвижное лицо треснуло, являя целую гамму чувств. От печали до испуга. Он наклонился и зашептал что-то в ухо сидящему на троне, однако ответом было только отрицательное движение головы и нетерпеливый жест.
Ох. Он вспомнил мужчину. Брат и сестра. Он что, и вправду полагал, что Владыка Огня на этот раз согласится спасти ей жизнь? В глазах собравшейся толпы это было бы чудо. Истинное чудо. Нарушение клятв, которые запрещали Агару вмешиваться. Тот не мог вдохновить верных, чтобы они бросились на солдат, спасая своего князя, не мог никого послать на площадь.
Ничего не получится, парень.
Все смотрят, как женщина притрагивается к ране князя и засовывает палец под ткань на лице. Китчи-от-Улыбки фыркает:
– Дурочка! Она и правда думает, что это позволит ей войти в Око? Что таким-то образом в ней будет кровь Агара? – Она обращается прямо к хозяину с легкой неуверенностью в голосе: – Ты ведь не собираешься обмануть нас таким дешевым фокусом?
Пламя в гневе прыгает под потолок, и пестрая, раздражающая Китчи смолкает.
Понимание хрупкости собственного существования окрашивает ее лицо бледностью, потому что вдруг для всех становится ясным, что в этот миг Владычица Судьбы сосредоточила свое внимание в другом месте и оставила Служанку одну.
Женщина в красном платье отзывается низким, теплым голосом:
– Сперва она должна пройти этих трех наверху. Если ей это удастся, в награду мы позволим ей сгореть в Оке.
Спутник женщины держит обе руки за спиной, а потому говорит она, похоже, собственным голосом. Интересно.
У слуги были бы сомнения, сумеет ли девушка пройти этих трех, когда б не выражение лица пустынного воина.
На нем проступает гордость и презрительная уверенность в себе.
И тогда слуга понимает, что развлечение только начинается.

* * *

Деана поднялась, отряхнула та’чафду , поправила экхаар. Сани  ласково пульсировал в ее венах, в ладонях и стопах словно ползали мурашки. Транс битвы был рядом. Собственно, она чувствовала себя так, словно он никогда ее и не покидал. Вспомнила завий  – молитву об отваге.
Владычица, я иду тропой слепца, шаги мои неверны, а сердце дрожит, но зло не имеет надо мной власти, ибо ладони Твои несут меня сквозь тьму. 
Она пошла по ступеням.
И каждый шаг снимает с меня страх, каждый вдох наполняет вены огнем, пока неприятели Твои не разбегутся и не обратятся в пыль. Ибо Ты – со мной. 
Встала за три ступени перед самым молодым из Тростников, что загораживали ей путь. Он был и самым главным. То, как он смотрел, как опирался на рукоять длинного узкого меча, обращало на него внимание, даже если бы он стоял позади. Два его спутника были просто фоном.
– Ты не можешь пройти, – проворчал он, щуря темные глаза.
– Ошибаешься, – возразила Деана ласково, протягивая левую руку и подворачивая рукав. Красная лента затрепетала на ветру. – Я иду за васагар .
Он даже не шелохнулся:
– Правда? А зачем ты пила его кровь? Полагаешь, что Око тебя не поглотит, верно?
Она не намеревалась начинать спор и лишь положила ладони на рукояти сабель:
– Отступись. Никто не имеет права запрещать мне это. Даже Дитя Огня, которым, впрочем, твой новый хозяин еще не стал.
Он пожал плечами, и на этот его жест двое спутников постарше стали спускаться. Заходили с боков.
Она улыбнулась. Теперь все на площади и в храме смотрели на них: на иссарскую воительницу и трех убийц Рода Тростника. Никто не обращал внимания на судорожную возню вокруг Лавенереса. Она сжала ладони на рукоятях сабель и шагнула вперед.
– Кто ты?
– Ка’элиру. Сапфировый Меч Дома Тростника. Первый среди его рубак. Мне было девять, когда меня Вознесли, и с того дня я каждый день посвящаю тренировкам. – Юноша вынул меч из ножен и указал на своих товарищей: – Это мои учителя, которые утверждают, что вот уже сто лет не было никого, кто так быстро и тщательно овладевал фехтовальным искусством. Мне уже приходилось убивать иссаров.
– Верю. Тебе приказали меня остановить?
– Сказали, что ты, скорее всего, не придешь. Но я рад, что ты здесь.
– Новый князь убивает старого, а его новый, – она чуть склонила голову набок, словно в раздумьях, – любимый фехтовальщик побеждает дикую львицу? Ты мечтаешь стать частью этой истории?
Он не шевельнулся, но ответ она сумела прочесть в его глазах.
И потому вынула оружие.
Когда она сделала первый шаг, он почти незаметно качнул мечом.
Она вывернулась из-под горизонтального укола воина слева, оказалась напротив него и навершием вынутого тальхера  ударила его в челюсть. Голова мужчины отскочила назад, Деана завершила движение сабли, плавно перерезав ему глотку. Обернулась вокруг своей оси и толкнула падающего под ноги второму Тростнику, легко, почти презрительно сбила нанесенный снизу удар и быстрым взмахом от запястья разрубила лицо противника.
И даже не вошла еще в транс битвы.
Или вошла – и не заметила этого.
Взглянула на первого рубаку Тростников, который посильнее перехватил меч и, о чудо, улыбнулся.
– Мастер?
– Некоторые так говорят.
Он прыгнул на нее сверху, осыпая градом ударов. Да. Настоящий бой, звон стали, удары, которые ощущаешь в ладонях, предплечьях, всем теле. Причем удары настоящего убийцы: быстрые, словно мысль, коварные, ловящие врасплох. Удары, которые в половине движения превращаются в уколы – уколы, проводимые из невозможных позиций, танец тела, обманывающий глаз и подсказывающий ложные решения.
Она парировала его атаки одну за другой. Оружие у него было длиннее, позиция лучше, размах рук более выгодный, и он, Великая Мать, без колебаний использовал все это. Уже после нескольких первых ударов должен был понять, с кем имеет дело, и потому пер напролом, не давая ей времени на контратаки, давил со всем искусством мастера меча, с малолетства приученного к схваткам.
Этот поединок на лестнице храма, подумалось ей, когда один из князей Коноверина умирает, а второй готовится принять власть, этот бой войдет в легенды. Будут петь песни о том моменте, когда огненные умения Дальнего Юга схлестнулись с холодной яростью Севера. И даже если бы мы сражались половину дня, никто бы не посмел отсюда уйти, потому что человек может полагать себя счастливцем, если он раз в жизни увидел подобное зрелище.
Транс кхаан’с  появился внезапно, словно ответ на серию страшных ударов, и она снова это почувствовала, как и в схватке с Омаланой: вдохновленность, радость, счастье на грани экстаза. Бой. Бой! Дикий танец со смертью, после которого жизнь на вкус становится в сто раз лучше, кровь кружит быстрее, а каждый вдох подобен глотку лучшего из вин.
Блок, контратака, блок, контратака, блок, контратака, контратака, контратака! Быстрее, быстрее, быстрее, вверх, слева, справа и еще раз, и еще быстрее, и шаг вперед, потому что противник отступает, и еще один шаг, быстрее, не позволить ему выйти за длину тальхеров , блок, контратака, уклонение, потому что этот удар, столь по-детски простой, почти отчаянный, блок, контратака, быстрее, быстрее. Быстрее!
Она чувствовала его, чувствовала Ка’элиру Сапфировый Меч каждым волоконцем тела. Парень, раб, выбранный среди многих, сразу обратил на себя внимание учителей фехтования, потому что был быстр и ловок. Тренировался в два-три раза больше и тяжелее, чем прочие, чтобы в конце концов достигнуть позиции первого среди рубак Тростников. Множество поединков и битв, проведенных для аф’гемида  Рода, слава и честь. Удовлетворение.
По тому методу, которым он пытался ее подлавливать, она знала, что говорил он правду, уже скрещивал – и не раз – мечи с воинами иссарам. Наверняка с какими-то юношами, что забрели на Дальний Юг с караваном и дали спровоцировать себя на бой. Несколько уколов, два удара, которые он, должно быть, подсмотрел во время тех поединков. Некоторые фехтовальные фокусы выдают твое происхождение, словно акцент или любимое блюдо.
Но то, что одевает твое оружие в белое, превращает тебя в танцора смерти, а с кем-то подобным первый рубака Тростников не имел дела никогда.
Она чувствовала его, знала и любила. В этот миг он был для нее ближайшим человеком под солнцем, весь мир исчез, расплылся в звоне стали, и остались лишь они. Двое людей, у которых было намерение убить друг друга.
Она впервые взглянула ему в глаза и увидела там удивление и радость. Он чувствовал то же самое, что и она, он тоже был наделен дарами, которые приносил транс битвы. Он улыбался.
Она почувствовала печаль, словно на дне кубка отыскала горький осадок. Если бы он родился среди иссарам, наверняка носил бы меч в белых ножнах.
Она ускорилась, снова заставляя его отступить, и вдруг чуть покачнулась, словно споткнувшись обо что-то на ступенях.
А потом пропустила сбоку его укол, уводя его вдоль своего клинка, а второй вытянула и попала Тростнику под мышку. Глубоко, до самого сердца.
Застыли – он в выпаде, она в блоке и одновременной контратаке, и Деана видела, как в его глазах угасает радость. Словно кто-то задул светильник.
Он упал у ее ног, и вся площадь, стены домов и крыши вздохнули одним голосом.
И потом наступила тишина.
Она почувствовала зов, пульсацию притяжения, словно в спину ей дохнул ласковый ветер, и с каждым его дыханием сани  в ней разгорался все сильнее.
Она пошла в сторону Ока.
Шеренга солдат, заграждающих проход, заволновалась, заклубилась. Она подняла левую руку и увидела мужчин в желтом, которые отталкивали остальных в стороны, чтобы дать ей дорогу. Она улыбнулась. Соловьи и их верность традициям. Они уже забыли, кем должны быть, спутанные цепями пустых ритуалов, но, по крайней мере, нынче они вели себя как должно.
Она миновала их – понимая, что все вдруг застыли, а тишина разлилась так, словно весь мир задержал дыхание, – и взглянула на своего врага.
Обрар из Камбехии стоит шагах в тридцати и спокойно смотрит на нее, сабля его в ножнах, руки сложены на груди. Несколько его личных гвардейцев – у нее на пути, но короткий рык заставляет их замереть. Они отступают. Князь тоже желает иметь свое представление, а смерть пустынной воительницы в Оке может оказаться намного лучшей точкой перед принятием им власти, чем ее тело, падающее на ступени Храма. Они смотрят друг на друга впервые с такого близкого расстояния: князь и дикарка с той стороны пустыни.
Обрар красив, высок и широк в плечах, волосы он подстригает коротко, а темные глаза издевательски ухмыляются. Багровая одежда запятнана кровью, несколько капель сохнет на его гладко выбритом лице. Деана не прячет тальхеры  в ножны, легонько двигает ими, приспосабливаясь к ритму, которым подманивает ее Око. Князь тоже чувствует этот ритм, в конце концов, он потомок авендери , он смотрит на колеблющиеся клинки и вдруг понимает, что зов Агара горит в ее крови, что он сплелся с ее внутренним огнем, и на лице его, спокойном и горделивом, расцветает удивление.
Он открывает рот, указывая на Деану, однако она вдруг делает шаг, двое стражников загораживают ей дорогу, она вкручивается между ними, бронированные лапы хватают воздух, а она, разогнавшись, переступает через границу Ока.
Огонь. Огонь везде. Окружает ее, она им дышит, желтый шелк скручивается, горят ее волосы, кожа, мышцы и кости. Горят легкие.
Вот оно как, понимает она вдруг, вот оно как, когда входишь в сердце бога. И понимает еще, как сильно Агар рискнул, отсылая частичку себя в мир смертных. Это место – фрагмент его реальности, ворота и, в определенном смысле, сердце.
Она распадается в пыль.

Глава 23

Думай. Думай, а не то тебя сейчас убьют, словно животное!
Нож царапает шею, кровь течет, и запах ее, кажется, привлекает внимание меча. Оковы стискиваются у Альтсина на запястьях, цепь как будто сокращается, словно сущность, скованная в форме большого меча, хочет притянуть его к груди.
Оум!
Нет ответа.
Сеехийский божок обманул его, наверняка затем, чтобы вор, веря в его поддержку, вообще решился на это безумие.
Обещанная помощь была лишь ловушкой, позволяющей божку избавиться от нежеланного гостя, убрать его с острова. У него не оказалось достаточно отваги или сил для сражения с Альтсином, а потому он выдумал сказочку о способе «излечения», чтобы вор поплыл в Понкее-Лаа и совершил там самоубийство. Это семя… было не семенем, а помощь Аонэль ограничилась тем, что та доставила его графу.
Глупец закончит там, где начал. Круг замкнулся. Пора умирать.
Но не так.
Альтсин отдернулся на несколько дюймов и уперся спиной в ледяной клинок. Как и предполагал, женщина с ножом стояла за тем, обнимая острие. Левой рукой она все еще держала его за волосы, в правой сжимала оружие. Между руками ее находился клинок Денготаага. Иначе и быть не могло.
– Что ты сделала? – Ее шипение наполнено было угрозой и едва сдерживаемой яростью. – Что ты сделала на Юге, Канайонесс?
– Я? Ничего. Я не использовала свои таланты, не влияла на человеческое сознание, не навязывала никому своей воли. Все происходит согласно вашему договору, придуманное людьми и руками людей исполненное. А он мне не нужен живым.
Младшая вдруг оказалась перед вором. Он почувствовал запах ее духов и легкое прикосновение к своему лицу.
– Прости. – Голос ее был серьезен, без обычного оттенка иронии. – Ты имел право на меня сердиться, полагая, что я тебя предала. На самом деле я искала тебя все эти годы, но он, – раскрытой ладонью она отвесила ему пощечину, и она предназначалась только Альтсину, – был упрям, глуп и ловок. Убегал, скрывался, защищался. Мне тоже приходилось убегать. Многое случилось. Когда-нибудь расскажу. А теперь ты должен это сделать. Покинуть это тело: наверху ждет другое, старше и наверняка более потрепанное, но зато снабженное татуировками.
Нож уколол его сильнее, и вор почувствовал, что кровь уже не просто сочится, но течет горячим ручейком.
– Прости? – В голосе Огевры послышался страх. – Значит, это ты сделала?
– Ты ведь не думаешь, что твой граф сам пришел к мысли о татуировках? Ему необходимы были указания и разъяснения. И можешь мне поверить, я не использовала колдовства, чтобы его убедить, золотце. Достаточно было сыграть на его амбициях, чувстве миссии и мании величия. Видение себя как первого за три с половиной тысячи лет авендери , ступающего по земле, он носил в своей душе уже годы. И решил, что после Объятий сумеет контролировать Кулак Битвы. Глупец. Неужели сапоги, что надеваешь, рассказывают тебе, куда ты должен идти? – Девушка снова похлопала Альтсина по щеке. – Сперва я хотела схватить вот этого, обездвижить и силой вытатуировать ему на коже барьеры. Я была и вправду отчаявшейся. Но теперь на это нет времени.
– Я его убью!
– Ох, да пожалуйста. Прекрасный сосуд только и ждет пересадки. Сделай это.
Сейчас.
Нож дрогнул и передвинулся выше, под ухо, а Альтсин почувствовал на шее еще и узкую ладошку. Потому прижал подбородок к груди, связывая руку на мгновение, и дернулся в сторону.
Клинок у Денготаага был острее бритвы, острее чего угодно, что сумели бы создать руки смертных. Но теперь важнее всего стало то, что клинок находился между руками служанки Эйфры.
Лезвие разрезало ее правую руку до самой кости: он почувствовал это и в следующий момент дернулся в другую сторону.
Крик грянул в комнате, и внезапно показалось, что ту залило масло. Вдруг стало сложно дышать, темнота сделалась почти ощутимой, сквозь меч прошла безумная дрожь.
Альтсин яростно пнул куда-то вперед, попал, девушка по имени Канайонесс охнула. Можешь быть невесть кем, даже божественной сущностью, но солидный пинок всегда может выбить из тебя дыхание, сука! Сапоги? Я тебе покажу «сапоги»!!!
Земля застонала, а потом на них со всех сторон рухнула Сила.
Денготааг завибрировал, словно ударенный молотом.
Тихий смех раздался в голове Альтсина.
«Ну-ну, парень, очень даже неплохо. Как я и надеялся: даже будучи связанным, можешь доводить богов до безумия». 
Оум, это ты? Что происходит?
«А ты не понимаешь? 
Эйфра, Владычица Судьбы, одна из самых сильных богинь, которых знал мир, на несколько мгновений сконцентрировала все свое внимание в этом месте, на своей служанке, ставшей ее глазами, ушами и телом. Это не было Объятие, как в случае с авендери, потому что душа богини разделяла не тело со смертной, а ее сознание. Но сознание тоже может чувствовать боль, шок и ярость. 
Быть может, впервые за тысячелетия Эйфра чувствовала, как ее тело рассажено клинком, как брызгает из перерезанных вен кровь, – но прежде всего чувствовала, как черный  меч пьет ее жизнь. 
Тело служанки стало каналом, через который клинок пытался пожрать сущность по другую сторону. А разъяренная богиня ответила контратакой». 
Оум!
«Да, ты прав. Я тебя обманул. Но не злись на Аонэль, она не знала, что то, что я тебе даю, не мое семя. Тех семян уже нет. Это была моя кровь. А внутри нее – то, что ты точно не проглотил бы добровольно». 
Образ маленького округлого кулона из кости танцует перед внутренним взором вора. Овал растрескивается на несколько кусков, которые окружает густеющий древесный сок.
Зачем? Ответь мне. Зачем?!
«Чтобы он увидел. И решился». 
Кто? И что именно он должен увидеть?
Фрагменты кости выныривают из псевдосемени, вращаются и складываются в одно целое. А потом растут, превращаясь в отверстие, калитку, дверь. Ворота.
Ворота, из которых в него хлещет, рыгает сказание.
Альтсин был… кем-то другим. Помнил бескрайние степи, которые одеваются весной в плащ зеленых трав, встающих в рост взрослого мужчины. 
Он бегал в тех травах, ставя силки на зайцев, куропаток и дроф. Когда стал чуть побольше, научился стрелять из лука, подаренного ему отцом, и выслеживать степных лисиц, чей мех поздней осенью и зимой был гладким и шелковистым, словно… словно первое прикосновение, разделяемое с девушкой. Он уже не помнил, как ее звали, но была она красива – самая красивая в мире. Он знал, что девушка – из соседнего рода, они встретились на ежегодном празднике, сбежали в ночь… Потом он видел ее лишь однажды. 
Небо далеко на западе пульсировало молниями, морщило лицо грозовых туч. Когда приближались к их лагерю, они поспешно собирались и сбегали. Ему было тринадцать, когда появились всадники. Среди них – и его отец. Старый мужчина с глазами пустыми, словно осушенный до дна колодец. Он узнал отца по знаку на левой руке: носил точно такой же и сам. Мать вышла из юрты с кувшином ферментированного лошадиного молока, чтобы поприветствовать его согласно обычаю. Отец взглянул на нее, словно не узнавая. Забрали их, всех мальчишек, что доставали макушкой до поднятой на высоту четырех футов и восьми дюймов палочки, независимо от возраста. Накололи ему татуировку Камии, молния Владыки Гроз жгла много дней подряд… 
Первая битва. 
Они атаковали волнами, стрела за стрелой в небо, в направлении неподвижно стоящих рядов предателей – и отступление. Погиб Анухэ, его лучший друг, пали Тамхи, Эгаа и Мунвэ. Он боялся, как никогда в жизни, боялся развернуть коня и атаковать снова, но тогда Камии загорелась, и Воля Владыки Битв пала на него, словно гром, и страх уже не имел никакого значения. 
У них закончились стрелы, а потому в последней атаке они ринулись на линию пикинеров, словно тяжелая кавалерия, надеваясь грудями лошадей и своими телами на стальные наконечники. Выбили кровавые дыры, открыли проход для более умелых отрядов. 
Вроде бы выиграли. 
Он не видел победы, потому что раньше упал с коня, а пинок копытом в голову вбил кусочек кости внутрь черепа. 
Из его отряда выжили трое мальчишек. Из родного лагеря – только он. 
Отец пришел лишь раз, чтобы увидеть его после битвы. Он тогда не узнал родителя, в голове его стоял серый шум, а глаза и руки никак не желали договориться. 
И никогда больше он не увидел отца. 
Потом его ждали проблемы с тем, чтобы научиться ходить и говорить. Он не был глуп, вовсе нет, просто слова уходили от него, когда требовались. И уже никогда он не стрелял из лука так хорошо, как раньше. 
Его приставили к хириви. Неполным. Это был вспомогательный отряд, состоящий из калек и тех, у кого разум помешался от чар. Шли они в важнейшие из битв, только когда нужно было собственными телами засыпать окоп или прижать к земле выставленные пики. У него отобрали имя – хириви имен не носят, только номера. Был он Стопятнадцатым из Восьмого Отряда. Столько-то и сумел запомнить. 
До них дошли вести о родах, что взбунтовались против Владыки Гроз и не хотят отдавать своих мальчиков на войну. Восьмой отправился гасить бунты вместе с другими отрядами. Они нападали на лагеря, жгли юрты, убивали всякого, кто сопротивлялся. От татуировок они отказались: у них теперь было клеймо, которым выжигали знак на коже. Миг боли – и Камии горит, буквально горит на теле, а Воля Галлега облизывает твой разум. 
Не всех бунтовщиков удавалось взять живыми. 
Он повстречал ее после битвы в одном из лагерей, после которой его отряд истаял до тридцати человек. Девушка с прикосновением мягким, будто зимний мех лисы. Выглядела она так, словно спала. 
Он очень хотел заплакать, но не смог. После того удара в голову он не плакал уже никогда, а глаза у него непрерывно горели и всегда оставались красными. 
Кроме того, они спешили, потому что были нужны Галлегу в другом месте. 
Он плыл на корабле, а от бесконечной качки его непрерывно тошнило. На острове, куда они добрались, они убивали женщин и детей. Не выжигали на них знаков – просто убивали. Но потом местные собрались с силами и стали сопротивляться, а потому им пришлось сражаться в лесах, на болотах и холмах, а этого они делать не умели. Из Восьмого он остался один. 
Полз подлеском, стрела в животе цеплялась о корни деревьев. Эти приближались, он слышал их голоса. 
Он очень хотел вспомнить, как звала его мать. 
Очень хотел снова почувствовать прикосновение, мягкое, словно зимний мех лисы. 
Очень… 
Поток образов длился два-три удара сердца. Альтсин не узнал эту историю, а просто вспомнил ее, она сделалась его частью, точно так же как воспоминание о портовых закоулках и о первых срезанных кошельках.
Оум!!! Что ты со мной сделал?!
«Спокойно. Это пройдет. Будешь помнить все, но будешь помнить и то, откуда у тебя такие воспоминания». 
– Но зачем?! – выкрикнул Альтсин вопрос, не задумываясь, что его кто-то услышит.
Денготааг все еще вибрировал за его спиной, противостоя всей силе разъяренной богини. Звук был такой, словно тысяча кузнецов одновременно ударяли в тысячу подков. Канайонесс все еще лежала под стеной. Похоже, у него получился славный пинок.
«Когда я прибыл на остров, когда я на нем разбился, я узнал историю Имвили и его борьбы. И посчитал тех, кто приплыл уничтожать женщин и детей, чудовищами, бессердечными бестиями, достойными лишь презрения и ненависти. А потом нашли костры, на которых Имвили приказывал жечь тела пришельцев, и я, ведомый любопытством, потянулся к тем останкам, чтобы познать своих будущих врагов. Потому что в то время я ожидал нападения на остров – по крайней мере до того момента, когда прибыла она и передала мне приговор. И знаешь, что я нашел? Людей. Потерянных, искалеченных, несчастных настолько, что не найдешь слов, чтоб это описать. У них не было ничего – только война, они не знали ничего, лишь войну, и они верили, что больше ничего нет…» 
Оум в голове вора замолчал. Денготааг за его спиной уже просто дрожал, издавая низкий, гудящий звук. Где-то наверху, в городе – Альтсин был в этом уверен так же, как был уверен в закатах и восходах солнца, – верные Меча замерли, удивленные, смущенные и охваченные внезапными сомнениями. Дурвоны на предплечьях перестали наполнять их сердца безрассудством и решительностью. Кто-то заколебался, увидав по ту сторону баррикад лицо соседа, с которым он еще пару дней назад пил вино, кто-то, вместо того чтобы швырнуть факел в выбитое окно, упустил его на брусчатку.
Внимание их господина сосредоточилось на чем-то ином.
«Я приказал своим ведьмам сберечь останки и носить их при себе. Чтобы те напоминали – им и мне, особенно мне, – что отношения между опекуном и подопечным – суть иные, чем те, что соединяют хозяина и раба. 
Кулак Битвы тоже должен это увидеть. Когда ты лежал у меня без сознания, я вгляделся в его душу. Не знал еще, кто он такой, но не нашел того, что мы, за неимением лучшего имени, зовем злом. Подлости, мстительности, глупости, вознесения собственного эго над благом остальных. В нем есть воспоминание о кровавом безумии, но оно есть и у меня. Во время той войны я делал вещи, за которые мне придется заплатить, если когда-либо я выброшу побеги под Первым Древом…» 
– В этом нет смысла!
«Как скажешь… Возможно, ты и прав. Но он должен знать, что Бессмертные сделали с людьми. Не просто видеть в воспоминаниях опустошенные земли и сожженные города, горы трупов и ряды могил. Он должен знать, отчего его дети отвернулись от него. Как и от Галлега, Дресс, Лааль и других. Пусть знает, какая это утрата – всего раз в жизни почувствовать прикосновение, мягкое, словно зимний мех лисы. А потом только смотреть, как все гниет и горит». 
– Зачем…
«Потому что пришло время выбора. Конец мира, который нам известен. Потому что далеко на севере начала просыпаться Она. Первая и Последняя, и время вскоре свернется, словно змея, и проглотит собственный хвост. А может – и нет». 
«Ерунда!» – подумал Альтсин, охваченный внезапной яростью. Он тут сейчас умрет, а этот древний божок кормит его своими выдумками.
«Нет. Не сейчас, парень. Я уже лет сто не был настолько при памяти и не понимал так хорошо, что говорю. И поверь, мои дети платят за это большую цену. А ты – глупец над глупцами. Прикованный к рождающемуся божеству, знающий, как оно возникло, носящий в себе фрагмент его души – все еще не в силах сложить все вместе. Тебе и ему угрожало Смешение. Именно затем татуировали авендери, душа бога обитала в тех знаках, касаясь тела своего слуги лишь по мере необходимости. Это позволяло замедлять процесс смешения душ, хоть и не удерживало его до конца. Потому некоторые Бессмертные меняют сосуды, словно модница платья». 
Альтсин почувствовал, куда направляется разговор, увидел в конце его ответ на вопрос, который он не задал.
«Уже во времена, которые вы называете Войнами Богов, старались, чтобы знание это было позабыто, поскольку вело оно на ту тропу, что заканчивалась Пробуждением. Никто не желал дюжины новых ана’богов. Ключом к Пробуждению остается боль, умерщвление тела, выходящее за границу человеческих возможностей. Так делали и делают шаманы примитивных племен, бросающие кровавые вызовы ду´хам, прокалывая свои тела, калеча их, отмечая шрамами. А когда они оказываются за шаг до смерти, когда души их готовятся покинуть тела, открывается перед ними мир духов, которые приходят и дают себя связать, закрыть в знаках, амулетах и талисманах – или разрывают такого глупца на клочки. Так поступают и жрецы, ищущие контакта со своими богами. Молятся, медитируют, постятся, умерщвляют плоть, вдыхают нездоровые испарения либо пьют микстуры, чей состав не слишком-то отличается от тех ядов, что подливаются в бокалы королей. Некоторые теряют до четверти веса в ритуалах, порой тянущихся много дней и должных приблизить их к Царствам Бессмертных. Это более слабая версия, но дело там в том же: в открытии себя абсолюту, в выходе одной ногой из собственного тела, приоткрытии окошка, через которое либо душа покидает тело – либо другая душа может в него войти». 
Если дело в боли, то любой с больным зубом мог бы сделаться полубогом. Должны были появиться сотни их во время Войн Богов.
Голос Оума в голове Альтсина сделался жестким, обрел темные краски:
«Потянись к украденным у него воспоминаниям и скажи, что нынче есть такое, чего не существовало тогда? Как изменилось лицо мира? Какое преступление совершили, какому насилию подвергли суть вещей, из-за чего столько ветвей отпало от Древа Вечности, а их плоды погибли? К счастью, не все, не все…» 
Альтсин почувствовал на губах привкус смолы, словно проглоченное «семя» пыталось выйти наружу. Бог сеехийцев же продолжал:
«Тот, кто попытается Открыться для духов, должен быть чувствителен к Силе, что сильно сужает число кандидатов. Страдание же его должно быть… абсолютным, выходящим за границы человеческого терпения, туда, где можно лишь скулить о смерти. А уже когда готовили кандидатов на авендери, порой погибал каждый третий – или сходил от боли с ума. Тела татуировали красками, в которых содержалась отрава или которые пылали, словно ожог морской осы, а ведь там речь шла лишь о сосуде для кусочка божественной души. Но важны были страдания не только тела – но и разума. Отчаяние и отсутствие надежды. Лучшие кандидаты для божественных сосудов получались из тех, кому уже нечего было терять. Это второе условие. Но, чтобы наступило Пробуждение, чтобы возникло существо, являющееся соединением сотен или тысяч душ, необходимо исполнение и третьего условия. Поблизости от Пробуждающегося должно находиться соответствующее число соответствующих духов. Не первых попавшихся, но объединенных некоей общей целью. Некогда это было легче. Куда как легче». 
Оум смолк, а Альтсину показалось, что бог ушел навсегда. Меч за его спиной звенел все более высоким тоном.
«Великий Кодекс , – снова отозвался божок, – запрещает играть с магией духов. Призыв их, ловля, использование для связывания заклинаний. Люди имеют право применять только аспектированные источники, которые они в силах контролировать собственным сознанием. Все религии соглашаются с этой политикой Меекхана. Однако Империя не может контролировать весь мир, да и самим богам порой приходится прикрывать глаза на обычаи своих верных. Например, Лааль, которая много лет утрачивала землю и людей под натиском Галлега, принимала тот факт, что одно из племен ее верных, вместо того чтобы отсылать своих умерших в Дом Сна, почитает духов предков, позволяя сильнейшим из них странствовать следом, словно стае полудиких псов. Как и в старые-старые времена. 
А нынче случилась битва, и было дитя, из которого наверняка в будущем выросла бы великая чародейка, и испытано страдание – и не только ее, потому что в тот день умерли тысячи, и духи, так любящие кровь, стали сходить с ума. А она начала Открываться. Для тех, кто умер, а это сильнее чего бы то ни было – та жажда снова отыскать тело, дышать, чувствовать на лице дождь и чувствовать вино, бьющее в голову. А потом…» 
Потом?
«Пробуждение было прервано. Кто-то занялся той девочкой, прежде чем духи вошли в ее тело, хотя отделяло ее от такого всего несколько минут. Если бы этого не сделали… Этот меч за твоей спиной пожрал несколько сотен, может, больше тысячи душ – и уже претендует на то, чтобы стать божеством. На том поле битвы было пятьдесят, а может, и сто тысяч духов. Даже если бы каждый десятый из них вошел в того ребенка, в радиусе тридцати миль не осталось бы никого живого. Ты когда-нибудь видел обезумевшую толпу? Ту, что не проконтролировать, ту, что жаждет лишь крови и уничтожения? Духи залили бы ее сознание, помня лишь о страдании и боли, а она…» 
Смешалась бы с тысячами других.
«Да. Растворилась бы. Возникло бы существо, лишенное собственного сознания, зато обладающее невообразимой мощью. Какая была у  авендери ваших сильнейших Бессмертных. Тело ребенка распалось бы за несколько часов, но то существо…» 
Жаба, пришла ему в голову мысль. Жаба, пожирающая прочих жаб, пока в садке не останется больше никого.
«Если бы неким чудом такого не случилось, через много месяцев, а может, и лет из хаоса души девушки возникла бы новая личность. Возможно, она бы даже помнила себя, помнила бы ребенка Фургонщиков, но стала бы кем-то другим. Именно это и прокатилось по миру, Пробуждение, которое прервали в самом зародыше. Когда бы его не прервали, мы все время слышали бы вопли и крики нового возникшего бога, и все: от дикой Силы до земли под нашими ногами – тряслось бы и дрожало». 
Оум прервался, словно измученный этим монологом.
– И? – подогнал его Альтсин. – Родился бы этот… ана’бог , как вроде бы уже случалось и не единожды? Он убил бы всех или оказался бы убит и пожран – что наверняка тоже часто случалось? – Вор дернул цепи. – Что тут общего со мной?!
Божок сеехийцев шевельнулся в его сознании, и Альтсин вдруг почувствовал ошеломительные потерянность и неуверенность, наполнявшие эту вековечную сущность.

Интерлюдия

Метла, пепел и уборка теряют смысл.
Все в комнате задержали дыхание, когда иссарская женщина вошла в круг, обозначенный обгоревшими кирпичами, – и вдруг остановилась, словно окружавший ее воздух загустел, как смола. Кто-то играл со временем, растянул долю мгновения на четверть часа. Вероятно, чтобы насладиться мигом. Один взгляд на блуждающую по губам хозяина улыбку объяснил все.
Порой он ведет себя словно ребенок.
Два-три удара сердца, наполненные чистейшим удивлением, царила тишина, а потом мужчина в красной броне сделал шаг вперед и взмахнул руками.
Есть моменты, когда хорошо не знать чужого языка.
Женщина, сопровождавшая воина, очнулась от шока и раскрыла рот.
– Предательство, – сказала она тихо и грозно, а в голосе ее звучало обещание бури насилия и наполняющей комнату крови. – Предательство и мошенничество. Она должна сгореть, ты, мелкая гнида. Она должна превратиться в пепел, чтобы наш кандидат сел на трон. Только те, в ком течет Кровь Агара, могут беспрепятственно войти в Око.
У Китчи-от-Улыбки выражение лица было настолько же потрясенным, как и у женщины в багряном платье, словно Китчи не в силах понять, что происходит.
– Спасение ее равнозначно устроенному чуду, – заявила она. – А это означает, что уговор нарушен. Владыка Огня оказался лжецом и обманщиком, а его…
Хозяин отвел глаза от застывшей в пламени сцены и посмотрел на служанку Владычицы Судьбы: едва тронул ее взглядом, а одежды женщины задымились и вспыхнули. Крик ее длился дольше, чем сама вспышка жара, которая едва ожгла цветные ткани и исчезла.
Хозяин встал с трона, выпрямился во все свои четыре фута и скривил губы в чем-то, что могло быть или обещанием улыбки, или рождением гримасы ярости.
– Агар-от-Огня не лжет и не обманывает, даже если все вокруг только этим и заняты. Потому что он поклялся – пусть даже ограничения были болезненны. – Он притронулся пальцем к припухлости, под которой прятался его левый глаз, улыбнулся, демонстрируя щербинку на надколотом зубе. – Мы собрались тут, в Комнате Пепла, под Храмом Огня в Белом Коноверине, чтобы сыграть на судьбу этого княжества. Сыграть честно. А я Самий ад’Агара, Око Владыки Огня. Мой Господин желает, чтобы люди думали, что Око – это тот кусочек сожженной земли над нами, однако там находятся лишь врата в его Царство. Потому что Око – существует затем, чтобы смотреть и присматривать, а это лучше делать втайне. Это я тысячу лет слежу за неразрывностью линии крови. В Белом Коноверине всегда есть какой-то погонщик слонов, служка, княжеский паж, мальчик на побегушках, который вертится вокруг дворца. Но я не обманываю. Даже когда мы были в пустыне, в сотнях миль от дома, когда у нас кончилась вода, а смерть щерила над нами свой череп, я не притронулся к Силе, потому что слово связывало меня, словно железная цепь. Когда в провинциях аристократия принялась без меры карать своих невольников, подталкивая их к бунту, когда аф’гемиды  Родов Войны принялись принимать странных гостей, оставлявших после себя мешки золота, а жрецы Храма Огня, его  храма, принялись злоумышлять против признанного им  князя. Даже тогда я оставался честен. Я хотел бы сжечь их, но он , Агар-от-Огня, поклялся вам, что не использует Силу, поскольку и тот, второй, ваш кандидат в князья, имел в себе кровь его авендери .
Китчи-от-Улыбки открыла и закрыла рот, но не выдавила из себя ни слова. Одежды ее почернели и местами продолжали тлеть.
– Моя госпожа, – наконец произнесла она, – будет очень недовольна.
– Твоя госпожа, которая была готова утопить здешние княжества в крови, только бы отвлечь внимание от севера, теперь воет, дергается и вопит в хватке челюстей голодного полубога, которого она тоже думала использовать. Минуют месяцы, пока она придет в себя. И лучше бы ей тогда не заступать дорогу Владыке Огня. И ты ведь знаешь, почему, верно? Потому что некий Соловей провел некую девушку не в ту комнату, из-за чего Лавенерес не узнал, что происходит среди рабов. – Взгляд мальчишки заставил Китчи, уже не пеструю и не веселую, скорчиться, словно под ударом бича. – Если на севере именно Она издала свой первый крик, мой господин встанет у нее за спиной, заслонив щитом из пламени. Он так поклялся, а ты знаешь, что он держит слово.
– Держит? Как же он держит, если эта девка до сих пор жива?! – Женщина в багряном платье ткнула в застывшую в пламени картинку, а поскольку вторую руку она подала воину, с которым пришла, было неясно, ее ли это слова или его.
– Но друзья… – Улыбка Самия ад’Агара была именно такой, какой она и должна быть: снисходительной, пренебрежительной и слегка озабоченной. – «Всякий, в ком есть Кровь Агара». А в ней она есть: пока что той немного, словно в маленькой рыбке или большом головастике, но она в ней есть. И речь не о той, которую она проглотила, нет. Я не удивляюсь Э’мнекосу, но ты-то должна бы и догадаться.
Стоящий за его троном воин в пустынной одежде хмурится, а потом взблескивает зубами в широкой улыбке.
Хозяин же хлопает в ладоши – и языки пламени оживают.

* * *

Деана слышит далекий гром, словно урчание близящейся грозы, чувствует дрожь каменных плит, видит блеск стали, летящей к ее груди.
Она машинально отбивает и контратакует, изогнутый клинок сабли расходится с ней на волос, распарывая праздничные одежды, Деана уклоняется, пропуская прыгнувшего мужчину рядом с собой, и широко рубит его через спину. Тут нет места для честного боя. Тут место культа и жертвенности. Так некогда, во времена, когда боги были молоды, между ними завязывались перемирия: через боль и страдание. Не благодаря заунывным молитвам, но через жертву тела и крови.
Обрар делает еще два шага, разворачивается и вытягивает в ее сторону стальную трубку, выхваченную из рукава. Щелкает пружина, маленькая стрелка летит к Деане, тальхеры чертят сложный, невозможный для повторения танец, и стрелка оказывается отбита куда-то под купол потолка.
Это не противник для нее – она настигает его в два прыжка, связывает его клинок короткой «мельницей», а второй саблей рубит по запястью. Это ее фокус, она научила своих братьев этому удару, после которого враг обычно вопит и отскакивает прочь, сжимая обрубок руки.
Как это делает сейчас Обрар из Камбехии.
Кровь из предплечья бьет яркой струей и дымится, падая на черные камни Ока.
Громыхание грозы усиливается.
Деана смотрит на танец раненого князя, видит шок на его лице, недоверие во взгляде, страх, а после решает, что – хватит, а потому прыгает и в обманном движении показывает удар в лицо, а когда мужчина непроизвольно вскидывает вверх руки, вторая сабля втыкается ему в грудь.
Она прижимается к нему, придерживает. Желание увидеть смерть того, кто едва не отобрал у нее все, сильно; оно… словно не до конца ее. Но она смотрит. Обрар открывает рот, кашляет, плюется кровью, глаза его закатываются, ноги подгибаются. Он подрагивает на ее сабле, пока она, уже не в силах его удержать, отступает и вырывает клинок.
Око взрывается пламенем и пригасает.
Ушел еще один потомок авендери .
Площадь, стены домов, крыши проваливаются в бездну тишины: будто никто не понимает, что теперь делать.
Деана тоже не знает. Грохот, ритм Ока утихает в ней, и вместе с ним гаснет сани . Она чувствует себя выжженной, пустой и легкой, словно сброшенная змеиная шкурка. Ладони ее трясутся, ноги дрожат. Кто-то зовет ее по имени, она идет на этот голос. Минует границу Ока, минует солдат, которые смотрят на нее как на странное создание не из этого мира, и солдаты не способны даже шевельнуться. Соловьи, Тростники и Буйволы, смешанные с гвардией Обрара, словно превращаются на миг в каменные статуи.
Она встает на вершине лестницы.
Слышит одинокий голос, пробивающийся двумя словами сквозь шум тысяч прочих, двумя словами, которые бьют во весь город:
– Агарес ахи! Агарес ахи! Агарес а-а-ахи-и-и!!! 
Уроки, которые давал ей Самий, возвращаются. Огонек – васхи , жар – санахи , пламя – ахен . Язык Огня не сумеет отделиться от суанари .
Ахи  – огонь.
Огонь Агара.
Она смотрит на себя: темно-желтая та’чаффада  до самых коленей заляпана кровью, потеки той размазываются в форме пожирающих ее снизу огней.
Она оскаливается в улыбке, что могла бы напугать и безумца.
– Агарес ахи !!! – доносится со всех сторон.

* * *

– Агарес ахи , – повторяет мальчик, который является Оком Бога. – Огонь Агара. И согласно договору, во всем этом нет божественного вмешательства, есть лишь смертные, вера и пламень, горящий в их душах. – Он вскидывает голову и вызывающе осматривает всех. – Или кто-то считает иначе?
Две вещи происходят одновременно.
Мужчина в красном панцире отпускает руку женщины и тянется к ее посоху. Вырывает его, сдвигая вперед, посох ударяет в пол и брызгает на всех ржавой пылью, освобождая сверкающий клинок в четыре фута длиной. Острие его летит к груди сидящего на троне мальчишки, но на пути его вдруг оказывается ураган белизны.
Это вторая женщина, вся в белом, которая до этого времени не произнесла и слова и, казалось, дремала.
Одежды ее падают на землю, открывая черное, словно эбеновое дерево, тело лишь в набедренной повязке, украшенное несколькими золотыми цепочками. Внушительный вид, особенно если принимать во внимание оружие, напоминающее тяжелую саблю с расширенным кончиком и рукоятью двуручного меча.
Атакующий мужчина стонет, пытаясь парировать нанесенный сверху удар, потому что теперь ясно видно: женщина выше его на голову. Оружие ее проламывает неловкий блок и задевает маску, напоминающую струп.
Маска крошится на тысячи осколков со звуком лопающегося хрусталя, открывая…
Еще одну.
Отверстия для глаз заслоняют два кусочка чего-то, выглядящего как вулканическое стекло, вертикальная щель шириной в четверть дюйма начинается под подбородком и заканчивается там, где у человека находится нос. Эта маска не совсем маска, такое лицо словно выплывает из тумана памяти, хотя память и пытается оттолкнуть его в закуток, предназначенный для легенд и сказок.
Мужчина отскакивает, покачиваясь. Одной рукой он выполняет сложное движение оружием, другой дергает себя за бок. Панцирь спадает с него с сухим шелестом, оказываясь не чем иным, как двумя фрагментами тонкой, покрытой лаком кожи. Это маскарад, а уж коли маски сброшены, воин намеревается выступить в истинном своем виде.
Чернокожая женщина позволяет это ему, спокойно на него поглядывая. Она не боится, ее красивое лицо с идеально вылепленными скулами и полными губами не выражает ничего, кроме интереса с ноткой отвращения.
Броня ее противника показывается во всей красе. Она белая, а в местах сочленений имеет цвет старой слоновой кости. Это слабые точки, и женщина внимательно за ними наблюдает.
– Венлегго, – тихо говорит чернокожая великанша. Это первое ее слово, и, кажется, только воин из пустыни, стоящий рядом с хозяином с мечами в руках, удивлен. – Это плохо, что вы вмешиваетесь.
Белый доспех молчит, что и понятно, поскольку женщина, с которой он пришел, отступила на несколько шагов и никто не может быть его голосом. Оружие, которое он удерживает двумя руками, нацелено в грудь темнокожей. Он проиграл. Он должен понимать, что проиграл, потому что здесь, в комнате под храмом Владыки Огня, лишь неожиданная атака могла дать ему шанс убить мальчишку. Его спутница стоит рядом и смотрит на темнокожую великаншу гордо и без страха.
– Не притворяйся, что ты удивлена, Деменайя. Ты знала, кто мы такие. Нам отказали в правах, оттого мы берем что наше.
Хозяин поднимается с трона и, обойдя свою защитницу, встает напротив этой пары:
– Берете? Я так не думаю. У вас был шанс, но вы проиграли. Честно. А в ответ попытались устроить убийство исподтишка.
Узкий клинок подрагивает, но не приближается к Самию ни на волос.
Всякий хочет жить.
– Ты уйдешь. В память о прошлых союзах и из-за отчаяния от кааф . Но теперь нас не связывают никакие клятвы или обещания. Если хотите войну – то вы ее получите. А как она выглядит – смотри.

* * *

Кричат площадь, стены домов, крыши. Толпу охватывает религиозный экстаз. Кто-то прорывается за кордон солдат, танцует, кружится, один из щитоносцев поднимает копье, но вдруг падает – опрокинутый ладонями, множеством ладоней, – а товарищи его миг-другой сопротивляются, а потом смыкаются в защитный круг, закрываются за стеной щитов, словно в крепости, где-то за спиной Деаны резко звенят клинки, она медленно поворачивается: если бы кто-то попытался напасть на нее, она погибла бы от первого же удара, потому что тальхеры  сделались тяжелы, словно кузнечные молоты, она едва может удержать их, но не она цель нападения, это сходятся в схватке желтизна, зелень, цвет коричневый и красный, каждый против каждого – так ей кажется, хотя красный, цвет курток гвардии Обрара, падает чаще, а вокруг нее вдруг вырастает стена двух, трех рядов вооруженных солдат – это Соловьи отделяют ее от мира, они наконец обрели свою лояльность, нашли свой миг, она смотрит на лица, молодые и старые, на которых отпечатались страх, обожание и чувство вины, и знает, что они – ее, не навсегда, о нет, но сейчас, здесь их жизнь – в ее руках, жаль только, что ни один не думает о том, чтобы подойти, подставить плечо, поддержать, а она вот-вот упадет…
Она моргнула, и ощущение пустоты и нереальности исчезло. Она вновь твердо стояла на земле, а перед ней клубилась и волновалась площадь. От улочек, обозначенных линиями щитоносцев, не осталось и следа, толпа захлестнула те места, где ранее стояли солдаты, окружала их и перла вперед.
Было так тесно, что у Буйволов не имелось и шанса опустить копья, они могли лишь стоять и пытаться удерживать строй. В нескольких местах над толпой подняли то, что осталось от несчастливых воинов, окровавленные останки, передаваемые из рук в руки, их дергали и подбрасывали, словно тряпичных кукол. Звуки битвы за Деану сделались громче, но она не отвернулась: результат этой схватки не имел значения – теперь важна была лишь жалостливо немногочисленная группка, собравшаяся вокруг лежащего на лестнице мужчины.
Она зашагала вперед, а кордон из Соловьев – следом.
Лавенерес был бледен, и при виде тех нескольких швов, которые наложил ему отравитель, приличный швец от отчаяния выколол бы себе глаза. Она проигнорировала придворных, падающих на колени, проигнорировала умоляющий жест Варалы. Она присела и притронулась ко лбу раненого. Холодному, словно каменные ступени, на которых он лежал.
– Забираем его во дворец, – сказала Деана. – Туда, где его место.
– А это, – Сухи указал на площадь, – оставишь так? Одно твое слово…
Деана взглянула на него. Даже если бы она стояла пред ним, облаченная в божественное пламя, он все равно говорил бы с ней как с простой девушкой. Такое уж он сокровище.
– Пусть выгорит.
– Что?
– Все, что здесь собралось. А мы пойдем.
Толпа расступалась перед ними, словно волна перед носом лодки.
Она же доставляла своего князя во дворец.

* * *

Метла. Пепел. Уборка.
Тут тихо и пусто, а серые хлопья падают все гуще и гуще.
Слуга знает, что это значит. Бог опечален и обеспокоен.
Идут дни пепла.

Глава 24

Меч звенит и вибрирует, пока кандалы, держащие запястья вора, кажется, не начинают обжигать. Голос Оума стихает, удаляется, словно божок исчерпал свои силы. Неважно.
Он сказал достаточно.
Хотя бы то, что он, Альтсин Авендех, в расчет не берется. Он просто сущность, на которую наступила нога бога. Сущность настолько наглая, что осмелилась потеряться. Но сущность и совершенно лишняя – теперь, когда поблизости ждет другой. Покорный и готовый подчиняться.
Так было всегда. Люди – лишь пыль под ногами, верные, которые должны своими молитвами, верой и сосредоточенностью ткать Силу для Бессмертных; мясо, одинаково хорошее для Объятия и для навязывания воли. Сосуды.
И этого не изменит ничто.
Пощечина, которой угостила его та девка, жгла сильнее, чем побои, полученные от графа. Потому что та оказалась настолько… презрительно-снисходительной. Словно девка щелкала по носу непослушного, не в меру расшалившегося пса.
Он стиснул зубы.
Боль? Страдание? Открыться духам? А может – одному духу, да? Тому, который так близок, что ближе уже и невозможно. Объятия? Смешение? Все равно. Только бы перестать оставаться пешкой в этой игре. Слышишь, Оум? Я не стану пешкой в ваших игрищах! Если я должен подохнуть, то подохну, если я должен Смешаться с безумным божком, то Откроюсь ему и Смешаюсь. Но никто не станет считать меня пешкой или неудобным сапогом на ноге.
Слышишь? Это мое решение! Моя воля!
Стоя спиной к мечу, он пинает ногой за спину и чувствует, как клинок разрезает ему мышцы. Еще раз и еще. Он кричит, потому что клинок остер, как зараза, режет глубоко, и боль взрывается, будто вулкан. Тут речь не только о ранах тела – клинок этот вспарывает душу. Раны, нанесенные графом, отзываются все сразу, словно удары эти пали на него только сейчас, крик Альтсина переходит в вой.
Он пинает второй ногой, больше свисая на цепях, чем опираясь на той, раненой.
Боль…
Странная. Словно тело охватывает онемение.
Это кровь, понимает он, из него должна литься кровь – как из зарезанного барана, и потому-то все становится отдаленным и невнятным.
Он сейчас умрет.
«Правда, парень?  – голос Оума звучит так, словно тот говорит с ним из-за толстой стены. – Ты и правда хочешь умереть или Смешаться с Кулаком Битвы, не понимая, в чем тут дело? Отчего битва на севере встряхнула весь мир? Отчего девочка, которая почти Открылась тысячам духов, вызвала такой интерес Владычицы Судьбы, что та решила поджечь два величайших города, только бы отвлечь внимание от этого ребенка? »
«Отвали… я умираю…»
«Нет, не умираешь. Твой спутник не позволит тебе умереть. Не знаю почему, но, пожалуй, его беспокоит перспектива воспользоваться Сосудом, который приготовила Канайонесс. Граф, похоже, не пользуется его доверием, в отличие от тебя – как бы это ни было для меня удивительно. Он смотрит и слушает». 
Денготааг сошелся в схватке с Владычицей Судьбы. Богиня отталкивает Меч назад, шаг за шагом, поскольку сила ее несравнимо больше, но даже величайшая из армий застрянет, если будет штурмовать узкие ворота. Души служанки уже нет в ней, она распалась во время схватки божеств, но тело Огевры сделалось тем каналом, сквозь который Сила Эйфры вливалась в комнату.
Потому что богиня жаждет мести.
Не Мечу – вовсе нет. Девушка, которая зовется Канайонесс, лежит под стеной: падая, она, должно быть, ударилась головой, но сложно оценить, результат ли это пинка вора или просто неудача. Владычица Судьбы желает добраться до Малышки Канны, а потому медленно переливает свою Силу в эту комнату, а когда той будет достаточно, тут останутся лишь испепеленные стены. Кем бы ни была эта девушка, похоже, она крепко наступила на мозоль богине.
Альтсин знает все это, видит Силу, протискивающуюся внутрь, хотя сущность, обитающая в Мече, отчаянно старается ее сдержать. И он видит также эту сущность, черную кляксу внутри клинка, дикую и вопящую. Она немного напоминает мешок с дерущимися котами: вся видимость интеллекта и разума, которые сущность эта сохраняла последние месяцы, исчезла. Конгломерат пожранных Мечом душ кажется чистым безумием и ужасом, пытающимся изо всех сил сдержать накатывающую на него волну.
Оум вдруг отзывается хриплым шепотом:
«Меч долго не выдержит. Эйфра победит и уничтожит здесь все до голого камня. Слушай… если это она… если это именно она должна была… должна родиться, ты обязан ей помочь. Вы оба обязаны. Я… я не желаю больше смотреть, как ничто сжирает прошлые дни, как ничто стирает из нашей памяти каждый миг. Не хочу стать потерпевшим кораблекрушение, который, ухватившись за верхушку мачты, смотрит, как черный огонь подбирается к нему снизу. Я полюбил эту ветвь и моих детей…» 
Голос бога сеехийцев сделался едва слышным:
«Мы собираем Ее слова. Я их тоже собираю. Стараемся их запомнить. Запомнить все слова, которые Она сказала. Память этих слов указывает нам путь. Однажды Она назвала Майху своей родительницей. О Реагвире вспоминала как об отце… Понимаешь? Госпожа Войны и Владыка Битв. Значит ли это, что родилась Она на кровавом поле? Сказала, что сердцем Ее была чистейшая из душ… неужели говорила о ребенке? Мы все знали, что должна она происходить из будущих дней. Другого места, откуда она могла бы прийти, просто нет. Понимаешь?» 
Альтсин бессильно свисает, раненые ноги отказываются повиноваться; плечевые суставы пульсируют, хотя боль далека и не важна, голова его падает на грудь. Он видит серые и красные полосы, что клубятся вокруг его ног.
Поле зрения сужается до точки: он словно смотрит сквозь дырку от ключа.
Он умирает.
А тот старый божок мучает его своим бормотанием.
– Кто! – кричит он. – О ком ты говоришь?
Голову его наполняет полный удивления шепот:
«Так ты не знаешь? Не догадываешься? Нет… действительно нет. Потянись к воспоминаниям Кулака Битвы и скажи, кого не было во время тех войн, что вы зовете Войнами Богов или Войнами с Нежеланными. Нежеланными… хорошее слово, вы не желали нас, хотя законы наши были не хуже ваших… нет… это история для следующего раза… Кого не было?!  – Голос божка отзывается вдруг рыком обиженного океана: – Кого нет в его воспоминаниях?! Кого не помнит Кулак Битвы?!» 
Что-то движется внутри вора, давит на живот, сердце, легкие, разрывает его изнутри. Он смотрит на себя, проваливается и возносится одновременно. Ему холодно, вокруг темно, а посредине этой темноты помигивает белая точка. Альтсин бежит к ней, а точка вырастает в фигуру сидящего на корточках мужчины, чье лицо… Он знает это лицо… это лицо его брата… близнеца, умершего, потому что он был… сущностью, которую использовали.
Это его собственное лицо: темные глаза, черные волосы, бледная кожа. Ему двадцать, тридцать, сто лет, он смотрит, как пылают города и села, видит реки, несущие столько трупов, что можно перейти на другой берег, не замочив ног. Он любит, ненавидит, выжигает душу в пепел и бродит по миру, уничтожая все, на что падет его взгляд. Он плачет над тем, что сделал, и над тем, чего не сделал. Тоскует о прикосновении, мягком, словно зимний мех лисы. О поцелуе теплых губ. О…
Вор смотрит на него. Они знают друг друга. Души их занимают это тело годами, а потому обмен мыслями и эмоциями происходит совершенно без проблем. Он знает, что тот, другой, поглотил воспоминания, которыми одарил Альтсина божок сеехийцев, и что что-то в нем сломалось. Легко ненавидеть неизвестного врага. Но загляни ему в душу – и держащая нож рука задрожит.
«Кого ты не помнишь?  – спрашивает он у мужчины. – Кого тогда не было? »
Тот смотрит глазами, в которых усталость мешается с болью и мрачным отчаянием. Вор ухмыляется: именно отчаяние известно ему лучше всего, это оно гнало его по миру в последние годы. Они и правда имеют много общего друг с другом: фрагмент божественной души и портовый воришка.
А потом Кулак Битвы складывает руки, словно в молитве, и понимание бьет в Альтсина, как молния, прямо в голову. Вор чувствует, как все вокруг распадается на куски, и он – хотя клялся милосердием Матери не делать этого больше – ныряет в воспоминания, которые делит с этим безумным сукиным сыном.
Ищет.
Нет Ее.
Баэльта’Матран.
Не было Ее.
«Понимаешь?  – Оум тоже врывается в его мысли. – Не было Ее! Почти все Войны Богов, больше ста лет не было от нее и следа! А ведь Баэльта’Матран должна быть Предвечной, должна быть Первой и Последней. Праматерью Богов и Той, Которая Все Создала ».
Альтсин пытается вытолкнуть этот голос из головы, упорядочить мысли, но сеехийский божок не дает ему шанса:
«Она появилась под самый конец, когда Кулак Битвы стал уже полным безумцем. Мы почувствовали Ее, как жертва кораблекрушения, вцепившись в доски, чувствует проплывающего внизу кита. Все шевельнулось. Все задрожало. А когда она пришла, то начала наводить порядок. Легко гнула к земле гордые выи. Майха, Лааль, Галлег, Агар – все сильнейшие из богов являлись к ней, наполненные своей Силой, и уходили, покоренными и испуганными. Мы… Бессмертный Флот… она одним движением ободрала наши корабли от защитных барьеров и над каждым разожгла небольшое солнце. Просто как предупреждение. И приказала уплывать. Силу Ее было… невозможно охватить разумом». 
Оум заколебался.
«Я видел Ее позже… разговаривал… Она пришла ко мне через год после катастрофы. Мои барьеры… создай я их из бумаги – смысла было бы больше… Она встала предо мной… не спрашивай, как выглядела, лицо Ее плавно изменялось, от девочки к старухе, неважно. Я полагал, что погибну в огне, ведь я был кораблем Бессмертной и выполнил поручения. Но она сказала, что дала местным богам выбор и они голосовали, уничтожить меня или нет. Я выиграл жизнь с перевесом в один голос». 
Альтсин молчал. Уже не чувствовал ни кандалов на запястьях, ни боли в раненых ногах. Он вообще не чувствует своего тела. А Оум шептал:
«Откуда Она происходила? Самое очевидное объяснение – что Она одна из Нежеланных, из очередной волны, которая добралась сюда, – рухнуло, когда здешние боги признали Ее верховенство. Великая Мать происходит из этой ветви. Ее Сила укоренена в этом мире. Тогда откуда она пришла? И откуда у Нее такая Сила, если боги черпают ее от верных, а во всем мире не было бы столько людей, чтобы оказалось у Нее столько верных? Где были Ее дети?» 
Оум, кажется, ждал ответа.
«Эх, парень, ведь ответ у тебя перед глазами в каждом городе и селе Империи. И не только Империи. Подумай об этом: миллионы верных, десятки тысяч жрецов, храмы, часовни, знаки на верующих. Она пришла из дней, которые только должны наступить. Она родилась через тысячи лет после той кровавой бойни, что называется Войной Богов, а потом ушла в прошлое и навела там порядок. И знаешь что еще? Она заставила сохранить одно из племен, принадлежавшее обезумевшей части Реагвира. –  В шепоте Оума прозвучало настоящее удивление. – Ты слышишь меня, Кулак Битвы? Она спасла твоих детей-изменников, тех, которые осмелились поднять на тебя оружие. Вместо того чтобы, согласно правилам войны, извести предателей под корень, им позволили жить, потому что Баэльта’Матран сыграла на них с самой Владычицей Судьбы. Бросок кости все решил. Им приказали поселиться в пустыне, в самом негостеприимном регионе мира, но они выжили и понесли в будущее сказания о Великой Матери. Спасши их, она посеяла зерно веры, идею собственного существования. Возникла религия, питающая богиню до того, как та родилась. Понимаешь? Ее сейчас, в этот момент, нет, ваши молитвы к Великой Матери попадают в пустоту… понимаешь это? Это самая смешная шутка во Всевещности, но она подтверждает то, что мы знали всегда: бог без религии – ничто, но религия без бога… о, религия без бога прекрасно себя чувствует». 
Они слушают божка оба: Альтсин и Кулак Битвы. Вор чувствует удивление, но и внезапное спокойствие, которое охватывает фрагмент души бога. Смотрит на того, и оба они почти одновременно кивают.
Кажется, Оум этого не замечает. Продолжает говорить как заведенный:
«Ана’бог, который начал рождаться на Лиферанской возвышенности, посреди битвы, помнишь? Девочка – и это совпадение, поскольку пол почти всегда неизменен, – рожденная на поле боя… Ваша Великая Мать не была слишком разговорчива, однако однажды Она сказала, что к власти Ее провожал огненный меч… А через год должна появиться комета… Понимаешь? В этот миг Ее Царство пусто, никто не сидит на престоле. Возможно – и многие в то верят… как и я, – возможно, Она как раз теперь начинает рождаться. А если не родится? На самом деле вы тогда проигрывали войну. Если бы она не пришла, от этого мира ничего бы не осталось. И тогда-то вы узнаете, каково это: забыть еще не случившееся, ощущение того, что чудовище пожирает вас, начиная с ног… 
Есть силы, которые этого жаждут». 
Альтсин перестает слушать племенного божка, в глазах Кулака Битвы видит решимость и приглашение. Полубог принял решение и готов заплатить полную цену. Они нужны друг другу – так пусть же так будет.
Вор Открывается для него, для этой огромной, бескрайней Силы, чьи размеры он даже не представлял. Втягивает ее и сгорает.
Впервые с начала истории человек заключает бога в Объятия.
«Сделаем это», – думает он в последний момент.

* * *

Меч ломается. У него нет шансов в схватке с тем, что только что разорвало его цепи, поскольку и сам он некогда был малым фрагментом целого, мужчина же перед ним – куда бóльшая часть этого целого. Звук подобен лопающемуся скальному фундаменту, а дождь осколков позванивает о камень.
Мужчина встает, одним движением стряхивает с себя оковы и смотрит, как черный клинок распадается в пыль. Сила Владычицы Судьбы широкой волной вливается в комнату. Он останавливает ее одним движением; это другой масштаб, он не ана’бог , сущность, себя не осознающая, – он является собой. Сила кипит в нем и вокруг него, поскольку в городе наверху двадцать тысяч верных носят его знак на своих телах. Он тянется к Дурвонам, на этот раз легко, ему нет нужды выжигать их с кожи, свертывает Силу в кулак и бесцеремонно лупит в тело Огевры. Крик на той стороне – совершенно дикий. Владычица Судьбы отступает и вопит от ярости. Утрачивает контакт с подземельем.
Мужчина смотрит вверх. Верные Владыки Битв во всем городе вдруг ощущают пустоту в сердцах, их запал гаснет, опускаются руки с оружием. Души их наполняются печалью и жалостью. Бои продолжатся, но без ярости, и резня приобретет куда меньшие размеры.
Мужчина знает, что приближается рассвет, утром Совет Города вышлет на улицы всех своих стражников, которые только у него есть, тем помогут экипажи кораблей, что в большинстве своем состоят из верующих в Близнецов Моря. Теперь, когда ушла жажда битвы, Понкее-Лаа не утонет в волнах крови: здешние жители слишком прагматичны и рассудительны.
По крайней мере пока что.
Он слышит шорох и знает, что девушка, которую зовут Канайонесс, стоит за его спиной. Она тоже сразу понимает, что случилось.
– У меня уже нет перед тобой долга, – говорит она тихо. – Я сделала все, что в моих силах.
Человек, Обнимающий бога, знает об этом. Не ее вина. Он знает теперь куда больше.
– Уходи, – говорит он тихо. – Они станут тебя преследовать, дочка.
– Как и тебя.
– Но я хорош в прятках. Ты же знаешь.
Девушка улыбается:
– Столько планов… моих, Эйфры, Агара, того, что жило в Мече, столько усилий – и все разбивается о вас. Смертных. Влюбленная женщина и обозленная на весь мир городская крыса. Пешки стали фигурами, а мы даже этого не заметили. – Ее лицо искривляется внезапно и отвратительно. – Но я предупреждаю: если ты встанешь у меня на пути, мы станем биться. Я найду Ее и убью.
Плачет. И исчезает в тенях.
Мужчина выходит из подземелья и наверху лестницы встречает женщину, укутанную в ленты багровой Силы.
– Мой господин, Оум, имеет к тебе предложение, – говорит Аонэль. – Можешь остаться на континенте или вернуться со мной на Амонерию. На какое-то время. И ты должен выбрать себе имя. Как можно быстрее. Оум говорит, что после Смешения именно имя становится точкой равновесия.
Мужчина кивает:
– Хорошо. Отплываем первым же кораблем. Я поговорю с твоим богом, – произносит он и улыбается: именно так, как ей не раз уже приходилось видеть. – А имя у меня уже есть. Можешь звать меня Альтсином.
Когда они выходят из храма, никто на них не смотрит.

Эпилог

Метель закончилась два дня назад, но после нее пришел снег, и белые хлопья продолжили сыпаться с небес еще много часов. Мягкий пух ложился в сугробах, встававших на пару футов. Лагерь исчез, растворился в пейзаже; чужак, не зная о присутствии Стражи, мог бы его и не заметить, пройдя на расстоянии в несколько шагов.
Лагерь. Это было явно гордое название для нескольких ям, выкопанных в утрамбованном снегу, который на этом перевале лежал слоем во много локтей. Они не ставили палаток, поскольку местность была немирной; гладкие скальные стены поднимались на полмили, оледеневший снег между ними казался вылизанным. Название, которое аборигены дали перевалу – Свистулька Дресс, – тоже возникло не на пустом месте. Но если судьба или приказ командования пошлет человека на единственную дорогу, ведущую за Большой хребет, на дальний Север, в землю морозных пустынь и океана, бичуемого вечными ветрами, того океана, на котором ледяные горы и льдины тысячелетиями танцуют друг с другом, – то есть туда, где начинается истинное царство Андай’и, то он должен был предполагать, что там окажется морозно и ветренно.
Они выкопали ямы на ахерский манер, прикрывая их сверху полукруглой крышей из снежных блоков, а когда Дресс хотелось посвистеть – сидели там, попеременно следя, чтобы снежные вихри, несомые с севера, не засыпали вход.
Это была третья, самая долгая, длившаяся почти четыре дня метель, которую им пришлось пережидать. Когда все закончилось, то небо – как и все прошлые разы – прояснилось, а температура резко упала. Лучшим способом понять это было следить, с какой скоростью борода и усы покрываются инеем. Если человек, пройдя двадцать шагов, выглядел седым дедом, значит, стало и вправду холодно. Но на самом деле мороз их радовал. Он означал, что в ближайшие четыре-пять дней метели не будет.
Они сидели на перевале уже месяц, согласно приказу наблюдая за другой стороной Большого хребта. Кеннет сначала считал приказ абсурдным, идиотской придумкой армейской бюрократии, где какой-то траханный в жопу офицерик, желая выслужиться перед начальством, решил, что Стража станет контролировать этот проход.
Словно кто-нибудь смог воспользоваться перевалом, что лежит – как подсказывали имперские карты – почти в трех милях над уровнем моря, что закрыт по бокам восьмимильными пиками и что ведет в никуда. Но приказ есть приказ. Они должны поставить тут лагерь и контролировать, не попробует ли нечто пройти с той стороны.
Сегодня же приказ штаба уже не казался настолько идиотским.
Лейтенант направился на обход в сопровождении Велергорфа.
– И как по ту сторону?
– Без изменений. Такая метель для них не в новинку. Кроме того, господин лейтенант, я полагаю, что только мы настолько глупы, чтобы сидеть посредине бури и принимать на себя всю силу ее ударов.
– А люди?
Татуированный десятник глянул на него искоса:
– Вы спрашиваете о тех двух из Третьей, что пару дней назад рассорились до драки, или о Волке, который едва не застрелил Бланда?
Вот это было новостью.
– И из-за чего?
– Не знаю. Не захотели признаваться. Знаете, как оно бывает: сидишь пару дней и ночей в норе и в какой-то момент хочешь убить лучшего друга, потому что тот случайно задел тебя локтем.
– Мы часто сидели в норах и дольше.
– Но не в таком месте. Тут высоко, тут плохо дышится, тяжело мыслится, а когда приходит вьюга, то снаружи не видно ничего, там только тьма и вой, словно мир закончился. Обычно при патрулировании побольше происходит.
– То есть? Ты говоришь, что парни скучают?
Сержант кивнул:
– Скучают. И раздражены. Им нужно какое-то занятие, а не то они сами его найдут.
Ну да. Старая военная мудрость гласила, что нет ничего более опасного, чем солдаты, пытающиеся лично занять свободное время.
Они сошли чуть ниже, в место, где над узкой, ведущей вниз тропкой вставала на пятьдесят локтей скальная стена, и оказались лицом к лицу с Прутиком. Молодой солдат, увидев их, открыл рот и сглотнул.
Отдал честь, что выглядело довольно странно, поскольку левой рукой он держал над головой свой тяжелый щит.
– Прутик?
– Так точно, господин лейтенант!
– Что ты тут делаешь?
– Э-э-э… Ничего, господин лейтенант. Но я бы на вашем месте не стоял там, господин лейтенант.
– Потому что?
Сверху донеслось сопение.
– Прошу ко мне, господин лейтенант. Быстро. Оба.
Они встали около стражника, укрывшись под его щитом, и в тот же миг сверху посыпались ледышки. Желтые жемчужинки, отскакивая от скальной стены, падали на снег, горсточка их застучала о щит. Кеннет засмотрелся на необычное явление.
– Желтый град?
Велергорф тоже изобразил удивление:
– Понятия не имею, что это, – он почесал татуированную щеку, – но наверняка тому есть какое-то разумное объяснение, господин лейтенант.
Сверху донесся вопрос:
– Ну и что, Прутик?
Солдат взглянул на командиров с извиняющимся лицом, опустил щит и крикнул:
– Фенло выиграл!
– Ха! Я был прав! Так холодно, что и моча замерзает на лету. Ты мне должен…
Они не расслышали, что он говорит дальше, но и не было нужды. Кеннет глядел на Велергорфа и молчал.
– Ты прав, – пробормотал лейтенант наконец. – Им скучно. Начиная с завтра – двухмильные марш-броски на юг и обратно. В полной экипировке. Десятками. А сегодня вечером сделаем проверку инвентаря и оружия. Предупреди всех.

* * *

Как говорил один из его старых командиров, планы мы составляем лишь затем, чтобы потом знать, что именно не удалось. Когда они вернулись в лагерь, к Кеннету беспечным шагом, едва сдерживая зевоту, подошел Волк. Небрежно отдал честь и, указав на северную сторону перевала, отрапортовал. Лейтенант выслушал его, похлопал по спине, широко улыбнулся и исчез в одной из выкопанных в снегу ям.
Стражник развернулся и двинулся сквозь лагерь, лениво приветствуя остальных солдат. Миновал Фенло Нура, занятого пересчитыванием горки монеток, лежащих на куске шкуры, кивнул Прутику, который отчаянно оттирал снегом свой щит, махнул нескольким солдатам, утрамбовывающим снег и раскладывающим там полы палатки, на которые выгружались части военного снаряжения. Люди входили и выходили из нор, занимались делом, взбивали снежную пелену, несколько собак носилось вокруг, радостно лая. Им тоже сидение в ямах давалось нелегко.
Идиллия.
Когда солнце встало достаточно высоко, чтобы заглянуть на перевал, лейтенант вышел из снеговой норы, одетый только в штаны и кожаные сапоги. Поднял ладонь к свету, улыбнулся и медленно, не делая резких движений, уселся на брошенную в снег шкуру, подставив лицо и грудь под солнце.
Спокойствие и отдых.
В тишину вдруг ворвался звук бегущих псов, сопение, поскрипывание упряжи и свист полозьев по снегу. Полдюжины саней влетело в лагерь, разбивая невысокие сугробы и сыпля вокруг белым. Несколько солдат едва избегли столкновения. Вещи, лежавшие на шкурах, исчезли, кто-то сочно и красочно ругался, мешая вессирские и меекханские слова.
Сани остановились, а тянущие их собаки припали к земле, щеря клыки и гневно порыкивая. Из каждых саней соскочила пара человек, все с оружием в руках, но, прежде чем Стража успела потянуться за собственным, один из прибывших отбросил на спину тяжелый капюшон, открыв черные волосы и густую бороду, и рыкнул:
– Внутренняя Разведка! Олаг-хес-Бренд, Крыса третьего класса. Кто тут командует?
Кеннет широко улыбнулся, потому что мужчина все время смотрел на него:
– Я. Лейтенант Кеннет-лив-Даравит. Шестая рота Шестого полка Горной Стражи.
Неторопливо встал. При таком морозе совершать любые резкие движения – это напрашиваться на обморожение, а Андай’я всегда охотно прислушивается к таким просьбам.
– Я знаю, как тебя зовут, мне описали твой вид, лейтенант. – На бородатой физиономии на миг промелькнуло нечто вроде неудовольствия. – Я ищу славных Красных Шестерок, которые сотнями убивают бандитов и от имени Империи ведут армии варваров против самого Отца Войны. Вроде бы это вы. Вот только удивляюсь, что я въехал в этот лагерь как в курятник. Это же Горная Стража, которая спит под снегом, жрет камни и мочится льдом? Я…
Он замолчал, озадаченно поглядывая на усмешки, расцветающие на бородатых, усатых и татуированных лицах солдат.
– Проклятие, что смешного я сказал?
Кеннет медленно покачал головой:
– Слишком долго объяснять. Что тебя сюда привело? Стража не выполняет поручений Крысиной Норы. Если ты, конечно, Крыса. Да еще и третьего класса. Потому что я слышал, что от Крыс требуется умение мыслить. И, кстати сказать, если кто из твоих людей дернется слишком резко, будет мертв.
– Что?
Чернобородый заморгал и словно впервые осмотрелся. Солдаты стояли вокруг саней в свободных группках. На лицах их не отражалось ничего, кроме спокойного интереса. Ни один не держал в руках оружие.
– Лучше его послушать, Олаг. – Один из прибывших снял с лица защитный платок и медленно стянул на спину капюшон. Кеннет даже не удивился, когда это оказалась короткостриженая блондинка. – У меня между лопатками свербит как не знаю что.
– Сколько человек должна насчитывать моя рота? – Лейтенант перестал улыбаться. – А скольких ты видишь? Двадцать? Сказать честно, я и сам не знаю, где остальные. Волк?
Снежный сугроб слева от круга саней рассыпался. Четверо солдат вынырнули из-под снега, уложенные в арбалеты стрелы холодно блеснули.
– Мы нашли следы их саней сегодня на рассвете, господин лейтенант. Должно быть, они пережидали вьюгу в паре миль отсюда, ниже седловины перевала, наверняка в тех пещерах, что мы проходили. Дюжина людей, шесть саней, собаки. Два часа назад они двинулись наверх, стараясь соблюдать тишину. Час назад остановились за поворотом, ярдах в четырехстах от нас, и посовещались. Видимо, тогда они придумали этот дурацкий план. Если бы им и правда удалось поймать нас врасплох, тут бы случилась недурственная резня.
– Да, – Кеннет причмокнул, словно в нетерпении. – Как я уже говорил, вам лучше не делать никаких резких движений – по крайней мере, до тех пор, пока я не проверю, кто вы такие. Если у меня будут какие-то сомнения…
Не закончил, потому что еще один из тех, что стояли в нескольких шагах за бородачом, откинул капюшон и открыл лицо. Копна светлых волос рассыпалась по плечам, а большие голубые глаза уставились на стражника непривычно пытливо.
– Полагаю, в этом нет необходимости, лейтенант. Это я просила встретиться с тобой. Красивый шрам.
Кеннет вдруг почувствовал ужасное неудобство от того, что он полуголый стоит перед этой девушкой. Шрам, о котором она говорила, тянулся от середины левой ключицы по всей груди.
– Графиня Лайва-сон-Барен, – пробормотал он, пытаясь скрыть замешательство. – Я не ожидал снова тебя увидеть.
– Не графиня и не Лайва, – покачала головой девушка. – И ты это знаешь, лейтенант. Мать дала мне имя Онелия, но я предпочитаю зваться Нель.
– И зачем ты хотела с нами встретиться?
– Мне нужны люди, которые пойдут со мной сквозь савхорен . Во Мрак.
Кеннет окинул взглядом сопровождавших ее Крыс. Ни один не казался шокированным этим заявлением.
– Зачем же?
– Найти одну девочку.
Сопоставить факты заняло у него лишь мгновение.
– Говорят, она сгорела.
– Нет. Похоже, что нет. Мы бы об этом знали.
– Отчего мы? – Лейтенант глянул на своих людей. – Боевой дружины Крысиной Норы будет недостаточно?
– Это вы стянули ее с крюков. Это вас мой… брат привел к ней. Вы уже странствовали там, пили тамошнюю воду, дышали воздухом. Вы все еще носите след Мрака в крови. Никого лучше я не найду.
Кеннет кивнул и указал большим пальцем себе за спину:
– Мы должны следить, чтобы ахеры не перешли через этот перевал.
Чернобородый Крыса фыркнул и произнес, не скрывая сарказма:
– Ахеры, да? И сколько их намеревается его перейти?
Четвертью часа позже они стояли в месте, откуда открывался вид на север. Истинный Север, где никогда не ступала нога человека.
Лейтенант, одетый и вооруженный, указал мечом на огромный лагерь, состоящий из тысяч кожаных шатров и снежных домиков:
– Если я верно подсчитал, то как бы не все.

* * *

Дверь каюты тихо отворилась, впустив внутрь свежий воздух и мужчину в тюрбане, с лицом, спрятанным под несколькими витками ткани. На пришельце были легкие штаны, шелковая безрукавка, вышитая цветами и змеями, а предплечья его украшали два стальных браслета, глухо звякнувших, когда он сплел руки на груди и энергично поклонился. Кайлеан посчитала это странным приветствием, но сколько стран, столько и обычаев.
Ласкольник смерил его взглядом, но не ответил на приветствие, не встал и не вышел из-за широкого стола. Даже не указал на стоящий напротив стул.
Закрытое лицо не давало понять, тронула ли чужака эта нарочитая невежливость.
– Палец, – тихо обронил кхадар.
Потом поудобней расположился в кресле, свел пальцы в пирамидку и улыбнулся. Была это одна из тех улыбок, из-за которых степные бандиты, пойманные чаарданом , мочили штаны и начинали рассказывать обо всем, о чем знали. И хотя они нынче были не в степях, чаардана  формально не существовало, а этот чужак не являлся разбойником, он заметно напрягся. Браслеты его нервно звякнули.
Ласкольник продолжил:
– Просто Палец? Ничего больше? Это не слишком изысканное прозвище.
– Для меня в самый раз, генерал.
– Хорошо прошло путешествие?
– Лодкой, верхом, верблюдом и снова лодкой. Хорошо было вырваться из города.
– Понимаю. Мои люди тебя проверили. Кажешься тем, за кого себя выдаешь.
Мужчина снова чуть вздрогнул:
– В этом не было нужды.
Кайлеан легко могла представить, как Палец щурится и стискивает губы. Уж если Нийар, Кошкодур и Йанне принимались кого-то «проверять», то порой человек еще несколько месяцев просыпался в ночи от собственного крика. Вежливая улыбка не исчезла с лица Ласкольника.
– Была. Твои верительные знаки оказались в порядке. Знак Псарни, пароль, пергамент. Но знак и пергамент можно подделать, а пароль вырвать из перехваченного болью горла. Нам потребовалось некоторое время, чтобы удостовериться.
Бердеф щекотал ее сознание изнутри, готовый и напряженный. Мужчина тоже был напряжен. Она чувствовала от него легкий запах соленой воды, лошади и острый незнакомый, который наверняка происходил от того «верблюда». Но прежде всего она чувствовала пот и раздражение. Не страх – только легкое нетерпение.
Почти как и у нее самой.
Корабль. Плыли они кораблем, коггом, как звал судно капитан, выглядевший словно пират, сбежавший из-под виселицы. Кошкодур успокаивал ее, что это наверняка не пиратский корабль, поскольку он слишком велик, слишком медленен и слишком неповоротлив, чтобы догнать на море хоть кого-то. Плыли они уже почти месяц во главе небольшого флота из нескольких таких же кораблей, нанятых Империей у купцов, ходящих по Белому морю. Плыли на юг, в сторону легендарных стран, где перец, имбирь, шафран растут на каждом кусте, где нищие одеваются в шелка, а улицы вымощены золотом. Когда кхадар рассказал им тогда, в шатре на краю поля битвы, что хочет осмотреться на Юге, никто и не подумал, что окажутся они здесь, на склепанной из дерева посудине, пляшущей по волнам то вверх, то вниз. Чаардан  прошел Малые степи, где у Ласкольника и вправду оказались знакомые в каждом племени, добрались до края Травахен, и там его настигли приказы, доставленные выплюнутым из магического портала чародеем.
«Корабли ждут, – гласили приказы. – Плывите».
На борту шести кораблей было четыреста восемьдесят солдат, формально – вольного отряда, наемников, что отправились на службу к купеческой гильдии, представляющей на Дальнем Юге меекханские интересы. Чаардан  должен был присоединиться к тем людям, а Ласкольник – принять их под командование. Все это миль за сто воняло Крысиной Норой, а «наемники», несмотря на различное вооружение, щелкали каблуками и отдавали честь, словно имперская гвардия, офицеры же их носили плащи, на которых виднелись следы отпоротых знаков различия. Вроде бы все было в порядке, чаардан  продолжал служить Империи, но в воздухе вставал смрад шитых белыми нитками интриг и импровизаций.
На самом деле ничего нового.
Кхадар продолжил:
– И именно я решаю, что нужно, а что не нужно при контактах с Псарней. При последней встрече с вашими людьми я похоронил подругу.
Палец легонько кивнул:
– Я читал об этом. В рапорте. Среди Гончих есть разные Псы…
– …но все они лают за Империю. Я знаю эту пословицу. – Ласкольник перестал улыбаться. – Но я не уверен, что это до сих пор правда. Бешенство – болезнь заразная.
Агент Псарни опустил руки, а Бердеф в сознании Кайлеан напрягся, готовый к прыжку. В движении мужчины крылась неопределенная угроза. Правда, Кошкодур обыскал его с головы до пят, отобрав каждый предмет, который мог использоваться как оружие, но все они вдоволь слышали о шпионах, умеющих убивать и голыми руками.
– Мы здесь, – голос Пальца изменился и сделался более мягким и ласковым, – на границе известного мира, не развлекаемся играми между разведками, как те дураки в Империи. У нас нет для такого времени и желания. В Белом Коноверине, городе, куда в пик торгового сезона набивается четверть миллиона людей, у меня восемь, – он показал на пальцах, чтобы подчеркнуть вес своих слов, – агентов. Под рукой у каждого из них – от пяти до десяти шпионов, из которых бóльшая часть совершенно ничего не стоит. Так, какой-нибудь помощник купца или секретарь в ремесленном цеху. Во дворце у нас нет никого, как нет и в Храме Огня. Среди рабов у меня было три человека, но, после того как началось восстание, я не знаю, что с ними случилось.
Он остановился, чтобы вздохнуть.
– Я два года слал рапорты на север. Писал, что если случится новое восстание рабов, то будет оно другим, чем те, что происходили раньше. Что организовывать его станут наши люди. Я писал, что такое восстание может погрузить весь Дальний Юг в хаос, из которого тот не выйдет долгие годы. Просил повлиять на местных владык, торговлей или политически, чтобы они слегка ослабили ошейники невольникам. Меня проигнорировали, а теперь, когда все пошло ослу под хвост, они присылают прославленного генерала Ласкольника и горсточку пехоты, переодетой в наемников.
Ласкольник теперь улыбнулся иначе. Ласковей.
– У нас на севере была своя проблема, требующая решения…
– Я слышал. Верданно и Отец Войны, неплохая там…
– Ты слышал, – кхадар закрыл Гончей рот одним движением руки. – Но сколько ты понял из услышанного? Полагаешь, мы продолжим лезть в каждую авантюру в каждом месте в мире? Что мы встрянем в войну за две тысячи миль от Меекхана, когда за Амертой притаился тот старый мерзавец со своей стаей жаждущих крови волков? Мы столкнули Отца Войны на восток и поставили на его пути зависимые от нас племена. Совиннен Дирних, Аменевэ Красный и сами Фургонщики сделались нашим щитом. Бунт невольников…
– Это не обычный бунт.
– Знаю, Палец, знаю. Я тоже читал рапорты. Небось даже и написанные тобой. Падение династии, которого не случилось, религиозное безумие на улицах, резня среди… как там их… Буйволов и Тростников… довольно глупая, как по мне, поскольку теперь Коноверин утратил половину профессиональной армии. Кто правит в княжестве?
– Избранная. Пламень Агара. То есть иссарская варварка. Вроде бы вместе с отравителем, княжеской наложницей и горсточкой доверенных людей.
– А князь?
– Много дней его никто не видел. Либо мертв, либо выздоравливает.
– Храм Огня?
Кхадар незаметно превратился из командира наемников в офицера, генерала имперской армии, собирающего информацию, на основе которой станет строить свою стратегию. Произошло это настолько естественно, что агент Псарни так и продолжил отвечать на все вопросы: плавно и без пауз:
– Бóльшая часть жрецов погибла во время беспорядков, остальных она, Избранная, приказала отыскать и подвергнуть суду Агара.
Сделалось тихо, брови же Ласкольника поползли вверх в выражении вежливой заинтересованности.
– Это значит, что их бросили в Око. Они сгорели, – быстро добавил Палец.
– Армия Камбехии?
– После смерти своего князя отошла от стен города на юг.
– Командование Родов Войны?
– Аф’гемид  Соловьев погиб, аф’гемид  Буйволов был схвачен и попал в Око, аф’гемид  Тростников исчез. Бóльшая часть высших офицеров Буйволов и Тростников под арестом.
– Под арестом?
– Да. Избранная… Деана д’Кллеан не настолько фанатичная дикарка, как думалось нам сперва. Наверняка знает, что эти люди ей могут понадобиться. Освободила младших офицеров, приказала им отправиться в казармы и навести там порядок. Также приказала мобилизовать вспомогательные отряды и ускорить обучение слонов.
Кхадар кивнул.
– Как полагаешь, против кого она вооружается? Против рабов или против других княжеств?
– А какое это имеет значение?
Ласкольник улыбнулся снова:
– Большое, дружище, большое. Потому что если она думает, что Меекхан поможет ей в борьбе с рабами-меекханцами, то Избранная она там Агаром или нет, но с головой у нее не все в порядке. Кайлеан.
Девушка встала и кивнула.
– Покажи Гончей место, где он будет спать. И передай капитану, что мы идем под всеми парусами. Коноверин ждет.

Глоссарий

Важнейшие боги, персонажи, места и понятия  

ВАЖНЕЙШИЕ БОГИ

Агар Красный  
Андай’я   – Владычица Льда
Баэльта’Матран   – Праматерь богов
Венниса-от-Копья  
Галлег   – Владыка Гроз
Ганр и Аэлурди   – Близнецы Моря
Дресс   – Владычица Ветров
Кай’лл   – дочка Реагвира
Лааль Сероволосая   – Владычица Лошадей, Владычица Степей
Лавейра   – Хозяйка Урожаев, богиня, почитаемая особенно на юге континента
Майха   – Владычица Войны
Реагвир   – Господин Битв
Сетрен Бык  
Эйфра   – Госпожа Предназначения, Владычица Судьбы

СЛОВАРЬ ВАЖНЕЙШИЙ ПЕРСОНАЖЕЙ И ПОНЯТИЙ

а’Каменоэлеварренн   – собрание священных писаний и сказаний, являющихся основой религиозных и мистических ритуалов, важных для городов-государств в юго-западной части континента
Авелонея Длинный Палец   – третья среди слуг Великой Библиотеки
авендери   – «божественный сосуд», «избранные», «благословенные»; согласно общему мнению – смертные, которым во времена Войны Богов досталась честь носить в себе фрагмент души бога
ал’федри   – друзья
Амонерия   – остров сеехийцев
амри   – «домашние», высшая каста рабов в Коноверине, охватывающая невольников, обладающих особенными способностями, как то: учителей языков, врачей, музыкантов, поваров, личных слуг и пр.
анвалар   – традиционный титул предводителя Лиги Шапки
Аонэль Тамарэ из клана Вырхх   – Черная Ведьма племени гхамлаков
аувини   – «пепельные», средняя каста рабов в Коноверине, используемых для работ, требующих умений в таких ремеслах, как кузнечное дело, седельный промысел, ткачество и т. д.
аф’гемид   – титул предводителя Рода Войны
афраагра   – в традиции иссарам «место рождения»: отдельное иссарамское поселение, существующее достаточно долго, чтобы выстроить в нем постоянные дома и воспитать детей
Ахира   – главная резиденция Рода Войны, чаще всего закрытый комплекс гарнизонов и жилых домов, где обитают и тренируются коноверинские солдаты-невольники
баибру   – одно из племен морских кочевников, странствующих вдоль юго-восточного края континента
белые уверунки   – сеехийское племя с южного конца Амонерии, родное племя Йнао
Белый Коноверин   – одно из малых, хотя и богатейшее из княжеств Даэльтр’эд
Бендорет Терлеах   – один из важнейших аристократов в Понкее-Лаа, носящий титул графа; неофициальный глава Храма Реагвира в этом городе; фанатичный сторонник Владыки Битв
Братья Бесконечного Милосердия   – один из двадцати трех главнейших мужских орденов Великой Матери, главным образом занимающийся миссионерством за границами Империи
вантери   – успокаивающее лекарство
Варала из Омера   – первая княжеская наложница
васагар   – суд, Объятия Агара, традиционное самоубийство, состоящее во вхождении в Око Владыки Огня
Вегрела д’Кллеан   – первая матрона рода
Вознесение   – термин, описывающий прием мальчиков из невольников в один из Родов Войны; обычно берут только рабов из каст аувини и амри
востросцы   – одно из пустынных племен Травахена
вырвыры   – сеехийское племя
гаанех   – «скорлупа», согласно верованиям иссарам, тело, лишенное души
Ганвес х’Нарви   – Знающий, командир иссарских охранников в караване в Кан’нолет
геийв   – Язык Огня, традиционный язык, используемый аристократией и жрецами Белого Коноверина
Гуалара   – старейшая ведьма клана Удрих
гхамлаки   – сеехийское племя
Д’Артвеена   – район в Понкее-Лаа, в изрядной своей части заселенный чародеями, которые часто специализируются на магии, выходящей за рамки официально признаваемых аспектов
д’яхирры   – племя Деаны
д’рисс   – племя Ленганы
Деменайя   – Королева Рабов в Белом Коноверине
Денготааг   – Меч Реагвира, согласно Храму Реагвира – истинный меч бога, которым Владыка Битв владел во время войн с Нежеланными, на самом деле изначально лишенный самосознания фрагмент души бога, заключенный в форму меча, исполняющий функцию врат, соединяющих царство Реагвира с миром смертных
долина Дхавии   – святое место сеехийцев, полумистическая долина, укрытая в западной части Амонерии, местопребывание их племенного бога
Домах   – монах ордена Братьев Бесконечного Милосердия в Камане, товарищ Альтсина
Дурвон   – знак Сломанного Меча, стилизированный знак Храма Реагвира в Понкее-Лаа, носимый на одеждах храмовой стражи и татуированный на телах верующих фанатиков
завий   – молитва об отваге
зеарон   – молитва о контроле над гневом
зох аварей   – «дни ленты», иссарская традиция разделения ссорящихся родов, состоящая в запечатывании их домов таким образом, чтобы представители родов не встречались друг с другом
Иавва   – Приемная Дочь, спутница Малышки Канны и Йатеха
ифир   – меч средней длины с выгнутым клинком, потомок «длинного зуба»
йилла   – молитва искупления
Йнао   – сеехийская девушка, найденная в каманском порту, беглянка с миттарской галеры
к’вараси   – сеехийское племя
к’иссари   – диалект, чаще всего используемый племенами иссарам
ка’хоона   – в Амонерии группа молодых неженатых воинов, обладающих ограниченными правами наследования
Ка’элиру   – Сапфирный Меч Рода Тростника, первый среди мастеров меча Тростников
каийя   – молитва после ночи, на грядущий день
кайхи   – «грязные», низшая каста рабов в Коноверине, работающих на рудниках и плантациях, корчующих леса, возделывающих поля и пр.
Калед Он Берс   – Палец Трупа, восточный район Сак Ак Майид, считающийся одним из наиболее сухих и негостеприимных пространств пустыни Травахен
калей   – сильное возбуждающее лекарство, вызывающее зависимость
Камана   – единственный крупный город на Амонерии, где обитают торговцы и чужеземцы
Камбехия   – юго-восточный сосед Коноверина, главный торговый, политический и военный конкурент княжества
камелуури   – «забытье», термин, описывающий приостановку внутренних конфликтов, споров и родовой мести на Амонерии во время войн с внешним врагом; обычно продолжается месяц с момента, когда нападение отбито, чтобы все воины могли вернуться в родные стороны. Обычная кара за нарушение камелуури – смерть виноватого и проклятие на весь его род
Камень Пепла   – первый жрец Храма Огня
Кан’нолет   – оазис на Сак На Валла, где, согласно легендам иссарам, начал свое учение Харуда
Канайонесс   – Малышка Канна
каэри   – молитва о совете во сне
кваальцы   – одно из племен кочевников, обитающих на центре и юге Травахена, мигрируют на север и захватывают земли иссарам
кендет’х   – «дорога», шестьсот двадцать две молитвы, регулирующие этическую и религиозную систему иссарам
Керу’вельн, Носящий Мечи   – имя, которое Малышка Канна дала Йатеху
коэ   – белье народов пустыни
кхаан’с   – боевой транс, достигаемый мастерами и лучшими воинами иссарам
кхандава   – верхняя праздничная одежда иссарам для ребенка, которому исполнилось семь и который получил свое первое настоящее оружие
лаагвара   – боевые товарищи
лаагха   – товарищи по путешествию
Лабайя из Биука, Китчи-от-Улыбки, Огевра Госпожа Несчастий   – полулегендарные персонажи, связанные с мифологией Владычицы Судьбы
Лавенерес из Белого Коноверина   – князь крови, Брат Огня
Ленгана х’Леннс   – женщина из племени д’рисс, взятая женой старейшиной рода х’Леннс, охваченная ненавистью к Империи и всему, что с ней связано
Маахир   – первый среди княжеских слонов в Белом Коноверине
маввийцы   – одно из пустынных племен Травахена
Магархи   – горы на юге Травахена, отделяющие царства Даэльтр’эд от пустыни
Малуарина   – самая большая река Амонерии, делящая остров почти напополам по оси север – юг
Мама Бо   – белая слониха, глава княжеских слонов, самое важное животное в Белом Коноверине
махаальды   – одно из пустынных племен Травахена, пользующееся исключительно дурной славой
махиюри   – время испытаний, иссарский обычай, состоящий в поисках сражения до смерти, в провоцировании судьбы, игнорировании очевидных опасностей
Найвир   – монах ордена Братьев Бесконечного Милосердия в Камане, друг Альтсина
неехас   – «омовение», иссарское покаяние за малые грехи, состоящее в постах и молитвах
Ненелог из Малавериса   – скульптор, создатель изображения Придверного на клифе подле Каманы
ноасм   – домашняя одежда иссарам: свободное платье у женщин, свободные штаны и рубаха у мужчин
нуавахи   – вспомогательные отряды легкой пехоты, состоящие из лучников, пращников и метателей дротиков, рекрутированных среди погонщиков слонов и городской бедноты
обенусий   – традиционный коноверинский мимический театр, который изображает реальность в гипертрофированном и карикатурном виде
Обрар Пламенный из Камбехии   – князь, претендующий на титул Сына Огня
овейретх   – тринадцатая молитва, молитва о понимании врага
Оверийская расщелина   – бездна, лежащая в пятидесяти милях на юго-запад от Понкее-Лаа
Овийя   – хозяйка Дома Женщин в княжеском дворце в Белом Коноверине
Оглаль из Физ, Оглаль Младший   – ученые из Коноверинской Библиотеки
озеро Арайя   – крупнейшее озеро Амонерии, в которое впадает (и из которого вытекает) Малуарина
озеро Ксес   – озеро вблизи Белого Коноверина
Омалана х’Леннс   – далекая родственница Ленганы, мастер меча
Оменар Камуйарех   – переводчик
онаэв   – «молитва об одном уколе», традиционная иссарская молитва о шансе в отчаянном положении
онолед   – традиционный титул проводника и командира охранников каравана
оомны   – сеехийское племя
Оум   – племенной бог сеехийцев
Понкее-Лаа   – крупнейший город западного побережья континента, лежащий в устье Эльхаран; официально – часть княжества Фииланда, реально же, в силу экономической, военной и политической мощи, независимый город-государство
пунийцы   – одно из племен кочевников, занимающее центр и юг Травахена, мигрируют на север, в земли иссарам
ралия   – десерт, изготавливаемый из пшеницы, меда, сухофруктов и ванили
садери   – первая молитва в кендет’х; традиционно произносится в момент перелома в жизни или в исключительно важные моменты в судьбе иссарам
Сак Ад Майид   – южная часть пустыни Травахен
Сак Он Валла   – северо-восточная, каменистая часть пустыни Травахен
Самаиды   – последняя глихийская династия, управлявшая Коноверином
Самий   – княжеский погонщик слонов
Сан Лавери   – онолед, проводник каравана в Кан’нолет
сани   – «огонек», согласно верованиями иссарам, источники силы мастера меча
санкви   – длинная тяжелая сабля небольшой кривизны
Север Райя   – предводитель преступников и убийц в Камане
сех’родри   – «акт сомнения», право, позволяющее представителю племени иссарам в исключительных обстоятельствах решать, убивать ли человека, который мог бы увидеть его лицо
сивхеры   – сеехийское племя
суанари   – народный язык царств Даэльтр’эд
Сухи   – княжеский отравитель
та’чаффда   – женский вариант верхней одежды иссарам, более изукрашенной и цветной, чем мужская
тальдех   – нынче редко используемая короткая сабля с широким клинком, профилированным пером и небольшим изгибом клинка
тальхер   – короткая сабля с S-подобным клинком
Травахен   – пустыня, называемая Иссарским Проклятием
трейвикс   – система сложных клановых обычаев, охватывающая дела чести, достоинства, мести и жажды реванша как между отдельными сеехийцами, так и между племенами
тхарра   – «молитва о душе доброго человека», традиционная молитва, произносимая после смерти кого-то, кто не принадлежит к племени иссарам, но заслужил их уважение
Ургвир Малый Кулак   – член совета клана Удрих, отец Йнао
царства Даэльтр’эд   – общее название для царств, княжеств и вольных городов южного конца континента
цманея   – лекарство, замедляющее сердцебиение и сгущающее кровь
чаффда   – верхняя одежда иссарам, состоящая из нескольких – до трех – слоев материи, часто вышитой
шаваари   – сеехийское племя
Эанасса   – дочка старшего в оазисе Савандарум
Эвикиат, Великий Когир Двора  , – самый важный чиновник княжеского двора в Белом Коноверине
эйхеи   – термин, на языке Бессмертного Флота описывающий всех членов семьи – и одновременно относящийся к экипажам гигантских кораблей
Энрох   – приор монастыря Братьев Бесконечного Милосердия в Камане
эсуми   – «птенцы», группа, охватывающая мальчиков в возрасте четырнадцати – восемнадцати лет, обучаемых на воинов в ахирах Рода Соловья; в случае войны сражаются как легкая пехота или легкая кавалерия
Эурувия   – Черная Ведьма